Джосайя Бэнкрофт 
Вавилонские книги. Книга 3. Король отверженных

Вавилонские книги – 3

Звезды новой фэнтези – 

Джосайя Бэнкрофт
Вавилонские книги
Книга 3. Король отверженных

Посвящается Барберу, который покинул нас, не рассказав так много историй

Не изотрется истина, долг не исчезнет прочь,
А что забыл отец, то вспомнит сын иль дочь.
Джумет. Чашу ветра я изопью

Часть первая
Сирена

Глава первая

Некоторые люди, кажется, думают, что умеренность – это консервант, а сдержанность каким-то образом маринует душу. Они поместили бы свои бьющиеся сердца в банки из-под варенья, если бы могли. Но возникает вопрос: для чего же они себя берегут?
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Солнце, пощелкивая, поднималось по проложенным среди газовых звезд железным рельсам все выше над белым городом, Пелфией. Куполообразный потолок был безупречного небесно-голубого оттенка, за исключением тех мест, где краска облезла и показались пятна строительного раствора, похожие на рваные облака. Газовое пламя окольцевало улыбающийся лик механического светила, которое медленно шествовало над городом, оставляя за собой след из сажи. Вечером солнце опускалось в бальный зал, по виду напоминающий большое дождевое облако, – он назывался Чертог Горизонта. Помимо того что зал служил «стойлом» для солнца, он еще и сделался местом проведения частых и необузданных празднеств. Никто не удивлялся, если солнце вставало поздно, задерживаясь из-за того, что шестеренки забились конфетти, блевотиной и нижним бельем. Время от времени, когда ремонт светила особенно запаздывал, в Пелфии случалось затмение, которое могло продлиться два или три дня. В более изысканных кольцевых уделах столь затянувшаяся непредвиденная темнота легко бы спровоцировала бунт, а то и революцию. Но в Пелфии затянувшиеся периоды мрака проходили почти незамеченными, потому что никто не хотел походить на скучающего гостя, который портит веселье, зевая и спрашивая: «А вам не кажется, что час ужасно поздний? Может, пора спать?»
Король Пелфии вел себя скорее как придворный шут, а не наместник, за что его и любили – во многом так же, как чрезмерно снисходительного отца обожают непослушные отпрыски. Удел привлекал случайных туристов с далеких берегов и холмов Ура, но единственной надежной отраслью промышленности Пелфии оставалось производство тканей и сшитая из них дорогая модная одежда. Верхние уделы Башни не желали признавать, что они следуют подсказкам такого древнего и на удивление инфантильного королевства, но, несмотря на всю свою раздражающую театральность, пелфийцы знали толк в обращении с пуговицами, нитками и тафтой. Именно по этой причине пятый кольцевой удел иногда называли Гардеробной.
Но в то время как остальная часть Башни признавала только обычные четыре сезона моды, одержимые жители Пелфии каким-то образом умудрялись втиснуть пятнадцать или шестнадцать сезонов в один год. Модистки, сапожники, галантерейщики и портные постоянно соперничали, то потакая текущим увлечениям толпы, то разжигая новые. Знаменитейшие продавцы одежды и тканей вели друг с другом войну, используя витрины как оружие, пока какой-нибудь фасон выреза, подола или оттенок цвета не одерживал победу над остальными и новая модная причуда не подавляла предыдущую. И тогда население меняло краски так же быстро и равномерно, как лес осенью.
Но одержимость местных жителей внешним лоском не затрагивала улицы. Пелфийцы ужасно много мусорили. Частенько под всякими отбросами было трудно разглядеть белые булыжники мостовой. Театральные программы, носовые платки, танцевальные открытки, любовные записки, сломанные каблуки амбициозных туфель и тысячи свидетельств нежеланных чувств переполняли сточные канавы. Рано утром, когда половина города стонала от похмелья и подступающих сожалений, сотни ходов выходили из лачуг с метлами, кистями и горшками известки, чтобы закрасить граффити и ламповую копоть. Армия закабаленных уборщиков расчищала кольцевой удел от порта до площади, где хребет Башни поднимался из центра Пелфии, как шест в цирковом шатре.
Его тень падала на три древнейших сооружения в уделе: Придворный Круг, извилистую и обширную изгородь из проволоки и шелка; мюзик-холл «Вивант» – собор, казавшийся хрупким, как побелевший коралловый риф; и Колизей. Когда-то Колизей был университетом, и его толстые колонны и резные фронтоны все еще хранили следы былого. Сцены с участием философов в лавровых венках и поэтов в мантиях по-прежнему украшали высокие притолоки, хотя нижние части тел этих женщин и мужчин кто-то сбил долотом. Оставшиеся безногие фигуры походили на купальщиков, которые забрели на глубину. Вход в колоннаду, когда-то широкий, как городская площадь, уменьшили благодаря железным прутьям и решетчатой двери, никогда не остававшейся без охраны.
Внутри Колизея ликующая толпа наблюдала за двумя полуголыми мужчинами, дерущимися как псы.
Сражающиеся ходы толкали друг друга посреди ринга из красной глины. Их железные ошейники звякнули, когда они сцепились и напрягли мышцы. На трибунах, где когда-то сидели студенты, поглощенные дневной лекцией, зрители теперь потрясали бумажками со сведениями о ставках и так орали, что лица их багровели.
Роскошный балкон витал над трибунами, точно гало. Его перила, которые минуту назад пустовали, заполнили аристократы, привлеченные гулом. Они смотрели на драку, потягивая зеленоватый ликер из хрустальных бокалов и куря черные сигариллы, воняющие мокрым постельным бельем. Сороки и голуби кружили под огромным куполом, вытесненные из гнезд нарастающим шумом.
Дрожа от напряжения, пожилой ход поднял молодого противника над головой и взвалил себе на плечи, как ярмо вола. Медленно повернулся вокруг своей оси, демонстрируя трибунам поверженного соперника, который меньше десяти минут назад вышел из туннеля, стуча себя в грудь. Толпа взвыла. Пожилой ход швырнул юношу на арену, где тот подпрыгнул от удара и распластался лицом вниз.
Все зрители – кроме одного – зааплодировали, яростно и громко. Ход-победитель горделиво шествовал по арене, вскинув руки, и его лицо выражало не больше эмоций, чем капюшон палача.
Из туннелей под трибунами появилась команда служителей. Одни принялись выравнивать глину, другие потащили стонущего юношу под землю. Победителя забрали последним – подцепили за железный ошейник парой шестов и увели под ливнем записок с проигравшими ставками.
На нижнем ярусе арены человек, отказавшийся аплодировать, оглядел перила балкона, изучая лица аристократов, одетых в мундиры и смокинги. Небожители не удостоили его ответной любезности.
Как человек, находящийся в розыске, Томас Сенлин находил это пренебрежение забавным. Но те же самые реалии, которые помешали отыскать Марию, теперь скрывали от глаз удела его самого. Башня затмевала навязчивые идеи и желания мужчин и женщин с безразличием такой силы, что оно казалось целенаправленным. Чтобы исчезнуть в этой бурлящей массе, не было нужды долго прятаться или сильно меняться. Томас Сенлин вновь затерялся в толпе. Его анонимность никоим образом не пострадала от того, что объявление о награде за поимку пирата Тома Мадда включало в себя набросок гораздо более свирепого на вид мужчины с подбородком-наковальней, щеками – пушечными ядрами и пылающим, как раскаленная печь, взглядом. Возможно, комиссар Паунд был чересчур раздосадован, чтобы описать человека, который ограбил его и ускользнул, достоверно – как худого мужчину с добрыми глазами и носом, похожим на судовой руль.
Толпа хлынула с трибун в вестибюль, огромный сводчатый зал, в котором голоса и суматоха рождали не просто эхо, но громоподобный гул. У буфета, где разливалось и расплескивалось на пол мутное пиво, образовалась шумная очередь. Еще одна очередь выстроилась у будок букмекеров, где охранники в строгих черно-золотых мундирах следили за тем, чтобы в помещении не было слишком пьяных или слишком расстроенных людей. Обнаружив малейший намек на подобные излишества, охранники делали первое предупреждение прикладом винтовки и второе – штыком.
Оказавшись на мгновение в людском водовороте, Сенлин отдался праздному подслушиванию. Большая часть услышанного касалась последнего боя или следующего, но один разговор выделялся.
– Я слышал, комиссара Паунда отзывают, – сказал мужчина в жилете сливового цвета.
– Сегодня утром об этом не написали в «Грезе», – возразил его спутник.
– Держу пари, напишут завтра. «Комиссара Паунда обставил пират по имени Мадд!»
– Как же переменчива судьба!
Сенлин с трудом подавил желание поднять воротник.
Протиснувшись сквозь толпу, он перепрыгнул через растущую пивную лагуну и направился к выходу на балкон.
У подножия балконной лестницы стояла пара востроглазых охранников. Они были в одинаковых униформах, включающих золотые кушаки, сабли, пистолеты и, по-видимому, усы. Сенлин старался не смотреть на мечи у них на бедрах, когда улыбнулся и сказал:
– Привет!
Один охранник чуть скосил устремленный вперед взгляд – ровно настолько, чтобы оценить Сенлина. И, не увидев ничего заслуживающего дальнейшего разговора, отвернулся.
Сенлин сунул руку в карман сюртука, в ответ охранники на несколько дюймов вытянули клинки из ножен. С неторопливой осторожностью хирурга, осматривающего рану, Сенлин вытащил бумажник. Он достал жесткую белую карточку и банкноту в пять мин – сумму, которой когда-то было достаточно, чтобы прокормить его команду в течение шести месяцев.
– Может быть, вы передадите мою визитную карточку менеджеру клуба?
Ближайший охранник, чьи усы были закручены в две идеальные петли, взял деньги и карточку.
– С наилучшими пожеланиями, – прибавил Сенлин и подмигнул.
Охранник разорвал карточку и банкноту, повернул и снова разорвал. Бросил обрывки к ногам бывшего директора школы. Пока Сенлин смотрел на уничтоженное приношение, стражник схватил его за рукав сюртука и наполовину оторвал от плеча. А потом повторил процедуру с другим рукавом.
Не успел Сенлин сказать ни слова, как его грубо оттеснили в сторону несколько мужчин в костюмах черных и блестящих, словно горячая смола. Стражники отдали честь.
– Добрый день, сэр Вильгельм.
Не обращая на них внимания, вельможа продолжал веселую беседу со своими спутниками, которые, казалось, не замечали человека в рваном сером сюртуке.
Сенлин не впервые видел красивого герцога, но ему еще не доводилось оказаться так близко к мужчине, который увел Марию. Сенлин вообразил, как выхватывает оружие у охранника. Представил себе, как сражает герцога метким выстрелом, и тот, вскрикнув от неожиданности, зажимает смертельную рану и падает к ногам мстителя безжизненной грудой. Несомненно, убийца бы погиб через мгновение после герцога, оставив Марию дважды овдовевшей и наполовину спасенной. И это при условии, что она хочет спастись. На подобный вопрос могла ответить только она, а у Сенлина не было возможности его задать.
За столь абсурдную ситуацию следовало благодарить Сфинкса.

Три дня назад Сфинкс, не теряя времени, познакомил Сенлина с его ролью законтрактованного шпиона.
Прошло лишь несколько часов после того, как хозяин Башни продемонстрировал удивительный «Авангард», капитаном которого стала Эдит. А затем они с Сенлином отправились вниз по розовому каньону обиталища Сфинкса, через одну из сотен неразличимых дверей, в диковинную и тесную гримерную.
На стенах висели таблицы размеров. В углу стоял портновский манекен, из хлопковой кожи которого торчали ржавеющие проволочные ребра. Большую часть комнаты занимал огромный гардероб. Он дрожал и грохотал, как кипящий котел. Медные переключатели и циферблаты заполонили одну дверцу. Байрон, оленеголовый лакей Сфинкса, следил за этими приборами, внося мелкие поправки и бормоча что-то себе под нос. Сфинкс маячил в углу в длинной черной мантии, сужающейся книзу. Он был похож на пиявку с зеркалом во рту.
Сенлин едва взглянул на Сфинкса или чудной гардероб, который казался наполовину шкафом, а наполовину движителем. Способность удивляться истощилась за время, проведенное в Бездонной библиотеке, где его насильно отучили от крошки с помощью кошмаров, ловушек и кота-библиотекаря. Он еще не успел полностью осмыслить таинственное хранилище, которое показал ему Сфинкс – так называемый Мост, построенный Зодчим, чтобы поместить туда нечто неведомое и запечатать по невысказанным причинам. И это не говоря уже о потере командного поста, об опрометчивом визите в комнату Эдит и о поцелуе – столь ненасытно-страстном, что его скорее можно было ожидать от молодых людей. От всего этого он чувствовал себя не в своей тарелке.
А потом Байрон велел ему раздеться до нижнего белья.
Он неохотно подчинился, и Байрон набросился на него – целясь в горло, плечи, талию и шею – с портновской лентой, которую вытащил из кармана. С каждым новым измерением олень отбегал к шкафу, чтобы повернуть тот или иной переключатель.
Сенлин настолько увлекся этим процессом, что не сразу воспринял заявление Сфинкса о том, что он не будет путешествовать со старыми товарищами по команде на борту «Авангарда», а вместо этого отправится в Пелфию заранее и в одиночестве.
От беспокойства голос Сенлина сделался выше.
– Но почему? Мы все едем в одно и то же место, не так ли? Какая у тебя может быть причина разделять нас?
– Да перестань ты ерзать! – рявкнул Байрон, затягивая ленту на груди Сенлина.
– Мне перестать дышать? Может быть, вы мастерите для меня гроб?
– Еще нет! – сказал Байрон.
– Прекратите, вы оба. – Голос Сфинкса жужжал и потрескивал, перекрывая гудение шкафа. – Сенлин, пожалуйста, убеди меня, что ты не абсолютный дурак. Скажи мне, почему было бы ошибкой для всех вас идти в Пелфию вместе, рука об руку?
Не обращая внимания на ощупывающего его Байрона, Сенлин сказал:
– Я полагаю, так нас будет легче узнать. Мы довольно… запоминающийся отряд.
– А! Приятно видеть, что от крошки у тебя не все мозги сварились.
Олень в отчаянии заблеял:
– Ты так крутишься, что можно подумать, будто у тебя уши на бедрах!
Сенлин был слишком рассеян, чтобы ответить на колкость Байрона.
– Значит, я пойду один?
– Не драматизируй, Том! Мы будем обмениваться сообщениями каждый день, – сказал Сфинкс.
Сенлин спросил, как это произойдет, и изобретатель описал механических мотыльков, предшественников заводных бабочек, уже виденных бывшим директором школы.
– Мотыльки более примитивны; они записывают звук, но не картинку. Но для целей переписки их более чем достаточно. Байрон перехватит твои послания на борту «Авангарда», передаст всю необходимую информацию экипажу, а затем перешлет их мне. Ты будешь один лишь в телесном смысле. В духовном же мы окажемся близки, как мотылек и пламя.
– Великолепно, – пробормотал Сенлин.
– Далее, я знаю, что у тебя возникнет искушение поискать жену, особенно как только ты ощутишь неизбежное одиночество. Но послушай меня: ты не будешь прилагать никаких усилий, чтобы связаться с женой, когда…
– Если! – Сенлин вцепился в ковер босыми пальцами ног. – Если она там.
Однажды ложная надежда уже отравила его, и он твердо решил не повторять ошибок.
– Байрон, у тебя есть газета, которую я тебе дал? – спросил Сфинкс.
Олень, фыркнув, перебросил рулетку через плечо и принялся рыться в кожаной сумке. Через мгновение он достал сложенную газету и передал ее Сенлину, прежде чем отойти к панели пыхтящего шкафа.
Сенлин слабеющим голосом прочел заголовок вслух:
– «Герцог Вильгельм Гораций Пелл женится на Сирене, Марии из Исо».
Он посмотрел на дату наверху. Газете было почти семь месяцев. Он хотел читать дальше, но руки не слушались, охваченные внезапной слабостью. Газета упала, как тяжелый театральный занавес.
Перед ним был факт, и все же разум не спешил принять его. Чувство напомнило Сенлину тошнотворное смятение, которое он пережил, когда мальчишкой узнал, что ночью умер дед. Он сразу поверил, что это правда, – о случившемся рассказала мать, а она никогда не лгала. Но в тот вечер, когда ему показали тело деда, вымытое, одетое и приготовленное к поминкам, все стало правдивым в ином смысле. Верить – не то же самое, что знать.
– Она вышла замуж за графа, – пробормотал он, и у него перехватило горло от этих слов.
– Вообще-то, он герцог, – уточнил Сфинкс.
Их прервал звук, похожий на крик пикирующей птицы, который перешел из бормотания в приглушенный вопль. Казалось, он доносился из шкафа, тот дребезжал все сильнее и сильнее, его петли стучали, как зубы.
Ни Сфинкс, ни Байрон не проявили особого беспокойства. Когда тряска резко прекратилась, Байрон потянул за щеколду и открыл дверцы шкафа.
Внутри на деревянной вешалке, словно на трапеции, висела Волета Борей. Розовощекая, с шарфами и чулками на шее, она бросилась в гардеробную. Несмотря на относительно небольшой рост, Волета заполняла собой каждую комнату, в которую входила. После того как она коротко остригла темные волосы, еще сильнее стали выделяться широкие губы и ярко-фиолетовые глаза.
– Просто ужасно! – радостно воскликнула девушка. – Все случилось так чертовски быстро! Я никогда в жизни не ездила с такой скоростью! Похоже на падение, только в два раза быстрее. Я должна попробовать еще раз.
– Я же сказал тебе, Волета, это не аттракцион. Это Шкаф-Приукрашиватель, – сказал Байрон. – И ты должна ждать своей очереди на снятие мерок, а не бесноваться в моей кладовой.
Волета, не обращая внимания на то, что Сенлин наполовину раздет, заговорила с ним в возбужденном порыве:
– Эта штука соединяется с хранилищем, полным платьев, костюмов и носков, все они свисают с потолка, как летучие мыши. Там почти нет света, но есть механические руки, которые тянутся и хватают вешалки, а затем проносятся сквозь стены! – Одновременно с рассказом она передала бедняге Байрону собранную по дороге «коллекцию» одежды. – Я обещаю, капитан, прока́титесь разок – и это хмурое выражение исчезнет с вашего лица.
Волета сунула руку под блузку и вытащила из-под воротника со стороны спины черный бархатный диск. Перевернула, постучала по нему костяшками пальцев, и диск раскрылся. Волета надела получившийся цилиндр. Он сразу же упал ей на уши.
Все еще как в тумане, Сенлин протянул ей газету:
– Я ее нашел.
Волета взяла газету, сияя от волнения, но радость увяла, когда она прочитала заметку. Смутившись, девушка стянула с головы шляпу.
– Герцог? Она вышла замуж за герцога? Я не понимаю. Она твоя жена. Она не могла… я думала, что она… мне так жаль, капитан.
– Больше не капитан, – сказал Сфинкс, словно пытаясь унизить Сенлина еще более основательно.
Сенлин повернулся к Сфинксу:
– Она хотела выйти за него замуж или ее вынудили?
– Боюсь, что подслушивающие устройства и газеты могут рассказать не так уж много. Я не знаю, сказала ли Мария «да» по собственной воле или герцог ее заставил. То, что было сказано шепотом, то, что сокрыто в душе, – к этому стоит прислушиваться внимательнее. – При этих словах Сфинкс съежился, и черные одежды растеклись по полу.
Он приблизил большое, как серебряное блюдо, лицо к лицу Сенлина.
– Тогда я должен спросить ее, – решительно заявил Томас, стоя в одном белье.
– Неужели у тебя такая короткая память? Я только что сказал, ты не должен разговаривать с женой. Ты не будешь писать ей писем. Ты не будешь шпионить за ней из кустов. Ты не приблизишься к ней, ее мужу или их дому.
То, что родилось как холодная, беспомощная печаль, теперь согревало Сенлина от сердца до кончиков пальцев.
– Как ты можешь быть таким бессердечным? Неужели в тебе нет ничего человеческого? Ты ведешь себя так, словно она – каприз, нечто мимолетное. Все не так! Она женщина, чью жизнь я разрушил! Погубил своей гордыней, негодностью, себялюбием. Я найду ее. Я предложу ей помощь, если она в ней нуждается, сердце, если она его хочет, и голову, даже если она пожелает увидеть ее насаженной на пику! А ты, с твоими заговорами и контрактами, с твоей трусливой маской и заводным сердцем, – ты меня не остановишь!
Волета и Байрон застыли в наступившей тишине. Они ждали, переживет ли Том свою вспышку гнева или Сфинкс испепелит его на месте.
Наконец Сфинкс вздохнул, и вздох был похож на звон монет, падающих в канализацию. Протянув руку, Сфинкс повернул зеркало. Оно упало быстрее, чем черный саван осел на пол. Сенлин ахнул. Он узрел лицо женщины, похожее на лоскутное одеяло из металла и плоти, смуглое и морщинистое, как скорлупа грецкого ореха. Пластины из драгоценных сплавов теснились вокруг окуляра, больше подходящего для микроскопа, чем для лица древней женщины. Возможно, самым странным было то, что она не стояла, а сидела, скрестив ноги, на парящем в воздухе блюде. Сенлин поднес руку к красному свечению, исходившему от дна парящей платформы. Воздух там был тепловатым и неспокойным, как будто насыщенным электричеством, но не обжигал.
Он в изумлении посмотрел на Волету. Поймав его взгляд, она выпалила не слишком убедительно:
– О боже! Это же летающая старая карга!
– Ну что ты, Волета, – сказала Сфинкс, отодвигая медный рог, искажавший ее голос. Без фильтра тот звучал скрипуче и пронзительно, но при этом на удивление заурядно. – Единственные живые люди, которые видели мое лицо, стоят в этой комнате. Видишь ли, Томас, деловой контракт – это своего рода искусственное доверие, и только. Но мы, все четверо, уже вышли за его пределы.
– Но я не… почему я? – спросил он. – И почему Волета?
Сфинкс задумчиво потянула себя за пухлую мочку уха.
– Возможно, потому, что ты способен на раскаяние. Ничто в мире так не подталкивает к доверию, как сожаление. И я доверяю Волете, потому что она сильно напоминает меня саму…
– Мы практически близнецы, – пропищала Волета.
– …включая ее дерзкий язычок.
– Но если ты так веришь в меня, – сказал Сенлин, чье смущение граничило с гневом, – если так хорошо меня понимаешь, почему запрещаешь говорить с Марией? Конечно, ты должна знать, что раскаяния недостаточно. Если можно что-то исправить, значит нужно это сделать.
– Мое доверие к тебе, Томас, не означает, что ты иногда не ведешь себя как дурак. – Прежде чем Сенлин успел возразить, разоблаченная хозяйка Башни продолжила, летая на «подносе» над ковром туда-сюда мимо него. – Давай все обдумаем, давай поразмыслим, как может пройти твоя попытка увидеться с женой. Допустим, ты пренебрежешь моими советами, моими приказами, твоим контрактом и нашей дружбой и отправишься на поиски Марии. Допустим, тебе действительно удастся встретиться с ней, что станет немалым подвигом, потому что она замужем за популярным и очень влиятельным герцогом. По-твоему, как она отреагирует, когда перед нею возникнет муж из прошлого? – Сфинкс перестала летать, словно давая Сенлину возможность ответить, но как только он перевел дыхание, она продолжила за него: – Может быть, она обрадуется! Может быть, скажет: «О, Том! Моя любовь вернулась! Я спасена! Забери меня домой!» – Сфинкс хлопнула в ладоши – ее руки по-прежнему были в перчатках, – издевательски изображая радость. – Но может быть, она рассердится. Может быть, она заявит: «Ты! Ты разрушил мою жизнь, жалкий червяк!» – И Сфинкс погрозила ему кулаком. – Что бы это ни было, каковы бы ни были ее чувства, одно несомненно: она удивится, увидев тебя. А что делают люди, когда действительно удивлены? – Сфинкс перевела взгляд на Волету. – Что, если она выпалит твое имя, ахнет, упадет в обморок или закричит? Если герцог услышит, не будет иметь значения, от радости это или от испуга. Неужели ты думаешь, что он обрадуется тебе, своему сопернику? Если повезет, он выместит свое неудовольствие на тебе. Но если он неразумный или ревнивый мужчина, если он жесток, не выместит ли он это самое неудовольствие и на ней?
Сенлин нахмурился, не зная, как спорить с логикой Сфинкса. По крайней мере, пока не зная.
– Что ты предлагаешь?
– Волета поговорит с Марией от твоего имени. – Сфинкс махнула рукой в сторону девушки. – Волета может носить платья. Она может реверансами проложить путь в высшее общество. Я полагаю, ее станут приглашать на вечеринки, куда ходят герцог и герцогиня. Она дождется подходящей минуты, а когда настанет время – украдкой задаст вопрос.
– Я не хочу, чтобы Волета занималась моими грязными… – начал Сенлин, но Волета перебила его:
– Я сделаю это.
– Подожди минутку. Ты не знаешь, на что подписываешься. Это опасно? – спросил Сенлин.
– Конечно опасно! – Сфинкс рассмеялась. – Большинство настоящих поступков таковы. Но она будет не одна. Я посылаю с ней амазонку.
Сенлин не сомневался, что Ирен защитит Волету ценой собственной жизни, но речь по-прежнему шла о единственном защитнике. Что предпримет амазонка, если герцог, флот или весь кольцевой удел обратятся против них?
– Я не могу допустить, чтобы они рисковали собственными шкурами из-за моих ошибок. Мы должны придумать что-то…
– Вы больше не капитан, – сказала Волета. Она произнесла это без злобы, но все равно слова больно задели. – Вы больше не можете приказывать, мистер Том. Итак. Я хочу поехать в Пелфию.
– Вечеринки там просто великолепны! – сказал Байрон, радостно тряхнув рогами. Он помог Сенлину надеть новую рубашку с белым воротничком. – Люди ужасны, но вечеринки прекрасны. Я прочитал сотни историй: вальсы, музыка, закуски, остроты…
– Мне это не нужно! – отрезала Волета. – Мне плевать на танцы, жратву и этикет-шметикет! Я иду, потому что этот человек спас мне жизнь. Он спас жизнь моему брату. Так что теперь моя очередь быть… хорошей, или кем мы теперь заделались. – Она повернулась к Сенлину. – Обещаю, я верну ее.
– Это невероятно храбро и самоотверженно и… спасибо. – Сенлин слишком хорошо знал девушку, чтобы думать, будто ее можно отговорить от выбранного пути. – Но, Волета, пожалуйста, ты должна быть честна с ней. Расскажи все. Расскажи о воровстве, пиратстве и кровопролитии. Расскажи о голоде, о пристрастии к крошке и… обо всем этом.
– Обо всем? – переспросила Волета, вновь делая шляпу плоской. – А что я должна сказать? «Привет! Вы меня не знаете, но ваш бывший муж прислал меня поведать вам, какой он теперь ужасный человек. Просто подонок! Но он хочет вас вернуть. О да, очень хочет! Стойте, мадам, куда это вы?» – Она раскрыла шляпу ударом кулака. – Непростое дельце, мистер Том.
Сенлин сунул руки в рукава сюртука, который протянул ему Байрон. Тот идеально подошел. Странно было снова надеть новый, сшитый на заказ костюм. Он посмотрел на свои покрытые шрамами и обветренные руки, торчащие из безупречно чистых манжет. Возникло ощущение, будто его сшили из двух разных человек.
– Мария должна знать, на что подписывается. – Он попытался засунуть руки в карманы, но обнаружил, что они зашиты. – Я не стану ее обманывать. Не буду притворяться, что я тот человек, за которого она вышла замуж. Я думаю, что не полностью погублен, или, по крайней мере, не безнадежен, и, возможно, мы еще можем вернуться домой, но если она счастлива в новой жизни, я не стану для нее помехой.
Не зная, что ответить на это искреннее заявление, Волета попыталась сделать реверанс. Она согнула ноги в коленях, резко опустила голову и вскочила, как пружина.
– Что это было? – в ужасе завопил Байрон. – Ты что, кобыла, которая выпрашивает яблоко?
– Позже у нас будет достаточно времени, чтобы попрактиковаться в реверансах, – вмешалась Сфинкс, прежде чем Волета успела возразить. – Теперь, когда ваши дела улажены, я хотела бы обсудить свои.
– Полагаю, это связано с Люком Маратом, – сказал Сенлин.
– Подозреваю, что так и есть. Кто-то уничтожает моих шпионов, моих бабочек. Точнее, кто-то внутри Колизея. Там местные жители развлекаются, наблюдая, как ходы истекают кровью.
– Похоже, они очень милые люди, – заметила Волета.
– Это именно та разновидность несправедливости, которая объединяет ходов на стороне Марата. Дело не в том, что Марат действительно против кровопролития, он просто предпочитает, чтобы кровь проливалась во благо его собственного замысла. Замешан он в этом или нет, ясно одно: кто-то не хочет, чтобы я знала, что происходит в Колизее.
– Но если это не Марат, если тебя ослепляют местные – что им скрывать?
– А! Теперь ты задаешь правильные вопросы. Я знала, что из тебя выйдет отличный шпион, Том. Есть еще одна вещь, которую вам следует знать. Колизеем управляет Клуб, членом которого, как ты помнишь, является герцог Вильгельм. Так что твое расследование, вероятно, вынудит тебя с ним пересечься. Но ты сделаешь все возможное, чтобы избежать этой встречи.
– Для такого большого места Башня иногда кажется ужасно маленькой, – сказал Сенлин с кислой улыбкой.
– «Маленькой», – говорит он. Маленькой! – Палочка, которую Сфинкс сжимала, начала плеваться и искриться, как молодая ветка в огне. – Если угодно, я могу отправить тебя в удел Тейн, где сотня винтовок исчезла из запертой оружейной комнаты. Или в удел Яфет, где недавно обрушилась улица, очевидно, по причине туннеля, который рыли в неположенном месте. Или в Баннер-Вик, где за последний месяц сгорели две библиотеки. Верфи в Морике неоднократно подвергались саботажу. Может быть, мне послать тебя туда? – Ее голос поднялся до крика. – Я решила отправить тебя в Пелфию, потому что у нас там общие интересы. Но мое милосердие и судьба – разные вещи. А верить в то, что Башня маленькая, может только маленький человек.
Искренне принимая выговор, Сенлин поднял руки в знак капитуляции.
– Прости. Это были легкомысленные слова.
Извинение успокоило старуху. Яркая искра исчезла с кончика ее палочки. Она вытащила что-то похожее на маленький шарик изнутри перчатки. Она протянула медный катышек Сенлину, который с ужасом увидел, как тот отрастил восемь ножек и описал круг по ее раскрытой ладони. Сфинкс поцокала языком, покачала головой и постучала по механическому арахниду пальцем. Паук снова свернулся клубочком.
– Проглоти это.
– Ты же не серьезно, – сказал Сенлин.
Сфинкс указала на Волету, чей рот уже приоткрылся.
– Юная леди, если скажете хоть слово, то сами съедите его. Послушай, Томас, это совершенно безвредно. Он поможет нам найти тебя, если потеряешься. Считай, что это страховочный трос, как у воздухоплавателей. – Сфинкс снова протянула ему свернувшегося клубочком паука. – Или, если предпочитаешь, я попрошу Фердинанда помочь с введением его внутрь?
Сенлин взял «пилюлю», положил на язык и проглотил с легкой дрожью.
– Вот и славно. Это ведь не так уж и плохо, правда? – Она взяла с подноса кожаный бумажник и протянула ему. Открыв, Сенлин обнаружил толстую пачку двадцатиминных банкнот. – Будешь представляться боскопским туристом, бухгалтером по имени Сирил Пинфилд.
– Сирил! – Волета рассмеялась.
– Нам придется поработать и над твоим смехом, – заметил Байрон.
– Подлинные? – спросил Сенлин.
– Конечно подлинные. Они понадобятся для ночлега, еды и взяток. Если обнаружишь, что у тебя кончаются деньги, дай знать Байрону. Мы всегда можем напечатать больше.
– Подлинные! – с усмешкой повторил Сенлин.
– Тебя ищет множество людей, но очень немногие могут узнать с первого взгляда. Не броди где попало. Держись Колизея и своей комнаты.
Сенлин кивнул и сунул бумажник во внутренний карман.
– А что будет делать капитан Уинтерс, пока я на задании?
– Доставит Волету и Ирен, а затем заберет копию «Внучки Зодчего», принадлежащую уделу. Я хочу вернуть картину до того, как Люк Марат доберется до нее. Если, конечно, он этого еще не сделал. А теперь, как только будешь готов, Байрон отведет тебя в конюшню, и ты отправишься в путь.
– Конюшня? Подожди, я должен уехать сегодня вечером?
– Как можно скорее.
Сенлин пригладил седеющие виски:
– Значит, надо попрощаться.
– Нет времени. Я тебе гарантирую, что Марат не позволяет чувствам замедлить его хоть на секунду. Кроме того, вы все скоро снова увидите друг друга.
– Но чем может навредить прощание с…
Сфинкс перебила его, продемонстрировав в улыбке зубы из драгоценных камней.
– Ты уже достаточно насмотрелся на Эдит Уинтерс – верно, Том?
Сенлин, внезапно почувствовав себя прозрачным, закрыл рот.

Глава вторая

Одиночки на вечеринках безвредны. Это симпатичные люди, которые стоят по углам с приятным выражением лица. Но есть среди них такие, кто подобен одуванчикам на газоне. Они стонут у каминных полок, хандрят на диванах и дуются из-за чаш для пунша, ожидая, что их спросят: «С вами все в порядке? У вас такой грустный вид». «Одуванчики» могут задержаться на несколько часов, если им позволить. И пожалуй, единственное, что способно их изгнать, – это счастье других людей.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Персонал пелфийского отеля «Бон Ройял» счел гостя из номера триста пятьдесят шесть типом с причудами.
Приехав три дня назад, он сразу же запросил десятки газет – старых газет, – которые пришлось добывать из архива «Ежедневной грезы» за определенную плату. Впрочем, гость выплатил без малейших колебаний гонорар архивариусу и чаевые носильщику, вынужденному пробежать трусцой полмили до редакции.
Еще более странным показалось, что постоялец из номера триста пятьдесят шесть никуда не пошел, кроме как на полуденные бои в Колизее, – и даже туда отправился в мрачном настроении, словно горничная, собравшаяся чистить засорившийся слив. Гость вернулся в гостиницу, как только закончились первые сражения, кивнул консьержу и поднялся к себе. Он не пил аперитива в баре, не участвовал в вечернем пении, не играл в карты в гостиной с другими туристами. Он убежал в свою комнату и покинул ее только на следующее утро. Персонал не мог не удивляться тому, чем долговязый отшельник занимался весь день и всю ночь. Уборщицы, которые обычно весьма хорошо разгадывали тайны, сообщили, что, кроме стопок газет, в его комнате не было никаких загадок. В мусорном ведре не нашлось пустых бутылок из-под джина, под матрасом – похабных рукописей, на ковре – приколотых карт сокровищ или пятен крови. Но больше всего в постояльце из номера триста пятьдесят шесть их озадачило то, что у него, по-видимому, было только три сюртука, одинакового унылого оттенка серого.
Все дамы сошлись на том, что он некрасив. Черты его лица были слишком суровы, а конечности слишком длинны, чтобы гостя можно было назвать красивым. Но что-то в его манере держаться все-таки привлекало – возможно, только потому, что она была очень необычной для пелфийских мужчин. Он никогда не возился с волосами и не прихорашивался на людях, никогда не принимал позы в дверях или у подножия лестницы, блокируя движение только для того, чтобы привлечь внимание. Нет, долговязый постоялец был вежлив со всеми, ни к кому не проявлял интереса и давал чаевые, как человек, которого ведут на виселицу.
Персонал отеля не мог не сердиться из-за того, что постоялец не попробовал ни один пелфийский кулинарный изыск. Кольцевой удел славился пекарнями и кафе – швейцары и лифтеры неоднократно и без повода обращали внимание постояльца на этот факт. Не проявил он интереса и к богатой культуре Пелфии. Насколько можно было судить, гость не посетил ни одного торжества, концерта, спектакля или бурлеска. Он обедал у себя в номере, читал старые газеты и ходил на полуденные бои.
Консьерж, мистер Алоизиус Сталл, в конце концов был вынужден утихомирить своих подручных-сплетников, сказав: «Оставьте мистера Пинфилда в покое. Он боскоп», – что было одновременно неприятным и очень полным разъяснением.
Боскопы населяли семнадцатый удел, Боскопию. Среди пестрой флоры Башни боскопы казались скучным маленьким видом грибов. Идеальной вечеринкой для боскопа была та, на которую никто не пришел и которая заканчивалась рано, когда хозяин ложился спать – ну кто бы мог подумать – с собственной женой.
Действительно, именно поэтому Сфинкс выбрала такую маскировку для Сенлина. Ни один пелфиец, увидев боскопа, не подумал бы, что перед ним пират, грабитель или шпион.
На третий вечер после приезда Сенлин открыл коробку из-под сигар, которую Сфинкс приготовила для него, и достал сигару. Он снял тонкую обертку из табачного листа и обнажил металлическую трубку, продырявленную, как солонка, с одного конца. Он покрутил корпус, пока тот не щелкнул, а затем заговорил в устройство низким, чистым голосом.
– Девятое июля, шесть тридцать пять вечера. Сегодня я в третий раз посетил Колизей.
Сенлин расхаживал по комнате, пока начитывал отчет. Сфинкс настояла, чтобы жилище было скромным ради маскировки – боскоп-бухгалтер не снял бы люкс. И все же этот «одноместный номер» не выглядел ни маленьким, ни скромным. Каждая комната в «Бон Ройяле» превосходила его апартаменты на борту «Каменного облака», хотя роскошь была потрачена впустую. Великолепная кровать с четырьмя столбиками заслуживала молодоженов, а не страдающего бессонницей шпиона, который дремал поверх одеяла, не раздеваясь.
– Я снова попытался попасть на балкон, но мне… решительно отказали. Для протокола: охранник, который порвал мою банкноту, не дал квитанции. У меня еще никогда не отказывались брать взятку. Не знаю, вдохновляет это или пугает. Одно можно сказать наверняка: охрана Клуба надежна, как хватка клеща.
Его взгляд задержался на раскрытой газете, лежавшей на бюро.
– Я думаю, что видел с трибун все, что оттуда можно увидеть.
Взяв газету, датированную третьим декабря, он скользнул взглядом по заголовку, который читал много раз за последние дни: «ГЕРЦОГИНЯ ПЕЛЛ ОТМЕНЯЕТ ЗИМНИЕ КОНЦЕРТЫ – ИСТОЧНИК НАМЕКАЕТ НА СКРЫТЫЙ НЕДУГ». Он прищурился, разглядывая сопутствующее изображение: гравюру женщины, сидящей за роялем, похожим на огромного черного кита. Ее голова была запрокинута. Руки – выпрямлены, как у сомнамбулы. Она словно бы слилась с музыкой в экстазе.
Сенлин уронил газету и откашлялся.
– Я начинаю подозревать, что сражения подстроены или, возможно, разыгрываются по сценарию. Что-то в манере драки этих мужчин меня не устраивает. Удары слишком регулярны, схватка слишком живописна.
Сенлин подумал о собственном опыте кратких, жестоких и хаотических схваток, которые можно было назвать как угодно, но только не «изящными и последовательными».
– Если сражения и впрямь нечестные, публика, похоже, не в курсе. Я никогда не видел, чтобы делали так много ставок. Но думаю, мы можем исключить идею о том, что Колизей используется для обучения ходов. Если, конечно, Марат не намерен сражаться, разыгрывая сценки. Думаю, все это предприятие существует для того, чтобы набить карманы людей наверху. Возможно, они не хотят, чтобы Сфинкс узнал, как кто-то богатеет за счет его рабочей силы.
Помолчав, он решил не упоминать о том, что видел герцога Вильгельма Горация Пелла.
– Завтра я попытаюсь дать бо́льшую взятку охранникам клуба… Если не удастся, могу попробовать выпрыгнуть на арену. Разве что у вас есть идея получше. Конец доклада.
Сенлин повернул головку во второй раз, и цилиндр заизвивался в его ладони. Устройство развернуло пару тонких, раскрашенных крыльев. Шесть тонких медных ножек высунулись из грудной клетки, и закругленная голова заводного мотылька начала вращаться, осматривая обстановку.
Сенлин открыл сначала занавески, затем стеклянные двери на маленький балкон, и его встретил взрыв шума. Галерея на третьем этаже напротив его гостиничного номера была переполнена гостями. Многие на вечеринке были в масках и размахивали бокалами с шампанским так неистово, что оно выплескивалось на улицу. Прохожие кричали на них: одни в насмешку, другие в знак солидарности.
Его заметила женщина в вечернем платье. Она сдвинула черную маску на лоб, чтобы получше разглядеть его или, возможно, желая показать себя. Незнакомка была красивой, но стареющей, и ее лицо покрывал слой косметики. Она послала ему воздушный поцелуй. Он не поймал.
– Я нашел в комнате мотылька, – сообщил Сенлин, и в доказательство слов записывающее устройство Сфинкса выпорхнуло из его рук в пропасть между зданиями.
Хлопая в ладоши от восторга, женщина смотрела, как мотылек, кружась, поднялся к небу, усыпанному газовыми звездами. Затем она резко наклонилась вперед, и ее вырвало через перила балкона.
Ночью и сверху было легче разглядеть любопытнейшую особенность города. Гладь булыжных мостовых Пелфии то и дело прерывалась кварцевыми дисками, каждый размером с дно бочки. Диски слабо светились, как свечи за экраном из вощеной бумаги. Около дюжины таких кругов испещряли каждый квартал, хотя и без отчетливой закономерности. Сенлин подумал, что это, возможно, крышки люков или окна в подземное пространство, но, заглянув днем сквозь желтоватое свечение, не смог ничего разглядеть в туманном свете.
Справившись с минутным любопытством, Сенлин закрыл стеклянные двери и вернулся к газетам.
В самом начале своих изысканий Сенлин прочитал несколько сообщений о все более неуклюжих попытках комиссара Паунда задержать человека, который украл картину из Купален, находившихся под протекторатом Пелфии. Газета описывала преступника как «туриста с темным прошлым по имени Томас Синленд, чье охотное превращение в ужасного пирата Мадда свидетельствует об исключительном и злом гении». Сенлин удивился, прочитав одну заметку, в которой он упоминался как «преступный вдохновитель», а в другой – как «драчун с дурной репутацией». Многочисленные передовицы описывали комиссара Паунда как человека, одержимого собственной неудачей, – Сенлин мог лишь с грустью ему посочувствовать.
Но не собственная скандальная репутация и не погоня Паунда за ним пробудили в Сенлине живой интерес к местным газетенкам. Дело было в том, что история Марии разворачивалась на страницах светской хроники. Чаще всего о ней рассказывал репортер «Ежедневной грезы» по имени Орен Робинсон. За несколько месяцев он написал около двух десятков статей о Марии. Робинсон также был ответственен за придумывание ее сценического имени – Сирена. О том, что она когда-то была замужем за преступником «Томасом Синлендом», никто не упоминал.
Робинсон был бесстыдным сплетником и болтливым резонером, но писал достаточно хорошо, и Сенлин считал, что его рассказ не лишен хотя бы крупицы истины. По словам Робинсона, история Марии началась с того, что герцог Вильгельм Г. Пелл обнаружил ее в Купальнях и спас от нищеты и разорения.
Знакомство Марии с обществом Пелфии состоялось на званом вечере по случаю окончания лета у герцогини Достлер.

«Ежедневная греза» 
ПОСЛЕДНЯЯ КАТАСТРОФА ГЕРЦОГИНИ «Д»
19 августа 

…герцог Вильгельм Гораций Пелл присутствовал сегодня вечером, вернувшись с летнего отдыха в Купальнях. Он привел с собой спутницу, которая, казалось, никогда в жизни не смотрелась в зеркало. Сколько бы ни заверял герцог, что ему случилось изловить в Купальнях леди редких достоинств, ее платье оттенка гангрены на терминальной стадии выглядело так, словно его скроили из мешка для лука. Если бы ее лицо не прельщало миловидностью, я бы подумал, что герцог втянул нас всех в какой-то безвкусный розыгрыш.
Как ни скромен был наряд провинциалки, во всех остальных смыслах она вела себя смело. Она представилась как «Мария, просто Мария», пока герцог еще не успел перевести дух. Потом она потрясла мою руку, как ручку водяной колонки.
Не думаю, что я когда-либо встречал женщину, в большей степени наделенную необоснованной самоуверенностью. В поисках безобидной темы для разговора я спросил, что она думает о приглашенном квартете. Она принялась оценивать каждого музыканта, одного за другим, до некоторой степени вдаваясь в детали. (Я не стану порочить бедных музыкантов, пересказывая ее любительские выводы, но и не могу найти в своем сердце смелости защищать игру на трубе г-на А. Молинье, который прикладывается к бутылке чаще, чем щеголь касается полей шляпы.) Когда компаньонка герцога в заключение заметила, что священный гимн нашего удела звучит немного похоже на «пса, вспугнувшего стаю гусей», герцог чуть не подавился инжиром.
Не представляю себе, что мы снова увидим мадам «Марию, просто Марию».

Сенлин улыбнулся, вообразив, как Мария сбивает спесь с надутого репортера. В конце концов, она достаточно отточила этот самый навык на одном напыщенном директоре школы.
Пока она шокировала газетчиков, он пытался скрыться в Купальнях, не выделяться из толпы и выглядеть безобидным. Он искал спасения через анонимность. Она – через отличие. Он не мог не задаться вопросом, не было ли ее решение более мудрым.
И ей не потребовалось много времени, чтобы привлечь внимание прессы.

«Ежедневная греза» 
ЕЖЕНЕДЕЛЬНАЯ ПОРКА ГЕРЦОГИНИ РОКФОРД
22 августа 

…теперь с неожиданным благоговением я должен доложить о появлении неприукрашенного эскорта герцога Вильгельма Пелла, Марии (уже не «просто»). Она не только вернулась, но и отличилась превосходным образом. Осмелюсь сказать, она мне нравится. Осмелюсь предположить, что вам она тоже понравится.
Как и предполагалось ранее (улитки пахли грязными носками, говорю вам), вечеринка герцогини Рокфорд началась не очень хорошо, и к девяти часам гости уже толпились у выходов. Даже самые заискивающие друзья выдумывали предлоги – прозрачные, как выпущенные кем-то ветры, – чтобы уйти. Без сомнения, они надеялись успеть на поздний бой или ранний бурлеск, но не хотели ранить чувства почтенной старой дамы – точнее, останки чувств, что плавали в ее сердце, похожем на чашу для пунша. Даже нефабричный джин Рокфордов не мог предотвратить этот исход.
Посреди всеобщего бегства к дверям Мария без приглашения села за рояль герцогини и начала играть.
Я бы не назвал это «игрой», потому что слово вызывает в воображении несерьезность, легкомыслие, которого не было в ее исполнении. Она втянула пианино в любовную ссору, спор, который намеревалась выиграть. А потом, после того как Мария всех нас привязала к струнам своего инструмента, она разомкнула уста и запела.
Увы всем вам, кто не присутствовал, ибо теперь вы должны полагаться на тихие ноты моих справедливых слов, чтобы приобщиться к сверхъестественному феномену, который прозвучал в тех комнатах. Если ее игра была ссорой, то голос – совершенным примирением. Она пела, как сирена.
Ее голос выманил дезертиров из гардеробной. Заставил мужчин отказаться от своих извинений, а женщин – от прощальных поцелуев. Они слетелись к этой сирене, как обреченные моряки, и корабль нашего вечера понесся навстречу ее песне.

Хотя Сенлин не удивился, обнаружив, что люди так обожают ее игру, было странно видеть, как другой мужчина столь поэтично восхищается ею. Вскоре после выступления на вечеринке у герцогини Рокфорд Марию пригласили на празднование дня рождения маркиза Жана Кламона. Комментируя этот официальный дебют, Орен Робинсон писал: «Попомните мои слова, если Сирена завтра сыграет в „Виванте“, придется построить пятый балкон, чтобы разместить ее поклонников». Сенлин понял, что это немалый комплимент: «Вивант» был лучшим зрелищем в городе зрелищ.
Правильные люди обратили внимание на талант Марии, и в считаные дни она превратилась из безвкусного ничтожества в законодательницу мод. По словам Робинсона, она в одиночку популяризировала талию в стиле ампир. «Она выглядит, – заметил Робинсон, описывая третье выступление, – как рыжеволосый призрак в белой ночной рубашке. Вместо того чтобы попытаться обуздать шевелюру и воздвигнуть одно из замысловатых архитектурных сооружений, ныне популярных у пожилых и уродливых, она позволяет локонам висеть, путаться и метаться, как им заблагорассудится, что лишь усиливает драматичность ее лихорадочного поведения». На самом деле, слава Марии была настолько велика, что про нее поставили пьесу под названием «Сказка о Сирене», которая якобы была подлинной и подтвержденной историей ее жизни.
Затем, в декабре, тон заголовков снова изменился. Словами, которые набирали жирным шрифтом, были уже не «восторг», «гениальность» и «чудо», но «смятение», «загадка» и «катастрофа». В одночасье Сирена исчезла из поля зрения публики.
Она стала предметом бесконечных сплетен, которые варьировались от безобидных до безумных. Некоторые предполагали, что она сорвала голос и, онемев, превратилась в буйнопомешанную. Другие утверждали, что она стала жертвой отравления, вероятно совершенного ревнивым соперником, чью славу Мария затмила. Ни одна выдумка не подтвердилась, в особенности герцогом Вильгельмом. Он запер Марию в своем доме, задернул все занавески, убрал бо́льшую часть прислуги и выставил охрану у всех окон и дверей. Затем, без дальнейших объяснений, он отправился на охоту на крупную дичь в южные равнины Ура, где пробыл почти четыре месяца.
Только вернувшись, герцог признался прессе, что в декабре Марию поразила ужасная и заразная болезнь, от которой она умирала. Королевский врач, доктор Эдмонд Роулинс, которому поручили ухаживать за ней в отсутствие герцога, подтвердил сей факт и добавил, что недуг настиг ее еще в прежней жизни. Герцог, как потом выяснилось, охотился не за дичью, а за лекарством, и нашел его на вершине горы на краю мира, где на самом пороге ночи жил древний отшельник.
Отшельник был так тронут рассказом герцога, что дал ему кошелек с пылью, собранной в кратере упавшей звезды. Отшельник обещал, что пыль вылечит все, кроме смерти. И каким-то чудом, как объявил королевский врач, именно это и произошло. Мария скоро поправилась и в конце весны вернулась к общественной жизни. Согласно отчетам «Ежедневной грезы», она ничуть не изменилась.
Сенлин счел историю о поисках герцогом лекарства неправдоподобной. Впрочем, предположил он, вполне вероятно, что Мария действительно заболела, а герцог где-то нашел лекарство и только преувеличил подробности. Такое возможно.
Но еще возможно, если окинуть случившееся более циничным взглядом, что Мария отказалась играть. Может статься, она пыталась сбежать или чем-то рассердила герцога. Судя по тому, что было известно Сенлину, он вполне мог запереть ее в доме в наказание, а потом отправиться стрелять слонов.
Сенлин ничего так не хотел, как прочитать историю Марии, изложенную ее собственными словами, или, по крайней мере, получить прямую цитату из ее заявления о том, что она в безопасности, счастлива и свободна.
Единственное длинное интервью, которое он отыскал среди кип газет, касалось той самой ночи, когда она устроила аншлаг в «Виванте», за несколько месяцев до уединения.
Именно в эту ночь, как позже утверждал Орен Робинсон, Сирена закрепила свою славу.

«Ежедневная греза» 
ИНТЕРВЬЮ С СИРЕНОЙ
29 сентября 

Ниже приводится эксклюзивное интервью с мадам Марией (ММ), проведенное после ее дебютного выступления в «Виванте». Оно состоялось в ее гримерной и в компании герцога Вильгельма Г. Пелла (ВГП). Все цитаты настолько точны, насколько это в моих силах. 
ОР: Поздравляю с выступлением, мадам Сирена. Это было одно из самых волнующих открытий, которые я видел в «Виванте» за многие годы.
ММ: Спасибо. Я наслаждалась от души.
ОР: Скажите мне, каково это – играть перед пятью тысячами самых уважаемых и культурных людей Пелфии?
ММ: Ну, конечно, я не думала об этом, пока выступала. Музыка подобна романтической повести; ничто так не портит настроение, как чрезмерная осознанность.
ВГП: О, дорогая.
ММ: Я хочу сказать, что старалась играть так же естественно, как играла бы для друзей, дома.
ОР: Напомните нам, что это за место?
ММ: Приморский город под названием Исо.
ОР: Тогда мое прозвище для вас еще более уместно, чем я думал! И вы были подающей надежды звездой этого скромного рыбацкого городка, я полагаю?
ММ: Я бы не назвала себя звездой.
ВГП: Вы слишком скромничаете, моя дорогая.
ММ: Я полагаю, что была настолько знаменита, насколько это возможно среди друзей.
ОР: Осмелюсь предположить, что здесь мы можем более полно оценить ваши таланты. Не могли бы вы рассказать немного о вашей музыкальной философии?
ММ: Ну, я заметила здесь тенденцию, которая толкает композиторов и музыкантов, в частности, к своего рода святой скуке. Кто сказал, что музыка должна быть такой серьезной вещью? Я нахожу музыкантов, которые просто перебирают ноты, как музыкальная шкатулка, ужасно скучными. Песни эмоциональны. Пусть лучше игра будет полна искренних ошибок, чем безжизненного совершенства.
ОР: Значит, вы придерживаетесь сентиментализма?
ММ: Я играю с чувством, если вы спрашиваете об этом. Я не валяюсь на скамье перед инструментом, как выброшенная на берег рыба.
ВГП: Спокойно, дорогая.
ОР: Не хотите ли немного поговорить о том, как вы познакомились с герцогом?
ММ: Это было на вечеринке в Купальнях.
ОР: Да? Не могли бы вы уточнить? Побалуйте нас, может быть, маленьким анекдотом?
ВГП: Право слово, Орен, это дерзкий вопрос, но так как он соответствует духу вечера, отвечу дерзким заявлением. Я попросил Сирену выйти за меня замуж, и она согласилась.
ММ: Марию.
ОР: Ну это же знаменательный день! Вы договорились о дате? Какова будет тема? Вы выбрали свой цветок? Цвет? Вы…
ВГП: Нет, нет, все это будет в официальном объявлении на следующей неделе. Я просто не мог ждать. Эта новость всю ночь не давала мне покоя.
ОР: Я не могу себе представить, как трудно было скрывать такое! Мадам Мария, откройтесь – каким было ваше «да»?
ММ: Полагаю, обычным.
ВГП: Мы действительно должны закончить на этом, Орен. Мне было очень приятно поговорить с тобой. Приходи как-нибудь в клуб. Я буду обращаться с тобой по-королевски.
ОР: О, благодарю, ваша светлость. Я полагаюсь на ваше слово. И спасибо вам, мадам Сирена, за ваше время и замечательное выступление. Вы смешали все чувства в моей душе.
ММ: Рада быть вашей скромной ложкой-мешалкой.
Нет нужды говорить, мои верные читатели, что это новость недели, принесенная вам Ореном Робинсоном, который нашел Сирену, дал ей имя и заставил полюбить ее. 

Хотя Сенлин уже читал это раньше, сердце его сжалось и забилось в ритме барабанной дроби. Он снова просмотрел последующие статьи, в которых описывались тщательно продуманные свадебные планы, включая специально заказанный оркестр с чудовищным названием «От присоединенья к объединенью». Он прочел все о зрелищной церемонии бракосочетания, включая парад, который охватил весь удел, и выпуск сотни парящих светильников, которые загорелись, столкнувшись со звездами удела, и их пылающие обломки посыпались на город, вызвав всеобщий переполох. Медовый месяц был не менее роскошным. Герцог зафрахтовал круизное судно под названием «Астра Титаника» – единолично, чтобы насладиться уединением с новобрачной, чему репортеры откровенно завидовали. Корабль летал вокруг Башни десять дней, и Робинсон, описывая это путешествие, дерзко отметил, что «герцог сотню раз прошел мимо всевозможных гаваней, не в силах выбраться из одной».
Сквозь балконное стекло Сенлин услышал смех города.

Глава третья

Башня – это пестик, трудящийся над содержимым земляной ступы. Он превращает в пыль кости, состояния, королей, любовь, молодость и красоту. Такова его единственная цель – раздавить.
Так что нет, я не откажусь от своего однозвездочного обзора песочного печенья кафе «Сотто». Мне жаль, что пекарь впал в отчаяние и готов покончить с собой, но, по крайней мере, теперь он знает, что я чувствовал после того, как съел его жалкие галеты.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Чтение о новой жизни Марии вызывало неприятные воспоминания об Эдит. Тот факт, что эти две эмоциональные нити переплелись в его сердце, стал источником сильнейших угрызений совести. Он все еще не мог сказать, надежда или безнадежность привели его в комнату Эдит той ночью. Мария стала таким нечетким призраком – причиной, идеалом, который легко обожать, но трудно любить. Эдит была, по крайней мере, настоящим и преданным другом.
Лежа на парчовом одеяле и глядя на три серых сюртука, висевших на стене – надорванные рукава одного жалко болтались, – Сенлин вспоминал свой последний час в доме Сфинкса. Он потратил его на завязывание узлов.
После примерки они с Байроном отнесли его новый багаж в помещение, которое олень называл «конюшней», несмотря на отсутствие лошадей. Однако на полу лежали кучи соломы, а на грубых деревянных стенах висели кожаные поводья. Сенлин тащил чемодан мимо одного стойла за другим, и все они были пусты. Он уже не в первый раз задался вопросом, не сошел ли Зодчий с ума. К чему, скажите на милость, лошади на вершине Башни?
Но когда они добрались до конца длинного прохода, дыша тяжело и с присвистом от витающих в воздухе частиц потревоженной соломы, он увидел, что конюшня предназначалась для других существ. Внутри стойла обнаружилась машина – большая, как фургон, и шестиногая. Ноги загибались на конце, как когти ленивца. Фары машины, установленные предположительно спереди, слабо светились.
– Наш благородный скакун! – сказал Байрон с энтузиазмом, которого Сенлин не разделял. – Зачем летать, если можно ползать?
– Ты же не всерьез, – с содроганием произнес Сенлин, осознав, что это и есть их транспорт. – Ты убьешь нас обоих.
– Уверяю, это совершенно безопасно. – Байрон сунул руку в нишу для ног водителя и включил двигатель.
Ходячая машина загудела, сначала резко. От сочленений шел легкий пар.
– Это, – сказал Байрон чересчур торжественным тоном, – последний стеноход.
– А что случилось с остальными? – спросил Сенлин, оглядываясь на пустые стойла. – Только не говори мне, что они упали.
– Не все, – сказал Байрон, похлопывая по предохранительной решетке двигателя. – Некоторые взорвались.
– Замечательно, – с шутовским весельем сказал Сенлин.
– Ты уже пытался долететь до Пелфии. Возможно, пришло время попробовать другой подход.
Перед выходом Байрон поручил Сенлину привязать багаж к стеноходу. Олень предложил сделать все возможное, чтобы не нарушить баланс машины.
– Поездка может стать немного тряской, если стеноход слишком тяжел спереди. Или сзади. Или вообще тяжел. Сделай все возможное. Скрестим пальцы!
Сенлин, уйдя в работу по привязыванию багажа, обдумывал свои шансы дожить до следующего дня, когда кто-то легонько тронул его за плечо. Он обернулся и увидел Эдит, одиноко стоящую в проходе. Подруга безрадостно улыбалась. Она расчесала темные волосы, но не убрала их в хвост, а просто заправила за уши. Фон вокруг напоминал деревенский сарай, и Сенлин подумал о прежней жизни своей подруги. Она не так уж далеко ушла от поездок верхом по сельской местности. Впрочем, как и он – от досок и книг. Странно было думать, что они никогда бы не встретились, если бы Башня не свела их вместе.
– Что ты здесь делаешь? – спросил Сенлин, туго затягивая узел.
– Пришла попрощаться.
– Я рад, что ты это сделала. Я бы пришел, но Сфинкс… запретил.
– Он действительно любит запрещать, не так ли? Он тоже не хотел, чтобы я тебя видела. Байрон пришел, нашел меня и сказал, где ты.
– Удивительно.
Эдит тихо рассмеялась:
– Я думаю, что теперь мы друзья.
– Еще удивительнее. Ну, друзья никогда не бывают лишними. – Сенлин потер ладони, покрытые ссадинами от веревки.
Он пытался решить, пожать ли ей руку, или обнять, или отойти в сторону и отдать честь. Он не знал, что сказать, поэтому спросил:
– Как ты?
Она снова рассмеялась, возможно от неловкости:
– Я в порядке. Да. Все хорошо. Произошло слишком много всего, чтобы это осознать сразу. Большой новый корабль, новая рука, новая команда. И ты уходишь…
– Да, – сказал он, опустив взгляд. – Ужасно много всего. И есть еще кое-что. Похоже, моя жена снова вышла замуж.
– Правда?
– Да, за графа, который на самом деле герцог.
– Она хотела выйти за него замуж?
Рот Сенлина дважды открылся и закрылся, прежде чем он смог выдавить из себя ответ.
– Не знаю. Сфинкс запретил мне искать ее. Но я… – начал он, не зная, как закончить. Они стояли в тяжелом молчании дольше, чем хотелось бы обоим.
Наконец он откашлялся и сказал, собрав остатки самоуважения:
– Я больше не знаю, чего желать, Эдит. Я не знаю, чего хочу, чего должен хотеть и имею ли право хотеть чего-то еще. Я виню себя во всем случившемся и ожидаю, что она поступит так же. Но ясно одно: прежде чем я смогу желать или хотеть снова, я должен быть уверен, что она счастлива. Я должен знать, чего она хочет от меня, если вообще чего-то хочет.
– Я понимаю. И думаю… мы все думаем, что это правильно.
– Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня, или ждала, или волновалась. Если я не вернусь, не теряй ни минуты на поиски. Мы оба знаем, куда ведет эта дорога.
– А мы знаем? Я понятия не имею, что будет дальше. Каждый раз, когда я была уверена в том, каким будет утро, я ошибалась. Здесь нет сезонов; нет альманаха, который бы подсказывал, что сажать, когда сеять, когда ждать дождя, когда готовиться к засухе. Иногда я просыпаюсь и вижу, что у меня другая рука. Иногда я просыпаюсь и чувствую себя другим человеком.
Она взяла его руки в свои, одну мягкую и теплую, другую твердую и холодную.
– Все, что я знаю, – в конечном итоге ни мечты, ни сожаления ничего не значат. Мы не то, чего хотим или на что надеемся. Мы – только то, что мы делаем.
Поскольку он улыбнулся этой мысли и поскольку каждое прощание в Башне могло длиться вечно, она наклонилась и поцеловала его напоследок.

Они поползли вниз по Башне. Байрон вел стеноход по коварной поверхности из камня и крошащегося раствора с помощью серебряного ручного зеркала, смотревшего за плечо. Они могли бы спуститься носом вперед, но только добавив множество ремней, и Байрон заверил Сенлина, что это было бы неудобно и тревожно. Куда приятнее отступать от небес, чем идти к могиле.
Их путешествие, начавшееся на закате, было по необходимости извилистым. Пришлось огибать выступающие статуи, фризы, вентиляционные отверстия, небесные порты, пиратские логова, солярии и обсерватории. Если бы кто-нибудь заметил, что древней машиной Сфинкса, оснащенной хваталками, управляет лакей с оленьей головой, это, несомненно, вызвало бы дальнейшие разыскания. Байрон не включал фонари машины так долго, как только мог, но, когда облака закрыли луну, у него не осталось другого выбора, кроме как осветить путь.
Они оказались неразговорчивыми попутчиками. Впечатления Сенлина о Байроне были смутными и противоречивыми. С одной стороны, олень был наделен грубым остроумием, отличался нетерпеливостью и бывал высокомерным до такой степени, что его поведение напоминало фарс. И все же, с другой стороны, Байрон нарушил приказ Сфинкса только для того, чтобы они с Эдит могли попрощаться наедине. Но о чем можно болтать с тем, кто ругал тебя за то, что ты ел кошачий корм, напечатал твой проклятый контракт и измерил шаговый шов твоих брюк?
Но, к счастью, и у них нашлась тема для разговора: новый персонаж Сенлина, боскоп Сирил Пинфилд. Под грохот механизмов и скрежет хваталок Байрон рассказывал Сенлину о народности, представителя которой ему предстояло изображать. Уроженцы Боскопии были бухгалтерами Башни. Они вели учет как для отдельных торговцев, так и для целых уделов. Боскопы считались честными, если не скучными людьми. Известные своей нелюбовью к комфорту и роскоши, боскопы ненавидели шик, моду, смех, округленные цифры, горячие напитки, холодные напитки, коктейли и шляпы по причинам, которые были не совсем ясны даже Байрону.
Сенлин не мог представить себе более унылую персону. Он вслух задумался, не в наказание ли Сфинкс предпочел эту маскировку, но Байрон объяснил выбор так: «Большинство пелфийцев предпочтут беседовать с несчастным простофилей, а не с боскопом. И в этом вся суть. Тебе нужно оставаться незамеченным. Так безопаснее».
Остаток пути, занявший почти всю ночь, Байрон посвятил подробному описанию боскопской диеты – до боли пресной, их причуд – как правило, антиобщественных, а также капризов, которых было очень мало и которые сводились к коллекционированию пуговиц, разведению мучных червей и поэзии.
– Если тебя одолеют сомнения, – заключил Байрон, – просто выпали самое неприятное, ненужное и несообразное высказывание, какое только можно придумать. Вот почему бы нам не попробовать. – Он откашлялся и сказал более официальным тоном: – Не желаете ли бутерброд с ветчиной, сэр?
– Я не люблю ветчину, – сказал Сенлин.
Байрон покачал рогами:
– Да ладно тебе! Это какое-то доморощенное ворчание. Ты способен на большее. Ты пытаешься прогнать меня, а не затевать спор о достоинствах ветчины. Пелфийцы – противоречивая раса; если дать им повод для разногласий, они слетятся к тебе, как мошкара. А теперь еще раз. – Байрон протянул к нему ручное зеркало так, словно это был поднос. – Не желаете ли бутерброд с ветчиной, сэр?
Сенлин вспомнил неприятного проктора из колледжа, человека по фамилии Блестер. Тот, казалось, всегда держал в руке носовой платок и имел отвратительную привычку делиться подробностями своего здоровья, без всяких на то оснований. Вдохновленный воспоминанием, Сенлин сказал гнусавым фальцетом:
– Спасибо, мне не надо ветчины. У меня ужасающий приступ подагры.
Подняв зеркало под прежним углом, Байрон слегка подрегулировал румпель, чтобы обогнуть провал в каменной кладке.
– Нормально. Так-то лучше. Но давай попробуем копнуть глубже. Вызови во мне отвращение.
Их железная колесница грохотала и раскачивалась. Желтоватые лампы создавали маленькие озерца света на голом камне. Темнота казалась необъятной, а их транспортное средство – совсем маленьким.
– Я читал, что люди на вкус как ветчина, – сказал Сенлин.
– Отлично! – Смех Байрона напомнил Сенлину лошадиное ржание. – Видишь? Теперь я вообще не хочу с тобой разговаривать.
Движитель стенохода запыхтел, и показалось, что он вот-вот заглохнет. Байрон, внезапно став очень серьезным, налег на дроссель и повозился с клапаном на приборной доске. Сенлин ухватился за поручень, чтобы отогнать волну головокружения, вызванного дрожью машины. Через мгновение дрожь утихла, и мотор снова заработал ровно. Испуг напомнил Сенлину его первое знакомство с движителем Сфинкса. Случилось оно, когда он сидел с Эдит взаперти в проволочной клетке возле Салона. Он описал Байрону эту встречу, и тот грустно улыбнулся:
– Это была кирпичная нимфа. Раньше они были надежным подспорьем. Ползали повсюду, выискивая трещины и следы более глубоких разломов, латая, штукатуря и крася. О многоцветье! Когда-то Башня была яркой, как майское дерево. Но это было много лет назад. А сейчас кирпичные нимфы довольно редки. – Любопытство Сенлина возросло, и он спросил, что случилось с ремонтными машинами. – Один умный вандал обнаружил, что может превратить красную среду – вещество, которое запускает движители Сфинкса, – в мощный наркотик.
– Ты говоришь о крошке?
– Да, конечно. Белый кром – это среда Сфинкса, обработанная и разбавленная, – сказал Байрон. – Как только люди поняли, что каждая кирпичная нимфа содержит столько сырой крошки, что хватит на небольшое состояние, машины начали исчезать стадами. Где-то здесь должно быть настоящее механическое кладбище.
Сенлину показалось странным, что он подсел на то же вещество, благодаря которому работала рука Эдит.
– Полагаю, это многое объясняет в поведении Красной Руки. Он постоянно одурманен.
Байрон фыркнул:
– Эффект среды до ее переработки немного другой, но ты не ошибаешься.
Стеноход двигался мимо огромной козлиной головы из песчаника, торчащей из стены башни, как охотничий трофей. Они оказались достаточно близко, чтобы пройти под большими изогнутыми рогами. Скрип ног машины, похоже, испугал колонию летучих мышей, которые шумным потоком вылетели из открытой пасти козла.
– Но почему бы не принять сыворотку сразу? Зачем ее перерабатывать? – спросил Сенлин.
– Некоторые смельчаки поступали именно так: вводили вещество прямо в вены. Те, кто не погиб от шока или не сошел с ума от галлюцинаций, вскоре обнаружили, что ломка фатальная. И прежде чем ты спросишь: Эдит в полной безопасности; среда питает ее руку, но никогда не попадает в кровоток.
Уже почти рассвело, когда стеноход остановился у необитаемого пирса. Балки, уходящие концами внутрь Башни, за годы много раз чистили и ремонтировали. Настил был выбелен солнцем и полон щелей, хотя дерево еще не совсем прогнило. Покосившийся сарай без дверей и ржавый кран – вот и все, что осталось от прежней заставы. Байрон сказал, что когда-то на станции работали машинисты из Пелфии, которые помогали ремонтировать и заправлять кирпичных нимф.
– Это было в те времена, когда уделы все еще стремились внести свой вклад, – кисло сказал олень. – И до того, как ящик с батарейками стал на вес золота.
Байрон указал на деревянную дорожку, которая уходила от пирса, изгибалась вдоль стены Башни и исчезала в тени. Шаткая тропинка, выглядевшая так, словно должна была вот-вот обрушиться, вела в Добродетель – северный порт Пелфии. Там Сенлин спрячется снаружи порта и дождется прибытия дирижабля «Халф-Картер», серой посудины, на которой будет развеваться флаг Боскопии.
– А как выглядит боскопский флаг?
– Кажется, герб должен напоминать золотую печать на белой бумаге, но он удивительно похож на пятно мочи на простыне, – сказал олень. – Когда пассажиры «Халф-Картера» высадятся, присоединишься к ним и предъявишь таможенникам документы мистера Сирила Пинфилда, ничем не примечательного туриста из Боскопии.
– А ты хороший фальсификатор, не так ли?
– Вовсе нет! Это всего лишь часть тщательно разработанного плана, чтобы убить тебя самым окольным путем.
Сенлин не был в восторге от перспективы тащить багаж по такому непрочному пирсу. И все же казалось логичным и правильным, что наконец-то открывшийся путь в Пелфию выглядит таким отталкивающим.
Байрон помог ему отвязать и выгрузить чемодан и дорожный сундук, обклеенные разноцветными печатями других кольцевых уделов и снабженные фальшивым адресом в Боскопии.
Когда его багаж оказался на пирсе, оба погрузились в короткое молчаливое созерцание, которое у некоторых мужчин считается прощанием. Сенлин повернулся, чтобы уйти, потом остановился и снова подошел к оленю:
– Байрон, Сфинкс сказал, что ты будешь перехватывать и просматривать мои ежедневные отчеты. Мне жаль, что тебе придется слушать мой бубнеж. – (Уши оленя дернулись, но он не сказал ни слова в ответ.) – Если возникнет необходимость передать личное сообщение некоему… капитану, как думаешь, ты сможешь передать его ей, а не нашему нанимателю?
– О, значит, бывший директор хочет обмениваться записками в классе, не так ли? – Байрон весело фыркнул, но, увидев открытое, скорбное лицо Сенлина, отвернулся. Свет зари заливал далекие горы. Темные пятна воздушных кораблей отбрасывали похожие на усы тени на туманное небо. Байрон откашлялся. – Ну конечно, я не могу саботировать работу хозяйки, но иногда мотылек действительно может заблудиться по пути домой. Птицы иной раз сильно досаждают.
– Ну, в долине в изобилии водятся венценосные токи, и они особенно любят… – Сенлин замолчал, покачал головой и усмехнулся. – Извини, я немного нервничаю, видимо. Я хотел сказать спасибо.
Олень принял благодарность Сенлина с коротким кивком.
– Могу я дать совет напоследок? – сказал он потом. – Сфинкс не часто бывает покладистой, но она очень редко ошибается. Избегай своей жены, если сможешь. Так вы оба будете в большей безопасности.
Не зная, что ответить, Сенлин натянуто поклонился, взялся за ручки сундука и чемодана и зашагал по узкой тропинке, проложенной из старых досок над пустотой.

Глава четвертая

Первоначально попугаи Пелфии служили городскими глашатаями. Они поднимали тревогу, когда пожары, разбойники или налетчики угрожали общественному спокойствию. Но недавно стаю охватил невроз: птицы превратились в ненасытных сплетников. Не удивляйтесь, если какой-нибудь попугай разгласит секрет соседа или ваш собственный.
Популярный путеводитель по Вавилонской башне, VII. III

Несколько дней спустя Сенлин, уже сидя в безопасном гостиничном номере, все еще содрогался, вспоминая прогулку в пелфийский порт. Он дважды чуть не свалился от неожиданности, когда из незаметных расщелин в каменной стене вылетели потревоженные птицы. Досок, которые треснули и упали, когда он прощупывал их мыском ботинка, было не счесть. Одна длинная секция настила была скользкой от сочащегося из Башни потока, природу которого он не мог определить и не стал исследовать. К тому времени, когда он добрался до края порта, скрытого за линией пальм в горшках, Сенлин был уверен, что скорее пройдет по Черной тропе, чем вернется тем же путем, которым пришел.
Несмотря на указание Сфинкса не лезть не в свое дело, Сенлин продержался всего день, прежде чем поддался инстинктам и отправил письмо герцогу. Разумеется, он подписался псевдонимом, но указал настоящий адрес в отеле. Он придумал предлог для их встречи – и, как позже признался, замысел был не из лучших. Затем, не успев потерять самообладание – или, точнее, одуматься, – Сенлин передал письмо консьержу, чтобы тот адресовал его и доставил. Расставшись с письмом, он то проклинал себя за опрометчивость, то боролся с искушением послать второй запрос. Он не мог сказать, была ли мысль о получении ответа от герцога источником азартного волнения или пугающей тревоги.
Но он был уверен в одном: он не мог провести еще один вечер в одиночестве, ожидая и тревожась в гостиничном номере. Ему нужно прервать ход мыслей; нужно отвлечься: для этого сгодилась бы лекция или, возможно, пьеса. Шансы, что он столкнется с Марией или герцогом, были невелики. В конце концов, это большой город! Между тем вероятность того, что он сам себя загонит в могилу раньше времени, изнуренный хождением из угла в угол, росла с каждым часом.
Приняв решение, Сенлин напялил свежий сюртук и выскочил за дверь.
В коридоре отеля «Бон Ройял» стоял гомон. Туристы во фраках и платьях с длинными шлейфами неслись по нему, как отступающий прилив. Цилиндры, тюрбаны и зонтики качались над потоком, словно обломки кораблекрушения. Волна джентльменов зажгла сигары, добавив к приливу густой туман. Сенлин скользнул в поток, и тот понес его вниз по лестнице – похожей на неистовый водопад – в вестибюль и оттуда на улицу.
Звезды вспыхнули, или, скорее, городской управляющий включил мерцающие прожекторы на полную мощность. Все созвездия сияли однородным желтым светом, образуя фигуры, которые напоминали подвешенную над колыбелью игрушку, а не космос. Над шумной площадью в форме клина, где стоял Сенлин, вырисовывались очертания тигра, шхуны и винной бутылки. Богатые мужчины и женщины ехали над толпой в золотых портшезах, которые несли на плечах лакеи. Мальчишки на ходулях расхаживали между ними, продавая сигары и свежие цветы. Музыка лилась из «Виванта». Толпа внутри Колизея завывала.
Предыдущие экспедиции Сенлина в Колизей приучили его к тому, что в Пелфии невозможно быстро передвигаться. Тебя обязательно что-то задержит: если не скопище людей, то зрелище. Во время первой вылазки на белую как мыло площадь Сенлину преградила путь толпа, собравшаяся посмотреть на дуэль. Двое мужчин застыли в фехтовальных позах, обмениваясь пылкими – пусть и не очень художественными – колкостями, пока не стало ясно, что они намерены пролить больше слюны, чем крови, и зрители разошлись. На следующий день он наткнулся на женщину без сознания, распростертую на руках группки людей, и все они послушно обмахивали ее, чтобы привести в чувство. Обеспокоенный состоянием незнакомки, Сенлин присоединился к всеобщим усилиям как раз вовремя, чтобы увидеть бутылку, четко помеченную черепом и скрещенными костями, вырванную из ее руки. Врач попытался измерить пульс у женщины на шее, и в тот же миг она захихикала и принялась выворачиваться. Заподозрив неладное, доктор понюхал «яд» и объявил, что это джин.
В этот вечер зрелищем оказалась девушка в пышном белом платье. Ее голова каким-то образом застряла в птичьей клетке. Плетеная клетка, усеянная тут и там свежесрезанными цветами, полностью закрывала лицо и золотистые кудри. Незнакомка носилась по переполненной площади, словно вальсируя без партнера. Сенлин издали заметил ее и попытался увернуться, но она посмотрела ему в глаза сквозь сплетение прутьев и не позволила ускользнуть, как он ни старался. Она театрально рухнула ему на грудь, отчего вокруг них тут же освободилось небольшое пространство, а затем, схватившись за голову в клетке, воскликнула:
– О тьма! Я не могу это выдержать! Я раскаиваюсь! Раскаиваюсь! Смилуйся надо мной!
Двое проходивших мимо портовых охранников рассмеялись шутке, которую не понял Сенлин. Она вытащила из прутьев белую гвоздику и сунула ее в нагрудный карман Сенлина.
– Спасибо, – сказал он. – Вы, должно быть, непростая персона?
– А разве не все мы такие? – ответила она, уже поворачиваясь обратно к отхлынувшей толпе и крича на ходу: – О тьма! О проклятая тьма!
Сенлин вытащил цветок из кармана и понюхал. Запах пробудил в нем множество нежеланных воспоминаний. Он увидел, как за окном его коттеджа блеснуло солнце на глади океана, вдохнул смутный запах цветущей изгороди и услышал, как Мария напевает в соседней комнате.
Он бросил бутон под ноги и поспешил дальше.
Площадь истощила его силы. Не придумав никакой цели, он вернулся сквозь пустоты в толпе к городским улицам, которые разбегались от нее, словно спицы от колеса. Подсвеченные пластины на мостовой придавали ей сходство с пятнистой шкурой леопарда. Когда дорогу преградили дамы, садившиеся в вереницу рикш, он перешел на тротуар, а когда и там ему помешала компания болтливых щеголей, скрылся в переулке.
Праздничные вымпелы висели между зданиями, как паутина. Три попугая наблюдали за ним с перил балкончика.
– Ты сожгла жаркое, глупая корова! – пронзительно закричала краснощекая птица.
Малиновые собратья, сидящие по обе стороны от нее, присвистнули и повторили:
– Сожгла жаркое! Сожгла жаркое!
Сенлин засунул руки в карманы и поспешил дальше, прокладывая путь через газеты и конфетти. Он сказал себе: надо слушать Сфинкса. Надо запастись терпением. Он должен держаться на расстоянии.
У стены переулка стоял дощатый сарай. Проходя мимо, Сенлин увидел сквозь щели в двери лысого хода, сидевшего на корточках с закрытыми глазами. В следующем переулке он наткнулся еще на один сарай, потом – еще один, размером не больше гроба и скромного вида, как уборная во дворе. Сенлин спросил себя, сколько этих бедолаг начинали как туристы, сколько утратили счастливую, хотя и ничем не примечательную жизнь, сколько потеряли мужей, детей, жен?
И снова он сказал себе, что должен быть терпеливым. Он должен держаться на расстоянии. Он, конечно, не должен, например, смотреть мюзикл, посвященный жизни и истории Марии, который театральный критик «Ежедневной грезы» назвал «откровением о рождении, смерти и шоколадном ганаше».
Маленький попугай на подоконнике над головой уставился на него кукольными глазками и завизжал:
– Глупая корова!
– Ну ладно! Ладно! – крикнул в ответ Сенлин, наконец признавшись самому себе, что, возможно, его прогулка с самого начала не была беспредметной и бесцельной. – Я пойду и посмотрю пьесу.
Фасад театра «Гаспер» напоминал будуар молодой женщины: сплошные пышные карнизы и гипсовые гирлянды. Сенлин встал в очередь, купил билет на лучшее из оставшихся мест и вошел внутрь. Вестибюля не было, только тускло освещенный туннель, ведущий в зрительный зал, где театральные афиши теснились и наползали друг на друга, соперничая, словно инициалы, вырезанные на дереве в школьном дворе. Сенлин не узнал ни одного названия. Он взял у капельдинера программку и занял свое место в четвертом ряду.
Впервые он услышал о пьесе, когда случайно наткнулся на рецензию в «Ежедневной грезе». Пьеса дебютировала тремя месяцами раньше, в апреле, и прошла с общепризнанным триумфом, хотя некоторые жаловались на подбор актеров, особенно на женщину, которая играла Марию. В длинной хвалебной статье Орен Робинсон описал актрису как «пересмешника, который поет вместо соловья».
Несмотря на утверждение программы, что пьеса представляла собой «подлинную историю герцогини Марии Пелл, одобренную ею самой», Сенлин не рассчитывал на что-то, полностью соответствующее действительности. Если путеводители и исторические хроники содержали творческие отступления, чем пьеса хуже? И все же он надеялся, что представление позволит ему хоть немного понять, что пережила Мария после их расставания.
Пьеса началась с гула труб и фаготов. Занавес поднялся, открыв декорации побережья – пляж из парусины, кучи рыболовных сетей и фон в виде голубого неба и зеленого моря. Из-за кулис торчал нос корабля. К поручням были привязаны чучела чаек. Рыбаки в вощеных робах делали вид, что рубят рыбу из папье-маше на деревянном бруске. Женщины в фартуках держали на бедрах кукол и развешивали фальшивую рыбу сушиться.
Стремительным шагом вошла молодая актриса, и зрители неистово зааплодировали.
Платье Сирены немного истрепалось по подолу, но, в отличие от других рыбачек, осталось белым и незапятнанным. Ее волосы – грубый парик из алой пряжи – выглядели необузданной гривой. Сенлин съежился от столь приукрашенной версии Марии, но не смог отвести взгляда. Она бегала босиком по сцене, гоняясь за чайками, которые летали туда-сюда, подвешенные на леске.
Ее первыми словами были: «Пучина глубока, гор необъятна вязь, но где они сойдутся – все похоронит грязь!» Она хлопнула по спине человека, который резал бумажную рыбу. Актер рассмеялся. Она крутанулась на носках, достаточно бойко, чтобы приподнявшаяся юбка слегка обнажила бедра. Сенлин еще глубже утонул в кресле.
Затем на сцену вышел он. Точнее, прибыл актер, играющий роль Сенлина в истории Сирены. Он объявил о себе, высморкавшись в носовой платок. На нем был плохо сидящий коричневый костюм и кривой цилиндр. К лицу актера приклеили большой, как клюв, фальшивый нос. Вытряхивая носовой платок, он споткнулся о ветку плавника. Остановился, чтобы извиниться перед бревном.
Публика покатилась со смеху.
– О нет! Директор Рыбье Брюхо! – сказала Сирена.
Подойдя к Сирене, директор спросил:
– Юная мисс, разве вам не надо сейчас быть дома и готовиться к экскурсии? Вы забыли, что мы уезжаем рано утром?
Рыбье Брюхо говорил неуверенным, сдавленным голосом, отчего казался старым и чахлым.
– Но сегодня такой чудесный день!
– Сегодня пасмурный день, – возразил Рыбье Брюхо. – Уверен, будет дождь.
– Славный денек! – настаивала девушка в кармазинном парике.
Оркестр заиграл веселую мелодию – запиликали скрипки, запели тонкими голосами флейты. Сирена расхаживала по сцене, размахивая руками. Она взобралась на поручни корабля и взяла работающих женщин под руки. Рыбаки просияли, на хмурых лицах заиграли улыбки от ее игривых проделок. Труд перешел в танец. Все начали плясать, кроме Рыбьего Брюха, который высморкался в носовой платок и изучал результаты, как будто пытаясь гадать по чайным листьям.
Песня была полна насмешек над скучной, нищенской жизнью у моря. Жены хлопали в ладоши, рыбаки раскручивали улов за хвосты, а Сирена вывела их всех на авансцену. Рыбье Брюхо погнался за ней, попытался схватить и запутался в сетях. Когда песня закончилась, Рыбье Брюхо отругал девушку, погрозив пальцем, а она покачала головой. Он требовал, чтобы она вела себя осторожно, степенно и спокойно, как подобает его любимой ученице, но Сирена не нуждалась в подобной похвале.
Жители деревни отошли от сцены. Опустилась раскрашенная луна. Мрачно загудела виолончель.
– Вам недолго оставаться ребенком, юная мисс, – сказал Рыбье Брюхо. – Скоро вы сделаетесь достаточно взрослой, чтобы выйти замуж. – Он коснулся ее щеки, и она отпрянула от руки, опутанной венами. «Сенлин» не выглядел обескураженным ее отвращением. – Вам понадобится проводник в этой жизни. И кто может лучше направлять вас, чем надежный, любимый директор?
У Сенлина в зрительном зале свело желудок. Он наблюдал, как пляж исчезает, а на его месте появляется комната: кровать и оборванный плед, старинный туалетный столик с потускневшим зеркалом. Увядший букет цветов висел среди вереницы бумажных кукол на стене. Несомненно, это была спальня молодой девушки. Сирена собиралась в дорогу, счастливая и беззаботная, не подозревая, что Рыбье Брюхо притаился в тени за окном.
Директор шпионил за ней и пел зловещую песню о том, как обманом заставит ее выйти за него замуж. Публика освистывала его стратегию, но аплодировала пению: глубокий баритон актера был совсем не похож на вялый голос, которым разговаривал его персонаж.
Как ни тошнотворна была эта версия Сенлина, он утешался тем, что она также оказалась откровенно ложной. Стоит ли удивляться, что герцог хочет, чтобы предыдущий брак Марии вычеркнули из ее прошлого? Стоит ли удивляться, что аристократ не упустил возможность насадить ее первого мужа на вертел? Но какое Сенлину дело до того, что думает о нем герцог? Пусть этот мелочный человек упивается своей местью! Происходящее ничего не сообщало о чувствах Марии. До сих пор детали этой предположительно «истинной истории» были мелочами, которые можно рассказать даже случайному знакомому. Остальное оказалось обычным враньем!
Поднялось бумажное солнце, и сцена снова изменилась, на этот раз превратившись в два вагона в поезде, разрезанных вдоль, чтобы зрители могли видеть происходящее внутри. Задник двигался. Нарисованные холмы и деревушки, казалось, текли мимо.
Класс Рыбьего Брюха садился в пассажирский вагон – всего шестеро детей, выстроившихся идеальной маленькой лестницей по возрасту и росту. Рыбье Брюхо то ругал, то шлепал учеников, которые все были розовощекими и одетыми в передники. Быстро устав от усилий, Рыбье Брюхо опустился на свободное место у окна, достал книгу и начал читать вслух.
– В «Популярном путеводителе», самой надежной книге, когда-либо написанной на эту тему, говорится, что в Башне нам понадобятся только носовые платки!
Человек, сидевший рядом с Сенлином, так расхохотался, что закашлялся.
– А как насчет карт, билетов, брони и плана? – спросила Сирена, пытаясь загнать детей на скамейки.
– По два носовых платка на каждого! – заявил Рыбье Брюхо.
Отложив книгу, он встал и раздал смущенным детям белые квадратики ткани, а затем вернулся к чтению, очевидно удовлетворенный исполненным долгом.
Сирена, которая, казалось, с каждой минутой становилась все взрослее, чтобы компенсировать нелепое поведение Рыбьего Брюха, собрала детей в вагоне-ресторане. Директор же продолжил читать, уткнувшись в книгу носом, похожим на клюв.
В вагоне-ресторане проводник сказал, что они не смогут попить чаю, потому что нет свободных чашек. Сирена сказала, что все в порядке, и попросила его принести большой чайник. Затем она открыла красочный саквояж, который всегда носила с собой, и выложила на стол семь чашек. Младший ребенок заметил, что все чашки были разбиты и склеены заново. Когда другой спросил, почему она держит разбитые чашки, Сирена погладила их по щекам, коснулась носов и спела балладу, а они внимательно слушали. Припев ее сентиментальной колыбельной звучал так: «Совершенно нормально быть несовершенным. Скол или трещина тоже могут быть драгоценны».
Эти слова пронзили Сенлина, как копьем. Он закрыл глаза и пожалел, что не может заткнуть уши. Мария рассказала герцогу о любимых семейных ценностях, о его бессмысленной одержимости носовыми платками и идиотской вере в «Популярный путеводитель». Зачем ей делиться такими интимными подробностями, если не для того, чтобы вдохновить на близость? И если она была так откровенна с герцогом, то почему же позволила выпустить на сцену это гротескное чучело, носатого развратного грубияна?
Если только не сочла это справедливым. Если только не сочла это истиной.
Пьеса продолжилась сценами в Цоколе, где Сирена едва спаслась от жуликов и воров, и далее в Салоне, где десятки одинаково одетых мистеров и миссис Мейфер спорили и мирились, танцевали и ласкались, а Сирена плелась между ними, распевая иронические стихи о радостях брака. В Купальнях к ней сразу же подошел горбатый художник в берете и блузе, который заманил ее к себе в студию обещаниями накормить теплым обедом и внимательно выслушать. На месте его гнусные намерения быстро раскрылись. Когда Сирена отказалась раздеться и лечь на жалкий матрас, заваленный грязными тряпками, художник-калека принялся гоняться за ней. Он запел лихорадочную песню о том, какой честью было приглашение «расцвести на моем полотне, а затем изогнуться на ложе».
Как раз в ту минуту, когда гротескный художник с дикими глазами оторвал рукав от платья Сирены и прижал ее к кровати, раздались фанфары. На сцену выбежала толпа мужчин. Их предводитель, красивый блондин с бородой в форме лопаты, обнажил меч. За ним следовал человек в белой пижаме с красными отпечатками ладоней, а позади – солдаты в черных куртках.
– Слезь с нее, негодяй! – воскликнул красивый предводитель. Зрители зааплодировали. – Я герцог кольцевого удела Пелфия, и эта женщина под моей защитой.
Художник резко обернулся, вытаскивая из-под промасленной блузы пистолет. Он выстрелил, и вспышка пороха свалила солдата герцога.
Герцог бросился вперед и сунул меч под мышку художника.
– Пощадите, сэр! Смилуйтесь надо мной! Я всего лишь калека! – воскликнул тот.
– Если ты достаточно здоров, чтобы мучить эту женщину, ты достаточно здоров, чтобы страдать от моего меча.
Красная Рука потащил рыдающего артиста за кулисы, распевая на ходу детскую песенку про ходов и пустоты в земле. Два невредимых солдата унесли павшего товарища, оставив герцога и Сирену наедине.
На них направили луч прожектора. Трагизм сцены сошел на нет. Героиня стояла, опустив голову, и выглядела уязвимой, как ребенок после нагоняя.
– С вами все в порядке? – спросил герцог.
Сирена обвила его шею руками, поцеловала в щеку и, не переставая всхлипывать, благословила и поблагодарила. Музыка перешла во вступление их теперь уже знаменитого дуэта: «Теряешь сердце, обретая любовь».
Сенлин больше не мог терпеть. Под возмущенные возгласы и бормотание зрителей он протиснулся в конец ряда и вышел в проход. Он бежал из театра, как будто тот был объят пламенем.

Глава пятая

О, как воздухоплаватели любят говорить, что наши звезды не верны! Они называют Природу лучшим художником, забывая, что Природа также украшает наши шезлонги птичьим пометом, а спины – волосатыми родинками. Созвездия Пелфии спроектировала группа известных живописцев и установили мастера-техники, а не нашлепала как попало по небу пьяная Природа. В самом деле, кто сказал, что это наши звезды ошибаются?
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Что за человек этот герцог? «Греза» рисовала его красноречивым, очаровательным и всеми любимым. Драматург, стоявший за «Сказкой о Сирене», казалось, был того же мнения. Но как мог Сенлин примирить героический идеал с образом жестокого человека, нарисованным Огьером? Хотя, стоило признать, Огьер не был образцом нравственности: он был вором, фальшивомонетчиком, мошенником, который без колебаний уговаривал отчаявшихся женщин раздеться для него. Возможно, художник и был настоящим злодеем. В конце концов, Сфинкс не утверждала, что Огьер – ее агент, а это вполне могло означать, что он подчинялся Марату.
Несмотря на все газеты, которые прочитал Сенлин, он все еще не имел понятия, действительно ли герцог любит Марию. Насколько ему было известно, герцог Вильгельм вполне мог оказаться совершенным мерзавцем. Он мог сердиться на Марию за ее любимые книги или цокать языком над ее дурачествами. Возможно, ему не нравилось, что она атакует пианино, как упрямый выдвижной ящик. Герцог, вероятно, из тех людей, которые не получают удовольствия от замысловатых стихов, не стоят перед картиной так долго, чтобы провалиться в нее. Вероятно, он из тех, кто… Сенлин осекся, поняв, что делает. Он обряжал герцога в лохмотья собственной неуверенности. Разве не он первым подвел Марию? Разве не он развлекался в Купальнях, когда должен был спешить? Разве не он был ей неверен?
Сенлин выбежал из входного туннеля театра, чувствуя нестерпимое желание снова увидеть улицы. Но обнаружил, что они стерты. За огнями навеса над входом белый город тонул в сером дожде.

Озадаченный муссоном в помещении, Сенлин протянул сложенную чашечкой ладонь, ловя воду, которая хлестала с навеса театра. Дождь был теплым, Сенлин поднес ладонь к носу и почувствовал запах антисептика. Из-за кварцевых кругов на мостовой некоторые лужи светились.
– Если хотите отравиться, я бы порекомендовал джин. Это занимает немного больше времени, но на вкус намного приятнее, – сказал кто-то пронзительным голосом.
Сенлин обернулся и увидел мужчину, который курил сигарету через мундштук из слоновой кости. Его длинные белые волосы были заплетены в косу так туго, что черты лица – и без того резкие – выделялись еще сильнее. Воротник из черных перьев придавал ему сходство со стервятником.
– Почему здесь пахнет, как в пабе? – Сенлин стряхнул воду с руки.
– Это все этанол. Город получает выпивку каждый месяц независимо от того, нужно ему это или нет. Впрочем, всегда нужно.
– Но почему?
– Ради борьбы с болезнями, конечно. И чтобы прибраться на улицах.
– Но куда все это девается…
– Вы что, издеваетесь надо мной? – «Стервятник» пристально посмотрел на него, прищурив глаза. Удивленный обвинением, Сенлин хотел ответить, но незнакомец уже тараторил дальше: – Думаете, я и так не получил достаточной взбучки? Я писал стихи! Оды на века, вот что я писал. Никто о них даже не вспоминает, о нет!
– Прошу прощения, но я не знаю, кто вы, – признался Сенлин.
– Антон Гавелл. – Когда Сенлин молча покачал головой, Гавелл дважды повторил свое имя, причем с растущим подозрением. – «Популярный путеводитель» – вы ведь слышали о нем, не так ли?
– Да, конечно. – Теперь настала очередь Сенлина прищуриться. – Так вы – автор?
Гавелл усмехнулся:
– О да, я бегал вверх и вниз по Башне десять раз. Обошел все переулки, заглянул за каждый угол и постучал в каждую дверь. Нет, конечно, я не автор! Никакого автора не было. Я был одним из сотен писателей, плохо оплачиваемых писателей. О, не смотрите на меня так! Я знаю, что говорят люди. Но вы забываете, что мы все были очень молоды и честолюбивы и, уверен, немного наивны. Однако не было никакого умысла, чтобы ввести в заблуждение читателей, по крайней мере с моей стороны. Я же не знал, что ошибки коллег и вольности, допущенные редакторами, которые удаляли или выдергивали каждое слово предостережения, каждое предупреждение, потому что они кому-то где-то не понравились; что всю эту коррупцию, обман и некомпетентность припишут мне! Господь свидетель, пятно на репутации нельзя удалить, если оно впиталось. – Гавелл затянулся через мундштук из слоновой кости, и его губы сжались в бледную розетку.
В последние месяцы Сенлин не раз мечтал вырвать страницы из «Популярного путеводителя» и скормить их писаке одну за другой. Теперь, стоя лицом к лицу с человеком, который приложил руку к тому, чтобы соблазнить его, позвать в это ужасное место, он чувствовал только жалость.
Сенлин смотрел на залитую дождем мостовую. Если не обращать внимания на едкий запах и мутную воду, картина была знакомой – мир сморщился с приходом бури.
– Вам тоже не понравилась пьеса? – спросил Гавелл.
– Нет, она не вызвала у меня сопереживания. – Сенлин глубоко вздохнул и проговорил на выдохе: – Все персонажи плоские, как пенни.
Писатель выдернул обгоревший окурок из мундштука и бросил его на мокрую мостовую.
– Мне даже жаль ту деревенскую девушку, которая вышла замуж за герцога. – Гавелл раскрыл черный зонтик – стервятник расправил крылья. – Кроме той разновидности аппетита, что касается обеденного стола, пелфийцы знают лишь две: одна связана с постелью, другая – со сценой. И зачастую одно не так уж далеко от другого.
И он исчез под проливным дождем.

Дождь сделал то, чего не смог добиться поздний час: разогнал толпу по домам. Водосточные трубы из позеленевшей меди выплевывали воду на пустые улицы. Стоки булькали и жадно глотали воздух, как утопающие. Звезды погасли, и созвездия, которыми Сенлин надеялся руководствоваться, возвращаясь в отель, стали невидимыми. Дождевая вода стекала по воротнику и скапливалась в ботинках. Ностальгия, пробудившаяся при виде ливня, быстро сменилась отвращением. Это не дождь. Сквозь этанол просачивались запахи масла, гнилых отбросов и мусора. Он прикрыл нос и рот носовым платком и наклонил голову, чтобы вода не попадала в глаза.
Он бросился в переулок и укрылся под балконом, решив, что лучше переждать бурю, чем испортить еще один сюртук. Но не успел он убежать от грязных струй, как услышал приглушенный спор, а затем звуки влажных ритмичных шлепков.
В середине переулка, освещенного туманным светом из окна театра бурлеска, три фигуры сцепились у стены.
Опасаясь стать свидетелем ужасного преступления, Сенлин прокрался через более густые тени, пока не оказался достаточно близко, чтобы незаметно наблюдать за происходящим.
Двое мужчин были одеты в промокшие смокинги. Под воротничками у них висели развязанные галстуки-бабочки. Тот, что покрупнее, носил очки в золотой оправе, но они не придавали лицу более умный вид. Другой джентльмен, с бородой, скрывавшей бесформенную челюсть, прижал к стене переулка хода, который был гораздо меньше ростом. Ход был темнокожим, щетина на его черепе выглядела редкой, как шерсть кабана. Белая краска стекала по лицу и заливала железный воротник. Ход прижимал что-то квадратное к впалой груди. Очкастый громила окунул кисть в горшок с белой краской и шлепнул ею по лицу хода. Он медленно водил кистью взад и вперед. Его бородатый спутник рассмеялся и помешал попыткам пленника освободиться.
– Кажется, я начинаю понимать, что к чему, Хамфри! – сказал хулиган с кистью. – Ровные мазки дают наилучший результат. Ровные мазки!
Ход, залитый дождем и краской, пытался перевести дух.
– Прошу прощения, – сказал Сенлин.
Двое мужчин обернулись, от неожиданности тупые ухмылки застыли на лицах.
– Чего надо? – спросил очкастый хулиган.
– Честной драки, – сказал Сенлин и ударил его кулаком между глаз.
От удара у мужчины сломались очки и нос. Он уронил горшок с краской, и тот разбился о мостовую; всплеск белого прочертил на груди Сенлина косую черту.
Бородатый товарищ поверженного отпустил хода и, порывшись в карманах, вытащил перочинный нож. Он выставил его, как фехтовальную рапиру, но его позиция en garde лишь обнажила колено. Сенлин пнул подставленный сустав, и мужчина упал, выронив оружие в растущую под ними белую лужу.
Двое хулиганов схватились друг за друга, пытаясь восстановить равновесие и самообладание. Забытый на мгновение, ход сполз по стене на пятки.
– По-твоему, это справедливо? – сказал тот, что повыше; голос его звучал невнятно из-за сломанного носа.
– Ну вас же двое, – сказал Сенлин.
– Тогда не жалуйся, что мы не будем действовать по очереди!
Ирен научила Сенлина распознавать признаки опытных драчунов – их облик, позу и взгляд, – но даже без ее вдумчивых советов он заподозрил бы, что эти хулиганы не видели настоящей рукопашной. Окровавленный замахнулся так, что подобие кулака оказалось на уровне уха. Его бородатый товарищ развел вялые руки так далеко от тела, словно уже сделал все необходимое для ударов и надеялся, что Сенлин окажет ему услугу, наткнувшись на них самостоятельно.
– Господа, мы промокаем, – сказал Сенлин. – Почему бы нам всем не пойти домой и не отжаться?
– Послушай, Хамфри! Смотри, как быстро тает его мужество! – прокричал тот, что повыше.
Они обошли противника, ступая по глубоким лужам, и встали по обе стороны от него. Сенлин вскинул руки, все еще умоляя о мире. Хулиганы размахивали кулаками и пинали молочно-белую воду. Казалось, каждый ждет, когда другой ударит первым.
Тот, что повыше, ухмыльнулся:
– Ну вот, Хамфри! Ну в…
Угол булыжника саданул его в висок. Мужчина рухнул на бок как подкошенный.
Все еще сжимая кирпич, белолицый ход повернулся к Сенлину.
– Эй, погоди… – начал Сенлин.
Не было времени пригнуться, прежде чем ход швырнул в него кирпич. Хотя от потрясения полет кирпича как будто замедлился, это ничуть не ускорило реакцию Сенлина. Он мог лишь смотреть, как приближается снаряд.
Камень перелетел через его плечо. Сенлин обернулся вовремя, чтобы увидеть, как Хамфри, чье лицо превратилось в кратер из крови и осколков костей, упал на спину с сильным всплеском.
Вода у ног Сенлина начала краснеть от крови.
Он уставился на хода и дрожащим от гнева голосом спросил:
– Зачем ты это сделал?!
Ход присел на корточки над человеком, которого ударил первым, и, обнаружив, что тот все еще дышит, прижал колено к его шее сбоку и сильно дернул. От звука ломающейся кости Сенлин вздрогнул.
Снова встав, ход заговорщически кивнул Сенлину.
– Приди, Король Ходов, – сказал он, круто повернулся и убежал.

Без особой надежды Сенлин опустился на колени, чтобы проверить, дышат ли упавшие, но признаков жизни не обнаружил. Из окон с диагональными сре́дниками лился свет, покрывая мрачную мизансцену ромбовидными бликами. В танцевальном зале оркестр доиграл неистовую мазурку, и танцоры разразились аплодисментами и радостными криками.
Сенлин все еще не привык к виду потрясенных лиц мертвых. Было время в его жизни, когда он не знал, что умиротворенное выражение часто бывает уловкой гробовщика. Возможно, его невежество являлось благом.
Он отвернулся, и взгляд упал на какой-то уголок, выступающий из воды. Он вытащил предмет из лужи: ход предпочел прижимать его к себе, а не использовать как средство защиты. Прямоугольная штуковина была завернута в промасленную ткань. По весу Сенлин догадался, что это, скорее всего, книга – возможно, испорченная.
Без убийцы, на которого можно было бы указать пальцем, казалось неразумным мешкать рядом с трупами. Он сунул завернутую книгу за пазуху и вышел из переулка, опустив голову и подняв воротник.

Глава шестая

На самом деле нет никакого смысла дразнить боскопа. Они нечувствительны к остроумию. С таким же успехом можно свистом подзывать скамеечку для ног или пытаться завести роман со шваброй.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Из-за своей кафедры в вестибюле отеля мистер Алоизиус Сталл посылал коридорных, которые таскали багаж, разносили блюда, освежали цветы в вазах, стирали пятна, меняли постельное белье, откупоривали бутылки и исполняли все желания временных королей и королев «Бон Ройяла». Он был похож на дирижера, руководящего симфоническим оркестром во время сложного музыкального пассажа. Он взмахивал руками и приглаживал волосы, которые с каждой минутой как будто становились все более седыми. Он умудрялся казаться одновременно пылким и безупречно сдержанным.
Но когда мистер Сталл поднял взгляд и увидел боскопа, мистера Пинфилда, промокшего до нитки и забрызганного побелкой, консьерж вздрогнул, словно от внезапной зубной боли. Он с особым беспокойством отметил молочную лужицу, растекшуюся по шерстяному ковру.
Сталл рявкнул на двух коридорных, которые сразу же поняли срочность проблемы. Они запеленали гостя прямо в сюртуке в огромный и роскошный банный халат. Принесли полотенце, чтобы он на него встал, а еще одно, несмотря на неуверенные протесты постояльца, нацепили на голову, скрутив в тюрбан. Когда они закончили, ничего, кроме лица боскопа, не было видно.
– Ну вот! Разве так не лучше? – спросил мистер Сталл, выдержав и эту проверку самообладания.
– Да… нет, – ответил гость, вздернув подбородок. – Боюсь, я оказался вовлечен в чрезвычайное происшествие.
– А, понятно! – сказал Сталл так, словно это стало для него откровением. – Может быть, мне вызвать врача или портного?
Боскоп отмахнулся от коридорного, который начал вытирать ему лицо полотенцем для рук.
– Учитывая обстоятельства, я думаю, лучше обратиться в полицию.
– О боже мой! Конечно, я сейчас же пошлю за ними. И о каком преступлении следует сообщить?
Гость начал отвечать, запнулся, попробовал еще раз и, изо всех сил стараясь убрать тюрбан с глаз, решил избавить всех от неуклюжей третьей попытки.
– Пожалуйста, просто скажите, что это срочно. Я буду ждать в своем номере.
Коридорные, которые принесли халат и полотенца, вернулись с тележкой для багажа, застеленной еще большим количеством полотенец.
– Я могу идти пешком, – настаивал гость.
– Ах, но подумайте, как величественно вы будете выглядеть, проезжая по коридорам и в лифте на таком сверкающем коне. Как царственно! Как загадочно! И так будет намного лучше для ковров.
С сокрушенным вздохом боскоп забрался в тележку и схватился за медную перекладину возле уха, как будто ехал в трамвае.
Когда коридорные покатили мистера Пинфилда к грузовому лифту, мистер Сталл крикнул им вслед:
– Превосходно! Сквозь наши ряды проезжает султан! Счастливого пути, сэр! Приятных снов!

Как только Сенлина доставили в номер, он сбросил сюртук и промокшую одежду и принял горячую ванну. Искушения полежать в ней подольше не возникло. Мало того что вода быстро стала грязной, так ему еще и до тошноты надоело быть мокрым. Кроме того, он хотел взглянуть на предмет, который оставил после себя ход, до появления стражей закона. Он помылся так быстро, как только мог, и вышел, пока вода еще источала пар.
Он надел свежий халат – какая роскошь быть сухим! – и вскрыл пакет хода. Развернутый лоскут промасленной ткани почти скрыл его большую кровать. Он не ошибся, предположив, что внутри книга. Красивый том в кожаном переплете был холодным и немного липким, но страницы не покоробились от сырости. Тот, кто его завернул, проделал отличную работу. Сенлин прочел название вслух: «Трилобиты и другие древние членистоногие». Это было всеобъемлющее исследование окаменелых моллюсков, именно та книга, которая пролежала бы в библиотеке несколько десятилетий, прежде чем кто-либо потребовал бы ее. Впрочем, содержание едва ли имело значение. Известно, что ходы делают с книгами. Он открыл ее с конца, ожидая увидеть слова, вымаранные чернилами. К его удивлению, текст оказался чистым и нетронутым.
Сенлин устыдился. Он не должен был предполагать, что все до единого ходы стали мистиками Люка Марата. Возможно, тот ход, который вышиб мозги уличным хулиганам, был палеонтологом, или океанографом, или… Но ведь он выкрикнул фразу «Приди, Король Ходов» – Марат вполне мог бы велеть последователям так называть себя. И все же…
На передней стороне обложки резко выделялись следы клея, оставленные переплетчиком. Сенлин встряхнул книгу, и изнутри выпала хрупкая библиотечная наклейка с названием «Университет Острака». На наклейке были три величественные колонны, увитые плющом, а под ними красовался девиз: «Из невежества: исследование. Из исследования: доказательство».
Сенлин осмотрел швы в поисках скрытых карманов, но ничего не обнаружил. Тут и там на полях были нацарапаны цифры. Казалось, какой-то студент использовал книгу в качестве бумаги для заметок по домашнему заданию по математике. В остальном же том был ничем не примечателен.
Сенлин знал, что без убийцы, которого можно было бы выдать властям, с ним скорее будут обращаться как с подозреваемым, чем как со свидетелем. Он уже подумывал о том, чтобы не сообщать об убийствах, но не был уверен, что его не видели в переулке или подозрительно бегущим по пустым, залитым дождем улицам. Испачканный краской сюртук, который, несомненно, произвел впечатление на мистера Сталла и его сотрудников, аккуратно привязал его к месту преступления, как и стекло очков, застрявшее в костяшках пальцев.
Может, убежать? Удрать в порт, сесть на ближайший отбывающий корабль и послать гонца к Сфинксу с новым адресом.
Но он не мог смириться с мыслью об отъезде, особенно после всего, что пришлось пережить, чтобы добраться сюда. Во всяком случае, до тех пор, пока судьба Марии неясна.
Сенлин понимал, что местный офицер полиции может узнать в нем грабителя Купален или ужасного капитана Мадда, но комиссар Паунд и его команда еще не вернулись домой, а опубликованный ордер на арест пирата был смехотворно неточным.
Нет, в конце концов, лучше всего сохранять спокойствие, положившись на вымышленное имя, и надеяться, что констебли сочтут боскопа слишком скучным подозреваемым в столь вопиющем деле, как убийство.
Пока Сенлин ждал, он надиктовал вечерний отчет механическому посланнику Сфинкса. Если не считать посещения театра, о чем он не сказал ни слова во избежание нагоняя, отчет о событиях был полным. Он повторил приветствие про Короля Ходов, поделился подозрениями относительно причастности Люка Марата и закончил названием разочаровывающей книги, которую нашел в переулке. Он надеялся, что Сфинкс настолько увлечется этими подробностями, что забудет спросить, почему он бродил по ночному городу.
Отпустив мотылька, Сенлин тяжело опустился на кровать в махровом халате. Полиция могла появиться у дверей в любую минуту. Нужно собраться с мыслями. Он закрыл глаза и попытался придумать, что бы такое сказать.

Даже по меркам сна сцена казалась слишком прозрачной и золотистой. Сенлин уставился на длинный банкетный стол, залитый мерцающим светом канделябров. Пустые тарелки и миски ожидали первых яств. Слуги разливали вино через плечи сидящих гостей, мужчин с навощенными усами и дам с прическами, обнажающими шею. Все излучали процветание и радость. В углу сводчатой столовой сладко играл струнный квартет. Поле зрения Сенлина мягко качнулось, будто он плыл, летел вместе с бабочкой Сфинкса.
Почетные гости сидели во главе стола: золотоволосый мужчина с бородой, похожей на копье, и женщина, чье лицо Сенлин не мог толком разглядеть сквозь лес центральных фигур. Но даже мельком – прядь волос, завиток уха – он узнал ее. Он всегда будет узнавать ее.
Герцог поднял бокал, звякнул по нему разделочным ножом, заглушая музыку и смех, привлекая к себе всеобщее внимание. Он открыл рот, чтобы произнести великолепный тост, но тут же снова закрыл. Он поклонился невесте, как бы говоря: «После вас». Все гости аплодировали, пока она не встала. Ее платье было белым, как снег на вершине горы. Она окинула взглядом гостей – сквозь пар над жарким с кровью, которое внезапно материализовалось на тарелках, сквозь высокое пламя свечей и растущие каскады цветов – и посмотрела в упор на Сенлина, который подглядывал за ее счастьем.
Если бы он мог сбежать, сбежал бы. Но сон не отпускал его, не позволял отвести взгляд. Она прищурилась, как будто рассматривая отпечаток пальца на зеркале.
«А, директор Рыбье Брюхо, это вы? Где ваши дети? Что с ними случилось?»

Сенлин резко выпрямился и скатился с кровати. Он шлепнулся на живот и уперся ладонями в пол. Что-то вроде выстрела заставило его проснуться. Он перевернулся на спину и посмотрел на «внучкины часы», стоявшие у кровати. Было почти восемь тридцать. Он проспал всю ночь напролет.
Дверь в его комнату снова содрогнулась – судя по звуку, в нее ударили тараном, а не человеческой рукой.
Придя в себя, он крикнул, что уже идет. В зеркале увидел, что все еще одет в халат. На мгновение задумался, успеет ли переодеться, но тут снова раздался удар, похожий на выстрел, и он поспешил открыть дверь.
Рассчитывая увидеть одного-двух констеблей, Сенлин с удивлением обнаружил перед собой отряд из шести солдат, все они были вооружены и одеты в накрахмаленные черные мундиры дома Пеллов.
Мужчин возглавляли два весьма примечательных человека. Первый джентльмен – Сенлин предположил, что ему за шестьдесят, – был чрезвычайно высок и одет по-военному. Его неестественно темные волосы блестели от масла, а укладка напоминала акулий плавник. Короткий черный плащ был перекинут через плечо, а на лацкане пиджака красовалась яркая булавка: три белые горизонтальные линии в квадрате медового золота. Он был чисто выбрит, но с серыми щеками, а тяжелые веки наводили на мысль об апатии, которой, однако, не было во взгляде. На поясе у него висел пистолет, такой длинный, что заканчивался чуть ниже колен. Скорее набедренная пушка, чем личное оружие.
Как бы поразительно ни выглядел незнакомец, спутница его затмила. На ней были золотые доспехи – или, по крайней мере, верхняя половина таковых. Кираса и латные рукавицы не выглядели громоздкими, как обычная броня. Они были так же хорошо подогнаны, как блузка и перчатки. Волосы у нее были рыжими, словно пламя, с дымчато-белыми завитками на висках. Ее лицо было сосредоточенным и хмурым. У Сенлина сложилось отчетливое впечатление, что она на него сердится. Она все еще держала золотой кулак поднятым, как будто не решила, стоит ли стучать теперь, когда дверь открыта и он стоит в проеме.
– Доброе утро, мистер Пинфилд, – сказал высокий мужчина. – Я генерал Андреас Эйгенграу. Это блюстительница Джорджина Хейст. Мы пришли поговорить с вами о кое-каких убийствах.

Глава седьмая

Приближайтесь к офицеру полиции, как к бродячей собаке на улице: говорите ласково, держите руки подальше от карманов и не смотрите ему или ей в глаза слишком долго.
Популярный путеводитель по Вавилонской башне, IV. II

Нет-нет! Пожалуйста, не тасуйте их, – сказал Сенлин констеблю, который начал рыться в газетной стопке на комоде. – Они взяты взаймы, и, если я верну их не в том порядке, придется платить штраф, – объяснил он, когда офицер нахмурился.
Генерал Эйгенграу был не из тех людей, которые ходят по комнате без необходимости, возможно предпочитая, чтобы комната двигалась вокруг него, но он слабым жестом велел подручному не спорить. Офицер перестал ворошить газеты и принялся выдергивать ящики из комода. Рубашки и нижнее белье Сенлина свалились в кучу, которую офицер потыкал отполированным мыском черного сапога.
Первое, что сделал Эйгенграу, когда встал посреди комнаты, – попросил у Сенлина документы. Сенлин предъявил удостоверение Сирила Пинфилда – гражданина удела Боскопия, визитную карточку, лицензию бухгалтера и письмо из банка. Сенлин мог только надеяться, что Байрон и впрямь столь талантливый фальсификатор, каким он себя считал.
Изучая бумаги Пинфилда, Эйгенграу сказал:
– Вы говорили, сэр, что вам нездоровилось, поэтому вы рано ушли из театра и выбежали под дождь. После чего вы заметили мистера Кавендиша и мистера Брауна с ходом в переулке.
Сенлин изо всех сил старался сосредоточиться на генерале, но при этом краем глаза наблюдал за блюстительницей Хейст, которая тщательно и вдумчиво осматривала комнату. Сенлин изо всех сил старался не смотреть на коробку из-под сигар, полную посланцев Сфинкса. Они были завернуты в тонкий слой табака для маскировки. Ему оставалось только надеяться, что она не курит.
Генерал продолжил свое краткое изложение:
– Вы увидели драку между тремя мужчинами. А потом подошли и ударили Кавендиша…
– Это была не драка, – возразил Сенлин. – Они мучили этого человека, хода.
– Не такой уж редкий вид развлечения, – сказал Эйгенграу. – Хотя обычно это не прелюдия к убийству.
Сердитое лицо блюстительницы Хейст смягчилось, когда она заметила коробку из-под сигар, спрятанную под случайным экземпляром «Ежедневной грезы». Ее механические пальцы были достаточно гибкими, чтобы ухватить тонкий край крышки и открыть ее. Она заглянула внутрь, где лежали завернутые в табак мотыльки, и улыбнулась.
«Ах, – подумал Сенлин, – конечно же, она курит».
Незадолго до отъезда Сенлин спросил Сфинкса, почему она не может послать блюстителей, если так уверена, что Марат и его подручные представляют опасность для Башни. Несомненно, блюстители лучше подготовлены для такого предприятия, и разве не в этом была цель их существования?
«Нужно ли напоминать тебе, – ответила хозяйка Башни, – что Марат тоже когда-то был блюстителем? Дело в том, что мои подчиненные уже не так надежны, как в былые времена. Я по-прежнему надеюсь, что хоть кто-то сохранил верность мне. Но некоторые состарились и размякли, стали бесполезны; некоторых испортили пороком и роскошью; у некоторых рассудок подорван возрастом и работой».
Сенлин подумал, что это очень благородный способ описать Красную Руку, но решил не злить Сфинкса замечанием.
«Некоторые блюстители теперь более лояльны к своим хозяевам, чем ко мне. Признаюсь, я ими пренебрегала. Но теперь уже невозможно узнать, кому я могу доверять. Я предлагаю тебе и впредь очень, очень тщательно подбирать доверенных лиц».
Блюстительница Хейст вытащила сигару и с восхищением покатала ее между большим и указательным пальцами.
Схватив с прикроватной тумбочки хрустальную зажигалку, Сенлин улыбнулся и поспешно подошел к ней:
– Они просто замечательные. Вручную скручены гиббонами в Альгезе. Великолепные создания. – Он неумело щелкнул кремневым колесом, и пламя не вспыхнуло. – Они прилежные работники, хотя и любят лизать сигары. – Блюстительница, которая уже поднесла сигару к губам, хмуро уставилась на нее. – От этого появляется привкус плесени, но зато какие неповторимые ощущения…
– Обезьяна это облизала? – спросила Хейст.
– Формально гиббоны – это обезьяны.
Она бросила сигару в коробку и проигнорировала притворную обиду на лице Сенлина, когда тот закрыл зажигалку.
– А вы можете описать хода? – спросила Хейст.
– Ой, да ладно, Хейст, – вмешался Эйгенграу. – Лысый, недокормленный, хромой, с плохими зубами и железным ошейником. Они все выглядят одинаково. С таким же успехом вы могли бы попросить описать голубя. – Генерал сложил документы Пинфилда и сунул их под мышку.
Это показалось Сенлину дурным знаком.
– Он был не очень высок, – сказал Сенлин, надеясь успокоить Хейст. – Примерно такого роста. – Он протянул руку на уровне середины груди. – С очень узкими плечами. Ему было, наверное, лет пятьдесят. Он был весь в побелке, но я думаю, что смогу опознать его, если вы его найдете. Я очень наблюдателен.
– Это очень удобно, – сказала Хейст, скрестив прекрасные руки на груди. Они тихо зазвенели, соприкоснувшись друг с другом. От гравированных локтевых суставов поднимались струйки пара. То, что Сенлин поначалу принял за доспехи, несомненно, было движителем Сфинкса. Он видел знакомое искусство в узорах, которые змеились на пластинах, имитирующих мускулы. Они выглядели такими же сложными, как завитки на дереве. – Вы признаете, что дрались с Кавендишем и Брауном, но настаиваете, что не убивали их. Нет, их убил невысокий, узкоплечий пятидесятилетний ход. Он поднял камень и ударил сначала одного, а потом другого – насмерть. В то время как вы стояли там, будучи… как вы сказали? Очень наблюдательным.
– Да, – сказал Сенлин, видя, что ему совсем не удалось завоевать ее симпатию.
– Нет. – Она покачала головой. – Я думаю, что никакого хода не было. В том переулке были только Кавендиш, Браун и вы. Возможно, они оскорбили вас еще раньше, вечером. Так обычно происходит. Они оскорбляли вашу ужасную манеру одеваться, неуклюжий танец или неспособность удовлетворить женщину. Вы обиделись. Вы последовали за ними в переулок, подобрали подходящий булыжник и застали их врасплох. Убив их, вы плеснули немного краски, чтобы все выглядело так, будто в этом замешан ход.
– «Так обычно происходит»? – переспросил Сенлин, и его спокойствие пошатнулось. Он знал, что его провоцируют, надеясь услышать что-нибудь опрометчивое или откровенное. – У вас тут вместо доказательств – презумпции? Подобное должно сильно упростить работу. Зачем нужны расследование, суд или король, если уж на то пошло, когда есть вы – и вы можете рассказать, как оно происходит обычно?
Блюстительница шагнула к нему, подняв на ходу золотой палец. Пол продолжал дрожать даже после того, как она остановилась.
– Почему вы вмешались ради хода? Хотите, чтобы я поверила, будто в разгар ливня вы увидели, как пара пьяниц издевается над ходом в переулке, и, вместо того чтобы пойти туда, где сухо, или позвать на помощь кого-то влиятельного, вступились сами? Что мне теперь с этим делать? Вы либо сумасшедший, либо лжец!
Хейст задыхалась от гнева. Воздух в комнате казался разреженным и спертым.
Сенлин не сомневался, что в участке его разоблачат. Они сверят его билет со списком пассажиров корабля и сразу же обнаружат подделку, и она потянет за собой остальное. Нет, нельзя допустить, чтобы его арестовали. Он решил попробовать другую тактику, а именно – напомнить им, кто он такой: неуклюжий боскоп.
– Я скажу вам, кто я такой. Я неудачник! – воскликнул он дрогнувшим голосом. Раздался знакомый, но оттого не менее тревожный звук вынимаемых из ножен мечей. Теперь пути назад не было, и он ринулся дальше. – Я чудак! Даже среди моих соотечественников я являюсь предметом насмешек. Они смеются надо мной, потому что я не стыжусь своих страстей. Я горжусь своей улиточной фермой, своей коллекцией кружев, своей поэзией. Всю жизнь они называли меня нюней и тряпкой, ведь ничто так не угрожает хрупкой мужественности хулигана, как честные пристрастия других мужчин. Этот мир полон тиранов, полон людей, которые не могут возвыситься посредством собственных усилий, и поэтому они тратят жизнь на то, чтобы низвести других до своего невысокого и отвратительного уровня.
– Когда я увидел, как эти мужчины мучают хода – который тоже человек! – я бросился на его защиту. Если бы я знал, что ход воспользуется моей помощью и убьет их, я бы не стал вмешиваться. Я не люблю кровопролития. – Сенлин зажмурился, его голос дрожал от волнения и неподдельного страха. – Но я сделал то, что хотел бы, чтобы другие сделали для меня. Я восстал против притеснителей.
Сенлин открыл глаза и обнаружил, что Джорджина Хейст пристально смотрит на него. Она, казалось, пыталась прочесть что-то, напечатанное очень маленькими буквами на внутренней стороне его черепа. Наконец блюстительница отвела взгляд и махнула офицерам. От звука мечей, скользнувших обратно в ножны, Сенлин вздохнул с облегчением.
– А этот ход вам ничего не говорил? – спросил Эйгенграу.
Вопрос застал Сенлина врасплох, он заколебался, но почувствовал: у него нет другого выбора, кроме как признаться во всем и надеяться, что это поможет делу.
– Сказал. Но я не понял смысла. Вот его слова: «Приди, Король Ходов».
Эйгенграу и Хейст обменялись взглядами, говорившими о том, что они уже слышали эту фразу раньше.
– Возможно, нам следует продолжить разговор в более официальной обстановке, – сказал Эйгенграу, кивая офицеру, который достал наручники. – Не смотрите так печально, мистер Пинфилд. Просто небольшой публичный театр. Половину Пелфии уже арестовывали. Никто не возражает. Это всего лишь еще один способ увидеть свое имя в газетах. А теперь, если хотите устроить сцену, я бы посоветовал вам подождать, пока мы не окажемся на улице. Нет смысла кричать до хрипоты там, где этого никто не услышит. Офицеры будут рады избить вас, чтобы усилить драму, если пожелаете.
Почувствовав внезапное и всепоглощающее онемение в груди, Сенлин вытянул вперед запястья. Он смотрел, как на них надевают кандалы, тяжелые и холодные. По мере того как он наблюдал за затягивающимися винтами, его руки, казалось, становились все более далекими. Окружающий мир отступал. Он увидел свою макушку так, словно стоял на собственных плечах и смотрел вниз. Гостиничный номер уменьшился до размеров ящика письменного стола. Кровать походила на лист бумаги. Солдаты были такими же маленькими, как перья, скрепки и монеты. Ящик-комната постепенно закрывался, и темнота впилась в Сенлина.
– Прошу прощения, – произнес молодой дрожащий голос.
Сенлин поймал себя на том, что его дрожащие колени вот-вот подогнутся. Он сделал глубокий вдох, и комната опять проступила вокруг.
Молодой коридорный в дверях выглядел немного испуганным, но в то же время взволнованным столь экстравагантной сценой. Он стоял по стойке смирно в малиновой ливрее, держа в руках сервировочное блюдо с крышкой.
– Я принес завтрак мистера Пинфилда. И еще письмо.
– Иди сюда, парень, – сказал генерал.
Коридорный обошел офицеров, которые даже не пытались подвинуться.
Поискав свободное место, чтобы поставить поднос среди разбросанной как попало одежды и газет, коридорный в конце концов водрузил его на шаткую стопку бумаг. Он приподнял куполообразную крышку, явив взглядам два слабо поджаренных тоста без ничего, чашку с теплой водой и дольку лимона. На втором блюдце лежало внушительного вида письмо.
Взяв письмо, генерал обратил внимание на скудный завтрак арестованного.
– Надеетесь покарать ленточного червя, мистер Пинфилд? – спросил он со смешком. Потом дал юноше несколько монет и повернулся лицом к закованному в кандалы постояльцу. – Поскольку сейчас у вас нет такой возможности, позвольте мне… – Эйгенграу уже сломал печать и начал читать письмо, как вдруг его голос затих.
Когда он снова поднял голову, в его глазах был совсем другой свет.
– Да, теперь мы можем это снять, – сказал он тому же офицеру, который запирал оковы.
Замешательство лишь самую малость ослабило облегчение, захлестнувшее Сенлина.
– Похоже, у вас сегодня есть кое-какие дела, мистер Пинфилд, – сказал Эйгенграу, когда с «боскопа» сняли кандалы. – Не хочу вам мешать. Мы ценим время, которое вы нам уделили сегодня утром. – Он вернул документы Сенлина вместе со вскрытым письмом и улыбнулся, как тому показалось, понимающе. – Мы дадим знать, если нам понадобится что-нибудь еще. Но не думаю, что это произойдет.
С этими словами генерал и офицеры вышли из комнаты так же внезапно, как и появились.
Джорджина Хейст вышла последней и уже почти скрылась за дверью, когда Сенлин сказал:
– Простите!
Она помедлила, повернув голову ровно настолько, чтобы показать, что слушает, но долго слушать не собиралась. На щите ее спины было выгравировано огромное дерево, листья, кроны, ветви и корни которого, казалось, обвивались вокруг нее. Золотое древо жизни.
– Вы знаете, кто такой Король Ходов?
На какую-то долю секунды показалось, что она вот-вот ответит, но потом блюстительница с трудом сглотнула ком в горле и отрезала:
– Не ваше дело.
Она хлопнула дверью так резко, что от порыва ветра бумаги полетели на пол.
Сенлин посмотрел на письмо, которое держал в руке. Бумага была белая, отличного качества. Он открыл и прочитал:
Уважаемый мистер Пинфилд, 
спасибо за Ваше письмо. Я хотел бы услышать больше о Вашем предложении. Почему бы нам не обсудить это дело попозже сегодня утром? У меня зарезервирован столик в «Клубе талантов» над Колизеем. Я надеюсь, что Вы знакомы с ним. Прилагаю свою визитку. Покажите ее человеку у двери, и он Вас проводит. 
Сердечно Ваш, 
герцог Вильгельм Гораций Пелл 

Сенлин вынул визитную карточку герцога. На лицевой стороне было выбито его имя и титул. На обратной красовался квадрат из золотой фольги, который содержал три белые линии, парящие одна над другой. Булавка на лацкане пиджака генерала Эйгенграу представляла собой тот же символ. Под белыми полосками шрифтом, каким обычно пишут на надгробиях, было начертано: КЛУБ ТАЛАНТОВ.

Глава восьмая

Всего за несколько лет Клуб превратился из братства выпивох в самое влиятельное общество кольцевого удела. Мне было гораздо легче добиться аудиенции у короля, чем пробраться в «Клуб талантов».
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Сенлин с трудом проглотил сухой тост и тепловатую воду – его ежедневный завтрак в «Бон Ройяле». Будь прокляты эти боскопы с их аскетичными привычками! Он жаждал фруктов, связку жирных колбасок или хотя бы чашку слабого чая. Потом ему вспомнились голодные дни на борту «Каменного облака» и стало стыдно за неблагодарность. Как же быстро и основательно привыкаешь к тому, что у тебя есть какие-то права!
Потребовалось больше часа, чтобы убрать беспорядок, который люди генерала устроили в его номере, затем он стер с запястий остатки побелки, выбрил щеки так, что они порозовели, смазал маслом волосы и надел последний нетронутый сюртук. Сенлин складывал в бумажник все до последней мины, выданные Сфинксом, и убеждал себя, что не совершает ошибку. Тот факт, что герцог ответил на письмо, сам по себе был многообещающим. Его план неплох. Теоретически.
Когда Сенлин вышел из теплого, светящегося фойе «Бон Ройяла», его удивил густой туман, окутавший город. Туман превратил сверкающую монету пелфийского солнца в оранжевое пятно. Город, как сообщил ему мистер Сталл, всегда медленно высыхал после регулярных купаний. Туман провисит целый день.
Услышав знакомый шорох над головой, Сенлин поднял взгляд и увидел ара на железном фонаре.
– Сожгла жаркое! – пронзительно закричала птица.
– Ах ты, глупая корова! – крикнул в ответ Сенлин.
Из дверей отеля выскочила ссорящаяся пара. Джентльмен на ходу засовывал руку в рукав сюртука. Дама все еще застегивала свой сшитый на заказ жакет, когда спутник схватил ее под локоть и попытался оттащить обратно в вестибюль.
– Я говорил это с нежностью, дорогая. Даже у котенка иногда воняет изо рта!
Она резко высвободилась из хватки, и он, спотыкаясь, отступил на несколько ступенек.
– Ну, раз уж мы так нежно критикуем друг друга, мистер Моррис, я вытаскивала из яблок червей побольше!
– Я вытаскивала из яблок червей побольше, мистер Моррис! Я вытаскивала червей побольше! – сообщил крупный попугай.
Он расправил крылья и заскользил над туманной площадью, повторяя на ходу эту фразу.
– О боже мой! – Джентльмен в ужасе прижал ладонь ко лбу. – Остановите эту птицу! Кто-нибудь, пристрелите его! Стреляйте в него! – закричал он, бросаясь вслед за исчезнувшим попугаем.
Надеясь, что Колизей не сдвинулся с места за ночь, Сенлин вошел в туман. Хотя белому городу завязали глаза, рот ему кляпом не заткнули. Туман звенел тысячью голосов, которые дробились, накладывались друг на друга и сливались в невнятный гул. Над этим гулом поднялся певучий зов мальчишки-газетчика:
– «Греза»! «Греза»! Прочтите об этом в «Грезе»! Военный корабль Сфинкса снова рыщет по небу! Сфинкс вернулся! В чем же его игра? «Греза»! «Греза»! Прочтите об этом в «Грезе»!
Сенлин улыбнулся. Эдит уже в пути. Новость его воодушевила и прибавила мужества. Ему не суждено долго оставаться без друзей в этом городе. Счастливая мысль оборвалась, когда он зацепился ботинком за что-то неподатливое и едва не упал. После чего по инерции пробежал несколько шагов рысцой, размахивая руками и пытаясь восстановить равновесие. Оглянувшись, желая посмотреть, обо что же он споткнулся, Сенлин обнаружил, что одна хрустальная «крышка люка» приподнялась на несколько дюймов над мостовой. Он заметил, что, в отличие от других кварцевых «циферблатов» на площади, этот диск не освещался. Он гадал, что бы это могло предвещать, и тут круглая пластина поднялась над булыжниками. Вслед за нею выдвигалась бронзовая колонна, похожая на гвоздь. Нет, не на гвоздь, подумал он, а на шуруп. Колонна вращалась, поднимаясь; вот она достигла колен Сенлина, его талии, плеч и, наконец, оказалась выше макушки. После этого «шуруп» перестал вращаться, и Сенлин оказался перед богато украшенной колонной, обхватом с бочку для вина. В углублениях резьбы черная смазка налипла на орнамент в виде завитков, напоминающих жилки листа.
Взгляд Сенлина привлекла врезанная в стену колонны табличка. На ней крупными буквами было написано: «БЛУЖДАЮЩИЙ ОГОНЕК», а ниже более мелким шрифтом шли строки: «Не бойся теней, порожденных моим светом. Хотя их формы истинны, эти видения нереальны. Дар Сфинкса».
Пока Сенлин читал, в колонне появилась вертикальная трещина, и перед ним плавно открылась дверь. Он мельком увидел внутри мрачный чулан и наклонился, чтобы осмотреть его. Сенлин задумался, зачем Сфинкс соорудил устройство, по непонятной причине выскакивающее из пелфийской мостовой, и вдруг его оттолкнули в сторону. Пышногрудая женщина в огромной шляпе протиснулась мимо него в каморку, крича на ходу:
– Мое! Это мое! Я первой его увидела!
Прежде чем Сенлин успел возразить, изогнутая дверь захлопнулась за ней, и колонна, медленно вращаясь, погрузилась обратно.
Ему было интересно, куда ведет колонна и почему женщина так стремилась спуститься вместе с ней, но эти вопросы пришлось отложить до другого раза. А пока у него была назначена встреча, и ему предстояло разгадать еще более важную тайну – каков герцог на самом деле.
Когда Колизей вынырнул из тумана, он показался резким и грозным, как айсберг. Сенлин кивнул стражникам, стоявшим у зарешеченного входа, и пересек портик под эхо собственных шагов. Он все еще мог различить фрагменты былой славы здания: он видел ее в колоннах, крепких, как дубы, и в бледном мраморном полу с красными прожилками, который, казалось, вырезали из горного склона целиком и доставили сюда. Благородные фигуры над перемычками наполовину уничтожили – вследствие, как Сенлин узнал из старой статьи в «Грезе», недостаточно длинных лестниц и чрезмерного равнодушия разрушителей. На постаментах между стойками для ставок стояли пепельницы, переполненные окурками. В разрушенных остатках фризов гнездились голуби и сороки. Их крики эхом разлетались во все стороны и звучали переливами, как будто где-то оркестр настраивал инструменты. Он прибыл сюда в период затишья между боями. Несколько мужчин в несвежих костюмах изучали списки ставок, анализируя прошлые ошибки и закладывая основу для будущих.
Подойдя к лестнице, ведущей в Клуб, он увидел, что дорогу охраняют те же усатые привратники, которые порвали его деньги и сюртук. Сенлин не сдержал торжествующей ухмылки.
– Добрый день, господа! – сказал он. Привратник с закрученными усами поднял руку, готовясь нанести удар, но остановился, увидев блеснувшую позолоченную визитную карточку герцога. – Пожалуйста, передайте герцогу, что мистер Сирил Пинфилд прибыл на назначенную встречу.
Привратник велел Сенлину положить ладони на стену, он послушался, и его улыбка померкла. Усатый обыскал «боскопа» с такой яростью, что Сенлин удивился, как у него не треснули ребра. Ковры выбивали нежнее. Привратник порылся в карманах, извлек связку ключей от гостиничного номера, блокнот, карандаш и пухлый бумажник. Даже когда стало ясно, что Сенлин пришел по приглашению и без оружия, они не позволили ему пройти. Второй привратник поднялся по лестнице, видимо, чтобы посоветоваться с герцогом, а первый остался и сверлил Сенлина взглядом, положив руку на рукоять меча.
Истерзанный и раздосадованный тем, что его мелкий триумф испорчен, Сенлин решил помучить стражника боскопской разновидностью светской беседы.
– Прошлой ночью мне приснился сон, в котором меня превратили в бутерброд. – Бровь привратника поползла вверх. – У меня было отчетливое впечатление, что я очень вкусный, но я не знаю, каким был бутербродом. Может быть, с соленым огурцом?
Охранник испустил долгий, судорожный вздох.
Красивый молодой человек с торчащей светлой бородой рысцой спустился по лестнице. На нем был длинный сюртук, который подчеркивал широкие плечи и узкую талию, а пуговиц имел больше, чем могло понадобиться. Лицо герцога излучало жизненную силу. Он сверкнул безупречными зубами и протянул руку:
– Так вы и есть Сирил? Вильгельм Пелл. Но, пожалуйста, зовите меня Вил.
После ледяного приема привратников Сенлина удивила теплота герцога. Он посмотрел в серовато-зеленые глаза мужчины и понял, почему Мария ему доверилась. Он излучал некое подобие дружеской искренности.
– Рад познакомиться, ваша светлость, – поклонился Сенлин.
– Обойдемся без церемоний, Сирил. По моему опыту, больше всего полагаются на свои титулы люди, которые ничего не сделали, чтобы их заслужить. Я питаю отвращение к людям, чьим величайшим достижением было появление на свет.
– Конечно, ваша светлость! – сказал Сенлин и, решив, что сейчас самое подходящее время для демонстрации боскопской неуклюжести, добавил: – А если говорить о вещах неприятного свойства, то у меня, кажется, образовалась дыра в носке. Разве это не самое мерзкое ощущение – соприкосновение влажной человеческой кожи и голой обувной? Все равно что наступить на жабу. – Сенлин нервно хихикнул, но засмеялся он в одиночестве.
– Да, – ответил герцог медленно и рассеянно, как человек, переосмысливающий первое впечатление. – Ну что ж, давайте уведем вас из коридора. – Он похлопал Сенлина по руке. – Я покажу вам клуб.

Когда Сенлин учился в университете, один выдающийся преподаватель словесности пригласил его выпить в джентльменском клубе «Лиса и погоня». Клуб, старый, перестроенный особняк, стоял на холме с видом на кампус – место выбрали для того, чтобы первокурсники могли смотреть на него снизу вверх и восхищаться. Преподаватель оказал ему честь, потому что хотел обсудить сочинение Сенлина о влиянии морских баллад на поэтический канон. Седовласый профессор желал отредактировать эссе для публикации. Сенлин почувствовал себя более чем польщенным вниманием преподавателя и джин-пуншем, который ему вручили в дверях. Но триумф оказался недолгим. Вскоре стало ясно, что профессор намеревался присвоить авторство, а Сенлин получил бы компенсацию в великой непередаваемой и невозмещаемой валюте, популярной среди ученого люда, – благодарности.
И все же, несмотря на кожаную обивку и джин-пунш, джентльменский клуб «Лиса и погоня» был немногим лучше хорошо обставленного читального зала. По сравнению с ним «Клуб талантов» выглядел святилищем досуга. Бар, окружавший весь клуб, был заполнен экзотическими бутылками и роскошной стеклянной посудой. Среди редких портвейнов и коньяков стояли каменные бюсты благородных джентльменов и леди, их украшали забавные повязки на глазу, вычурные шляпы, шарфы, грим и парики. Высокие столы вдоль перил над ареной были уставлены костяным фарфором и шатрами из салфеток. Под потолком система ремней вращала ряд вентиляторов, рождая неторопливый, приятный ветерок. Час был еще относительно ранний, и Клуб пустовал, если не считать персонала и нескольких джентльменов, читающих за стойкой «Ежедневную грезу».
Но именно то, что лежало под ногами, первым делом привлекло внимание Сенлина. Пол был выложен заглавными буквами, повернутыми то в одну сторону, то в другую, образуя неразборчивую мешанину, которая привела его в смятение из-за привычки читать все, что попадалось под руку.
– Я вижу, вы обратили внимание на полы.
– Похоже, здесь ужасно много орфографических ошибок, – сказал Сенлин с притворной серьезностью.
Герцог рассмеялся:
– Это всего лишь украшение.
И он продолжил, объясняя, что эти буквы когда-то были частью каменной кладки, которую сняли во время ремонта здания и приспособили в качестве напольного покрытия. Сенлин задался вопросом, какие возвышенные сентенции потерялись в хаосе плиточного слоя.
– А что это было за строение? Судилище?
– Нет, это был Университет Острака, Колледж искусств и наук. – Герцог заметил мимолетное удивление на лице гостя, хотя и не понял причины. Сенлин же подумал об убийце-ходе и книге о трилобитах, которая когда-то принадлежала этому ныне несуществующему университету. Совпадение показалось забавным. – Да-да, понимаю. Язык сломаешь, не так ли? Но вы же знаете этот ученый люд: зачем тратить одно слово, когда можно использовать три?
– А эти старые каменные головы в помаде и париках за стойкой бара – бывшие преподаватели?
– И еще деканы, заведующие кафедрами, один-два выпускника с отличием. Мне нравится расцвечивать чувством юмора то, в чем его нет. – Герцог снова победно улыбнулся.
Сенлин улыбнулся в ответ, хотя и воспринял неуважение герцога к ученым как нечто вроде пренебрежения им лично. Несомненно, это доказывало, что герцог – первостатейный негодяй! Но затем, с учетом всего, что он знал об институтах Башни, изданиях и так называемых ученых, Сенлин задумался, мудро ли было предполагать, что Университет Острака представлял собой бастион просвещения. Судя по всему, герцог презирал людей, причастных к «Популярному путеводителю».
– У меня есть обычный столик, но я предпочитаю бар, если вы не возражаете.
Сенлин сказал, что не возражает, и последовал за герцогом к стойке, где его возвращения ждали открытая газета и пустая чашка. Бармен был худощавым мужчиной с коротким хвостиком и торчащим кадыком. Герцог назвал его Йоахимом и, попросив еще кофе, предложил гостю что-нибудь заказать.
– Можно мне чашку теплой воды, пожалуйста? – спросил Сенлин.
– Теплой во… – Бармен посмотрел на герцога, который, казалось, тоже удивился. Сенлин сделал вид, что не заметил их замешательства, и бармен, вспомнив, что он профессионал, взял себя в руки. – Сейчас принесут одну чашку теплой воды.
Сенлин отошел и открыл бумажник. Толстый край тугой стопки банкнот, напоминающий рыбьи жабры, привлек внимание герцога – на что, конечно же, и был расчет.
Герцог отмахнулся от предложения.
– Прошу, вы же мой гость. И думаю, что могу позволить себе чашку теплой воды. – Он улыбнулся, возможно надеясь на дальнейшие объяснения. Сенлин только поблагодарил его и пообещал заплатить за следующий раунд. – Итак, Сирил, расскажите мне, чем вы занимаетесь?
– Бухгалтерией. Большинство моих клиентов – импортеры: сахар, кофе, чай, лярд, ром и тому подобное. – Принесли напитки, и Сенлин принялся потягивать теплую воду, а двое мужчин наблюдали за ним с плохо скрываемым отвращением. Он покатал воду во рту, сглотнул и издал удовлетворенный звук. – Температура для языка идеальная!
Улыбка герцога начала терять свой блеск.
– Ваша контора находится здесь, в Пелфии?
– Нет, в Боскопии.
Герцог хлопнул ладонью по полированному бару и громко рассмеялся:
– О, да вы боскоп! Это все объясняет! А я уж задумался, не сумасшедший ли вы, с этой дыркой в носке и водой с температурой слюны. Теперь все понятно!
– Неужели у вас действительно есть такое предубеждение против моих соотечественников?
– Не принимайте близко к сердцу, Сирил! Мы, пелфийцы, просто любим, когда наши пироги сладки, ароматы интенсивны, а вечеринки порочны. Но, честно говоря, у нас тут слишком много идиотов бегает вокруг. – Герцог распахнул сюртук и сунул руку в нагрудный карман. Сенлин узнал письмо, которое он вытащил. – Я бы предпочел вести деловые переговоры с бухгалтером-боскопом, а не с щеголем-пелфийцем. И это подводит меня к вашему письму. – Герцог постучал пальцем по уголку сложенного листа бумаги на стойке бара. – Я получаю десятки таких депеш каждый день – люди просят ссуды, инвестиции или право использовать мое имя, которое само по себе является своего рода валютой. Но вы… – Он прищелкнул языком, и в его улыбке промелькнуло недоверие. – Вы предлагаете превратить мою жену в акционерный капитал?
– Да. Да, предлагаю. – Сенлин сложил руки на великолепной стойке бара.
Эта идея развивалась в течение нескольких часов, которые Сенлин провел, изучая одержимость Пелфии Марией. Было очевидно, что для кольцевого удела она – идеал. Подобную страсть он понимал чересчур хорошо. Возможно, это было всего лишь свойством человеческой природы – наделять кого-то совершенством, а затем поклоняться плодам воображения. И конечно же, большинство преданных поклонников обожали ее без всяких ожиданий. Но столь много людей были заинтересованы в ее славе – газеты, театры, не говоря уже о светских львицах, которые хотели видеть ее на своих вечеринках, – что в какую-то минуту Мария превратилась из объекта привязанности в ценный объект. Сенлин чувствовал, что у него сложилось достаточно ясное представление о том, как Пелфия относится к Сирене, но чего он не знал, что ему нужно было знать, так это как сам герцог воспринимал Марию. Женился ли он на ней из искренних чувств или ради низменных амбиций? План Сенлина состоял в том, чтобы соблазнить этого человека богатством и славой и посмотреть, есть ли у его любви предел. Поэтому в своем письме он предложил герцогу разрешить ему управлять продажей акций, касающихся музыкальной карьеры его супруги. Если герцог согласится на сделку, Сенлин будет знать наверняка, что этот человек – мерзавец, а Мария в беде. Если герцог откажется… что ж, вердикт по поводу его характера все равно будет вынесен.
– Я не совсем понимаю, что вы предлагаете, – признался герцог. В первый раз, к чести Вильгельма Горация Пелла, его улыбка сменилась хмурым взглядом. – Мария – это человек. Она – моя жена. Я не собираюсь продавать жену.
Сенлин уловил в страсти этого человека нечто похожее на искреннее обожание. Но, не собираясь так легко поддаваться, он настойчиво продолжил:
– Нет, вы будете продавать акции, связанные с ее именем, образом, исполнением, песнями, нарядами, разновидностью духов и так далее. Сейчас она больше, чем просто человек, не так ли? Она – концепция, завидный идеал. А идеал вы продать сможете.
Герцог глубоко вздохнул, задумчиво нахмурив красивое лицо:
– Мне нравится идея с духами. В этом что-то есть. Но что касается остального, вы лишь описываете ее достижения. Она уже богата и знаменита. Почему ее надо превратить в товар?
И тут Сенлину пришло в голову, что, пытаясь проверить герцога, он может подтолкнуть супруга Марии к пороку, сам того не желая. Впрочем, Вильгельм Гораций Пелл был опытным переговорщиком, привыкшим иметь дело с прессой и представлять себя в положительном свете. Искушать приходилось усиленно, при этом не вынуждая сделать нечто, выходящее за рамки герцогских моральных устоев. Все равно что идти по канату во тьме: Сенлину приходилось продвигаться на ощупь.
– Башня – обширное место, – сказал Сенлин. – Здесь очень много кольцевых уделов, много театров, много возможностей. А что, если пьеса вашей жены была бы популярна в уделе Тейн, или Яфет, или Баннер-Вик, или Морик? А что, если бы она смогла совершить тур по Башне, с аншлагом во всех больших театрах? А что, если ее духами будет брызгать за ухом каждая модная леди в Андара-Нуре? – Сенлин видел в блуждающем взгляде герцога, что он представляет себе будущее, которое рисовал для него «боскоп». – Я думаю, все это возможно, но вам понадобится помощь, чтобы посеять семена ее успеха. Вам понадобятся местные партнеры, люди, которые знают, как продвигать, торговать и добиваться расположения местных законодателей моды: журналистов, денди и молодых леди. Вы могли бы попытаться исследовать и финансировать все это самостоятельно, или вы могли бы продать акции; предоставить многим людям небольшие частицы ее потенциала. Эти акционеры могли бы подготовить для нее дорогу, так что, когда она прибудет на каждую остановку во время тура по Башне, толпы будут готовы, жаждущие и огромные. Она могла бы стать первой настоящей звездой Башни.
Герцог задумчиво прищурился:
– Стоит отдать вам должное, это очень амбициозно. – Он внимательно изучил последний глоток кофе, оставшийся на дне чашки. – Но вы кое-что забываете.
– Что именно? – спросил Сенлин с надеждой в голосе, которая не имела никакого отношения к деньгам.
– У этой леди есть свой собственный разум. Она не кусок свиной туши и не сахарная свекла. Она должна сама на это согласиться. Потому что, в конце концов, ей придется это пережить.
Сенлин попытался скрыть приступ разочарования, охвативший его. Герцог не клюнул на приманку.
– Конечно, – кротко ответил он.
– И каково же ваше место во всем этом? Мне кажется, что вы уже дали мне свой самый большой вклад – идею.
– Последние двадцать лет я вел бухгалтерские книги для самых богатых и влиятельных дельцов Башни. Я знаю, кто платежеспособен, кто хорошо разбирается в деньгах, кто хочет выйти на новые рынки. У меня есть контакты. Я буду вашим бизнес-менеджером.
– В обмен на жалованье, полагаю?
– Я бы предпочел акции. Трехпроцентный пакет.
Вил покрутил пальцем в направлении Йоахима, отчего пуговицы на его рукаве зазвенели.
– Скажите, Сирил, вы когда-нибудь пробовали перидот? Это алкоголь. Некоторые люди говорят, что он на вкус как лекарство. По-моему, он похож на засахаренную весну. – Бармен налил ярко-зеленый напиток в два маленьких бокала. Герцог поднял свой. – Ну, я знаю, что большинство боскопов не пьют, но большинство и не пытается разрубить мою жену на куски. Так что возьмите это, и выпьем за ваше здоровье.
Сенлин изобразил неохоту, но взял бокал.
– И за ваше тоже.
Поняв, что от него ждут представления, Сенлин допил сладкий алкоголь и скорчил гримасу, как человек, пытающийся подавить чиханье. Он закашлялся и вскинул руки над головой.
Герцог рассмеялся и снова покрутил пальцем. Йоахим, стоявший неподалеку, поставил на стойку коробочку с крышкой. Внутри на бархатной подушке блестела булавка.
– Считайте это временным займом, – сказал герцог, вынимая булавку из футляра. Она была точно такой же, как булавка генерала Эйгенграу и булавка на лацкане самого герцога: три белые горизонтальные полосы в золотом квадрате. – Это знак нашего общества. Мы называем себя Клубом. Вам будет гораздо легче пройти мимо привратников, если на вас будет это.
Сенлин взял булавку с искренним удивлением, хотя что-то в улыбке герцога навело на мысли, что он еще не начал платить за эту привилегию.
– Я проявил беспечность, – сказал Сенлин, прикрепляя булавку к сюртуку. – Не принес вам никаких украшений.
– Да, но вы подали мне идею. И если моей леди она понравится, возможно, мы оба разбогатеем.
Сенлину внезапно до жути захотелось схватить герцога за шею и придушить, прижав к стойке бара. Как будто убийство убедит Марию, что Сенлин более достойный человек. Как будто она когда-нибудь покинет эту жизнь и вернется домой вместе с ним, притворяясь, что ничего никогда не было. Хотя как они смогли бы притворяться? Как бы выглядела подобная жизнь, превратившаяся в шараду? Стала бы она изводить его печальным смехом и горькими взглядами? Сделал бы он ее вдовой своих мечтаний? Неужели они стали бы той пожилой парой в углу паба, которая никогда не разговаривает, не улыбается, не поет вместе с остальными?
Сенлин понял, что Вильгельм пристально смотрит на него, а он уже долго молчит.
– За тебя и твою жену, Вил.
Герцог схватил Сенлина сзади за шею и весело встряхнул.
– Ты не так уж плох, Сирил. Ты совсем не так уж плох. Не позволяй никому дразнить тебя из-за того, что ты боскоп! А теперь хватай свою воду из вазы и давай найдем место у перил. Бойцы вот-вот выйдут на арену.
Пока они разговаривали, клуб уже заполонили люди. И все же герцог без труда освободил локтями небольшое пространство у широких каменных перил. Общие трибуны внизу были почти полны.
Мальчишки-подростки сгребали глину, пока букмекер, толстый старик в подтяжках и с усами, запачканными табаком, взбирался на трибуну над запертыми входами на ринг. Он приложил ладонь ко рту и взревел с внушительной громкостью:
– Третий бой! Третий бой! Железный Медведь против Шикарного Щенка! – (Сенлин несколько раз видел, как дерется этот Шикарный Щенок – молодой человек с большими красными губами, который не добился особых успехов, но позволял очень живописно швырять себя из стороны в сторону. Но он никогда раньше не слышал о Железном Медведе.) – Последний шанс, Железный Медведь – пять к одному. Все ставки сделаны. Больше никаких ставок! Больше никаких ставок!
Парнишки с граблями с трудом выбрались с арены.
– Мы уже несколько недель не видели Железного Медведя. Кажется, в прошлый раз он сломал палец на ноге, – сказал герцог.
– И кто же победит?
– Скорее всего, Железный Медведь.
– Но разве ты не знаешь заранее? Разве бои не подстроены?
– Нет! О чем ты говоришь? Ничего не подстроено! В чем тогда было бы веселье?
Сенлин нахмурился, но больше ничего не сказал. Возможно, он не так хорошо понимал правила этого вида спорта, как ему казалось. Сенлин заметил, что джентльмены, стоявшие у поручней рядом с ним, крепко держали в руках листки с записанными ставками.
– Вот что я тебе скажу, Сирил: сегодня состоится небольшой званый вечер. Там будет моя жена. Если захочешь пойти со мной, то, возможно, расскажешь ей о своей задумке. Я полагаю, у тебя есть какая-нибудь другая одежда?
Сенлин знал, что это ужасная идея, и все же принял ее не колеблясь.
– Да, да, конечно.
– А ты видел мою жену? – спросил Вил, и Сенлин смог лишь слегка покачать головой. – Газеты не отдают ей должного. Какими бы невероятными ни были ее выступления, при личном общении она еще более эффектна. Такой красавицы ты еще ни разу не встречал. Она не совершенна, но абсолютно бесподобна.
Сенлину больше всего на свете хотелось кричать.
– Кажется, у меня где-то завалялось лишнее приглашение. Сейчас. – Герцог рассеянно похлопывал себя по карманам, и его бедра прижались к низким перилам, украшенным гирляндами шелковых цветов.
Сенлин наблюдал, как его рука поднялась до середины спины герцога. Он не мог остановиться. Мгновение назад он думал, что держит себя в руках, но теперь сердце грохотало в груди, как апокалиптический зверь, несущийся на мириадах ног, увенчанный окровавленными рогами, слишком большой и дикий для маленького седока, коим был его здравый смысл. Один хороший толчок – и герцог будет повержен. Один хороший толчок – и он разобьется о трибуны, как ялик о риф. Башне все равно, праведен человек или подл. Башня уничтожала справедливых и несправедливых с одинаковым аппетитом. Башня…
От визга петель по спине Сенлина пробежала дрожь. Он отдернул руку.
Далеко внизу, на арене, бойцы вышли из туннелей под радостные вопли трибун. Молодой Шикарный Щенок появился первым, оскалив выступающие, как у бабуина, зубы. Он шаркнул ногой, поднимая театральные клубы пыли, и торжествующе заколотил себя в грудь.
Железный Медведь вышел из неосвещенной пещеры крадучись, опустив голову. Он потер лицо, как будто только что проснулся с приходом весны. Он был огромен, вдвое больше соперника и в два раза старше. Его плечи и руки бугрились мышцами. Он потряс огромной головой, словно пытаясь прогнать туман сна. Кончики его раздвоенной темной бороды ткнулись в сторону толпы, когда он запрокинул голову и взревел.
Сенлин сразу же узнал голос. Он много вечеров слушал лающий смех этого человека за вином и улитками в кафе «Риссо» в Купальнях.
Джон Тарру нырнул и поймал Шикарного Щенка за лодыжки, а затем тряхнул им, словно испачканным в песке полотенцем.

Глава девятая

Не надо отпиливать себе руку, чтобы накормить собаку. У человека всего две руки, а мир полон собак.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Сенлин поспешно извинился перед герцогом за то, что ему стало не по себе от алкоголя, и пообещал полностью поправиться к вечеру. Вил рассмеялся, сказал что-то о хрупком телосложении боскопов и передал Сенлину приглашение на торжественный прием. Затем Сенлин покинул переполненный клуб, протиснувшись через группу аристократов, поднимающихся по лестнице, мимо стражников, задумчиво стоявших в вестибюле, и вышел на площадь. Туман рассеялся, но толпа была такой же густой.
Мрачная судьба Тарру и его внезапное возвращение потрясали до глубины души, но Сенлин сейчас не мог мыслить достаточно ясно, чтобы сопереживать другу. Нет, его вытолкнуло за дверь осознание того, что если он задержится еще на минуту, то убьет герцога или умрет, пытаясь это сделать. Этот факт удивил его. Он бросил вызов приказам Сфинкса и советам Байрона, потому что был уверен: если вооружиться планом, достаточными исследованиями и здоровой дозой самоанализа, то он сможет контролировать себя, подавлять низменные импульсы, которые правят менее образованными людьми. Но в тот миг, когда герцог сделал Марии откровенный и проницательный комплимент, Сенлин потерял всякий здравый смысл.
Слова Вила все еще звучали в ушах: «Она не совершенна, но абсолютно бесподобна».
Он потерял Марию, потерял в последний раз, но не из-за толпы, а из-за мужчины, который ценил ее как полагается, открыто и смело, – мужчины, который знал ее недостатки и считал их признаками красоты. Похоже, герцог понял то, что Сенлин слишком долго не мог понять: близость – это не поддержание идеалистической шарады ухаживания, а принятие и обожание недостатков, тех самых вещей, которые директор школы Исо так и не признал в самом себе окончательно. В ушах снова зазвенела песня Сирены, обращенная к детям в поезде: «Совершенно нормально быть несовершенным. Скол или трещина тоже могут быть драгоценны».
Благополучно вернувшись в свои апартаменты, Сенлин принялся нервно расхаживать по комнате. Он в ярости прошелся по ковру крест-накрест, потирая лицо, словно хотел его содрать. Он не мог сосредоточиться ни на одной разумной мысли. «Конечно же, она полюбила герцога! Как она могла не полюбить его?» Вильгельм красив, любезен, богат, и он был рядом, когда она больше всего нуждалась в нем, был рядом, когда Сенлин бездельничал в Купальнях.
Сенлин схватил номер «Грезы», в котором написали об их свадьбе, и уставился на гравюру, изображавшую Вила и Марию, держащихся за руки на носу усыпанной розами яхты. Радостная парочка помахала ему рукой из прошлого. Он слишком долго опаздывал.
Он разорвал газету и швырнул ее через всю комнату. Не успели обрывки упасть на пол, как он схватил еще один номер и разорвал в клочья. Потом еще, и еще один, ладони почернели от типографской краски, и комнату заполнил шум рвущейся бумаги, который когда-то его раздражал, но теперь гармонировал с ревом внутри. Он спихивал стопки с письменного стола и пинал падающие страницы. Он жаждал разорвать каждое предложение по отдельности, пока не останутся лишь слова и буквы. Он рвал бумагу так, словно мог собственными руками превратить в лохмотья историю.
Последний экземпляр пал смертью храбрых, и Сенлин остановился, тяжело дыша и по голени утопая в трясине из газетных обрывков. Он почувствовал облегчение, усталость и стыд за свое поведение.
От резкого стука в дверь у Сенлина перехватило дыхание. Может быть, кто-то пожаловался на шум? Как долго он сходил с ума?
Он ожидал увидеть за дверью консьержа, мистера Сталла, но там стоял незнакомец. Улыбающийся франт в бордовом цилиндре и костюме того же цвета, с белой маргариткой в петлице. Он держал в руках, затянутых в перчатки, планшет для бумаг.
– Вы мистер Пинфилд? – Голос франта был мелодичным, а произношение – безупречным.
– Да, – сказал Сенлин, изо всех сил стараясь заслонить вид на катастрофу позади себя.
– Мистер Сирил Пинфилд?
– Да. Вы по какому вопросу?
– У меня для вас сообщение, сэр, от мистера С. Финкса.
Франт отцепил от планшета кремовый конверт и с небрежным поклоном вручил его Сенлину. Сенлин посмотрел на конверт и снова взглянул на франта – как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот замахивается на него рукой.
Пощечина пришлась в челюсть и оказалась достаточно сильной: его голову мотнуло в сторону.
Сенлин уже собирался наброситься на посыльного, но тот прервал его возмущение, протянув планшет и авторучку.
– Не могли бы вы расписаться вот здесь, в подтверждение того, что получили письмо, а также здесь, в подтверждение того, что получили пощечину? – сказал франт.
Ошеломленный Сенлин взял планшет и ручку. На инвентарной ведомости красовалась эмблема компании: «БРАТЬЯ БИРМАН – ОБЪЯВЛЕНИЯ И ТЕЛЕГРАФНЫЕ ПОЩЕЧИНЫ». Мелким шрифтом под шапкой фирменного бланка был выведен девиз: «Не стреляйте в посыльного. Наши посыльные стреляют в ответ».
Чувствуя недоумение Сенлина, франт указал на строки, требующие его подписи. Под абзацем, озаглавленным «Удары и т. д.» значилось: «Один удар открытой ладонью, с энтузиазмом нанесенный по щеке, виску или уху». Сенлин был так сбит с толку, что чуть не подписался настоящим именем. Он вернул планшет и уже собирался закрыть дверь, когда франт прочистил горло и протянул руку.
– Вы, должно быть, шутите.
– Сэр, я лишь делаю свою работу. У меня есть рты, которые нужно кормить.
Ворча, Сенлин выудил из кармана несколько монет и шлепнул их в ладонь мужчины.
Оставшись один, он развернул письмо и прочел:
Уважаемый мистер Пинфилд, 
Вы, кажется, забыли, что у меня повсюду есть глаза. 
Я помню, что ясно дал Вам понять в своем наставлении, чтобы Вы не высовывались понапрасну. Посещение спектаклей, драки в переулках и статус подозреваемого в убийстве – все это отличные примеры зряшного высовывания. 
Я знаю, что Вы задумали, молодой человек. И скажу еще раз: Вы неподходящий инструмент для этой работы. Вы – молоток, пытающийся выполнить работу гаечного ключа. Если будете и дальше так колотиться о твердые поверхности, усложните работу, которую предстоит сделать юной леди. Не будьте дураком. 
С самыми теплыми пожеланиями, 
С. Финкс 

Сенлин вдруг осознал высокие стены своей комнаты, витиеватые узоры на обоях, объемные портьеры и бахромчатое покрывало на кровати. Здесь было так много мест, где могли прятаться шпионы Сфинкса.
– Ладно, – сказал он зрителям, притаившимся в пустой комнате.

Сенлин был готов первым признать, что уклонился от выполнения долга перед Сфинксом. В свою защиту он мог бы сказать, что подозрения Сфинкса на тему чего-то зловещего, происходящего в Колизее, оказались не столь значимыми, как уверенность Сенлина в том, что Мария здесь, в пределах досягаемости. Но даже в этом случае он едва ли мог негодовать в ответ на напоминание Сфинкса о порученной работе.
Сенлин не счел благоразумным сообщать, что обманом пробрался в «Клуб талантов». При этом мог возникнуть вопрос, не столкнулся ли он с герцогом. Если бы он узнал, что помещение клуба было тайной камерой пыток или содержало скрытую фабрику боеприпасов или церемониальный алтарь, окруженный людьми в черных капюшонах, то, конечно, сразу же передал бы эти разведданные. Но «Клуб талантов» оказался всего лишь симпатичным баром с прекрасным видом.
Чтобы успокоить Сфинкса, Сенлин подал рапорт о некоторых сведениях, которые поначалу счел слишком тривиальными для упоминания, хотя это было еще до того, как его навестила фея пощечин.
Днем раньше он подслушал, как один игрок в очереди к букмекеру пожаловался на изгнание Фалд: «Эти маленькие негодники всегда поднимали настроение. Жаль, что у Эйгенграу нет чувства юмора. Верните Фалды, говорю вам!» У Сенлина пробудилось любопытство, он навел кое-какие справки и выяснил, что Фалды – это мальчики, которым было разрешено продавать газеты, табак и спички в вестибюле Колизея. Вдохновением для этого прозвища послужил всего лишь неудачный каламбур, связанный с «Клубом талантов». Но мальчики охотно приняли его и вскоре появились с длинными разноцветными хвостами, пришитыми к задним краям курток. Их фалды были такими длинными, что часто волочились по земле.
Когда Фалды не продавали газеты и табак, они находили другие развлечения. Они втыкали спички в сигареты, чтобы те вспыхнули, когда их зажгут. Они вырезали фалды из газет и по очереди пытались приколоть их к ничего не подозревающим жертвам. Их любимой игрой была «Удар и корзина». Во-первых, один Фалд должен был добыть «приманку», стащив блестящую пуговицу с манжеты или лацкана невнимательного клиента. К пуговице пришивали полоску яркой ткани, а потом мальчик подбрасывал в воздух готовую приманку. Цель состояла в том, чтобы привлечь внимание сорок, которые гнездились в вестибюле или на арене. Если сорока пикировала вниз и ловила приманку, но роняла ее, это называлось «ударом» и стоило одно очко. Если сорока хватала приманку и уносила в гнездо в высоких, недоступных фризах вестибюля, это называлось «корзиной» и стоило три очка. В течение многих месяцев гнезда наполнялись пуговицами, пока сороки не оказывались, как драконы, восседающими на грудах сокровищ.
Фалды были такой же неотъемлемой частью Колизея, как и продавцы пива или букмекерские конторы. Даже те люди, которые возвращались домой без пуговицы, не хотели видеть, как выгоняют этих дьяволят.
Но однажды утром Фалда обнаружили в общей спальне, где бойцы ели и ночевали. Мальчик проник внутрь, несмотря на то что спальня размещалась в отдельной части Колизея за рядом барьеров и под постоянной охраной. Найти мальчика в спальне было все равно что обнаружить ребенка в банковском сейфе. Генерал Эйгенграу, который следил за охраной Колизея, допросил мальчика, и тот признался, что Фалды играют в новую игру, в которой они проверяют, как далеко можно проникнуть за пределы общественных зон. Невероятно, но мальчику удалось протиснуться сквозь зарешеченную дверь, проскользнуть мимо охранников и взломать замок. Эйгенграу не нравилась мысль о том, что его охранников проверила – и превзошла! – кучка мальчишек-газетчиков, поэтому он запретил им появляться в Колизее.
Сенлин отметил, что, хотя игроков изгнали, птицы не потеряли аппетита к игре: ни одна блестящая вещь не была в безопасности на арене. Клады сорок продолжали расти.
Выйдя на балкон, Сенлин выпустил шпиона Сфинкса над городскими улицами. Внизу духовой оркестр, похоже, наводил ужас на посетителей кафе чрезмерно веселой полькой. Взгляд Сенлина упал на галерею напротив балкона. Кто-то пытался вытолкнуть туда диван, но тот застрял в дверях, под углом. Он вспомнил женщину в маске, которая смеялась над его мотыльком. Интересно, почему она показала ему лицо как раз перед тем, как ей стало очень плохо? На ее месте и на грани такого позора Сенлин не снял бы маску.
Едва эта мысль сформировалась в голове, он понял, как надо поступить.

Мистер Сталл взял за правило никогда не высказывать мнения о постояльцах. Развивать собственную позицию о них было так же бесполезно и по-детски, как указывать на очертания проплывающих облаков. Постояльцы приходили, отбрасывали небольшую тень и летели дальше.
И все же мистеру Сталлу становилось все труднее не высказывать мнения о боскопе, мистере Пинфилде, который, несмотря на всю свою безликость, оказался весьма изобретательным занудой. Во-первых, все эти путешествия в газетные архивы, загрузившие его коридорных на нескольких часов. Затем побелка на коврах – вероятно, часть придется вырезать и заменить, – и, наконец, вызов стражей закона, чей визит парализовал подчиненных из-за сплетен.
Поэтому, когда мистер Сталл оторвал взгляд от своей кафедры и графика, над которым работал, и увидел стоящего перед ним боскопа, он чуть не выпалил: «О нет, что же вы опять натворили?»
Боскоп спросил, нет ли более уединенного места, где они могли бы обсудить «деликатный вопрос». Неизменно любезный мистер Сталл проводил боскопа в угол большого вестибюля, пустого, если не считать растения с шелковыми листьями в горшке. Боскоп посмотрел на растение так, словно увидел змею, а затем спросил, нельзя ли уйти «куда-нибудь подальше». С едва заметным вздохом мистер Сталл отвел гостя на кухню. А она, стоило признать, была забита поварами, коридорными и судомойками, но грохот посуды, звон ножей и рявканье раздраженного шеф-повара даровали им оглушительную разновидность уединения, которое, как надеялся мистер Сталл, удовлетворит надоедливого гостя.
Однако этого не произошло. Боскоп оглянулся через оба плеча, прежде чем прокричал в ухо мистеру Сталлу, что он не хочет создавать трудности, но нет ли где-нибудь еще немного более отдаленного места?
Мистер Сталл почувствовал себя не то чтобы оскорбленным, но прибывающим на конечную станцию терпения. Он уже собрался предложить гостю присесть на вилку, как вдруг заметил на лацкане боскопа поблескивающую эмблему Клуба. Он бы меньше удивился, обнаружься у мистера Пинфилда третий глаз.
Открыв в себе новые резервы терпения, мистер Сталл повел гостя в кладовую, где с потолка свисали толстые окорока, а в воздухе пованивало сырными головами. Он закрыл дверь, погрузив их в интимную темноту, которую быстро рассеял с помощью спички. Сталл приготовился к худшему – окровавленному телу в своей ванной или сгоревшим занавесям.
С очень серьезным видом боскоп произнес:
– Меня пригласили на вечеринку.
– Прошу прощения? – переспросил мистер Сталл.
– Не извиняйтесь. В этом нет вашей вины.
– Да, – сказал мистер Сталл и на мгновение задумался, не задушить ли этого человека. – Чем могу быть полезен, сэр?
Боскоп протянул ему сложенный листок бумаги:
– Мои мерки. Мне нужен костюм.
– Понимаю. Может быть, вам стоит навестить портного, сэр?
– Нет, боюсь, что это невозможно. А еще мне нужна маска. Что-то заурядное и ничем не примечательное. То же самое касается и костюма. Я не хочу выделяться.
– Да, конечно, – сказал мистер Сталл и сделал паузу, чтобы зажечь еще одну спичку. – Я все прекрасно понимаю.
– Нет, постойте, я передумал. Найдите мне простой костюм и гротескную маску. Хочу, чтобы она была нелепой. Смешной. Вот вам десять мин. Если потребуется больше, я, конечно, компенсирую, и вот еще одна мина за вашу абсолютную конфиденциальность в этом вопросе. Мне нужно, чтобы вещи завернули и доставили в Клуб до наступления вечера.
Успокоенный тем, что не нужно избавляться от трупов или менять занавески, мистер Сталл положил деньги в карман и сказал:
– Пакет будет там через час, сэр.
– О, еще кое-что – не хочу вас тревожить, но в моей комнате маленький беспорядок. С одолженными газетами произошел несчастный случай. – Боскоп достал еще одну банкноту в одну мину. – Если сумеете спасти как можно больше, буду весьма признателен.
– Разумеется, – ответил мистер Сталл и обнажил в улыбке зубы, как будто воздвиг плотину на пути бурлящих эмоций.

Когда Сенлин вернулся в Клуб, привратники встретили его совсем по-другому. Они поклонились, едва он подошел, и сразу же приветливо махнули, предлагая пройти вверх по лестнице. Клуб был все еще более или менее полон. У большинства посетителей кружилась голова от выпитого, и они продолжали наслаждаться послеобеденными боями. После бесплодных поисков герцога Сенлин подошел к сидевшему за стойкой бара человеку, чья обнаженная голова сияла, как отполированный ноготь большого пальца. Сенлин спросил его, чем закончилась битва с участием Железного Медведя.
К удивлению Сенлина, мужчина вскочил с крепкого табурета на куда менее крепкие ноги и закричал:
– Шикарный Щенок должен был победить! Должен! Бой был нечестный. Железный Медведь не человек! И не ход! Он дьявол!
С этими словами мужчина нахлобучил на голову кудрявый белый парик и заковылял к лестнице.
Сенлин занял его место за стойкой бара. Бармен герцога, Йоахим, приветствовал его: впалые щеки расплылись в дежурной улыбке.
– Не обращайте внимания на барона, сэр. Он просто злится, что его чемпион так облажался. Желаете теплой воды?
– Да, – сказал Сенлин, глядя на полированную стойку перед собой, испещренную отпечатками пальцев, усеянную скомканными салфетками и разорванными листками для ставок.
Йоахим изгнал эти призраки бароновского горя, и вскоре Сенлин увидел собственное отражение, которое глядело на него из темно-красного дерева.
Когда Йоахим вернулся со слегка дымящейся чашкой воды, Сенлин положил на стойку банкноту в одну мину.
– Мне принесут посылку – вы бы не могли за ней присмотреть?
Бармен взял купюру и одобрительно подмигнул. Сенлин нашел этот обмен репликами несколько забавным. Он подвергался преследованиям и предубеждениям так долго, что подобное стремление к молчаливому согласию и признанию казалось волшебным. Радость привилегий таилась в невысказанных словах.
Сенлин только начал делать вид, что смакует помойную воду из чашки, когда над горизонтом лестницы поднялся знакомый плавник черных как смоль волос. Генерал был так высок, что вентиляторы на потолке, колыхавшие воздух, казались из-за него неприятно низкими. Он отстегнул от бедра пистолет с длинным стволом и передал пояс, кобуру и прочее одному из полудюжины охранников, которые следовали за ним, точно свора собак.
Добродушная атмосфера Клуба нисколько не смягчила его суровости. Эйгенграу окинул комнату взглядом, похожим на луч маяка. Когда его взгляд из-под тяжелых век упал на «мистера Пинфилда», он остановился, как и сердце Сенлина.
Он был уверен, что генерал сверил его имя со списком пассажиров корабля и теперь пришел арестовать за мошенничество. Сенлин повернулся на табурете, лихорадочно размышляя о побеге. Он перепрыгнет через стойку бара, схватит бутылку с алкоголем и будет размахивать ею, как дубинкой, пока она не разобьется, а затем – рубить зазубренным остатком. Он пробьется вниз по охраняемой лестнице, в охраняемый вестибюль, через охраняемые двери. К этому моменту он, скорее всего, получит несколько ран, но продолжит бороться, превозмогая боль, и прорываться через площадь, к порту… далее его воображение иссякло.
На этот раз не будет ни спасения, ни избавления, ни чудесного поворота судьбы. Он умрет здесь – и умрет в одиночестве.
Он поднял палец, желая заказать стакан рома, и понял, что генерал возник на соседнем табурете. Он прислушался к тихому скрипу сапог Эйгенграу и шороху накидки, которую тот сбросил с руки. Сенлин попытался изобразить небрежное изумление, повернуться и сказать: «О, здравствуйте! Я вас не заметил». Но шея, казалось, срослась с позвоночником. Краем глаза он заметил, как бармен достал бокал высотой с вазу. Йоахим наполнил огромный сосуд живительным перидотом.
– За чудовищных омаров, – сказал Эйгенграу, поднося бокал к ястребиному носу. Он глубоко вдохнул, затем сделал глоток.
Чувствуя, что у него нет выбора, Сенлин повернулся лицом к генералу:
– Прошу прощения?
– Я как раз думал о вашей книге. Но «трилобиты» и «членистоногие» – язык сломаешь. Мне скорее по нраву «чудовищные омары». – Голос Эйгенграу был глубоким, а речь – торжественно-размеренной. – Необычное чтение для боскопа-бухгалтера, не так ли?
– Разве? – Сенлин пожалел, что сразу не сказал генералу, откуда взялась эта книга, но он подумал, что Сфинкс захочет ее осмотреть. Возможно, она уловила бы смысл, ускользнувший от него. – Меня всегда привлекала идея о том, что в древних морях существовала жизнь.
– Но почему же?
– Наверное, из-за тайны. Интересно же, что еще живет там – внизу, в темноте.
– Ну, я не ищу тайн. Они в достаточных количествах находят меня сами. Кстати говоря, мы разыскали вашего хода.
– В самом деле? – проговорил Сенлин с облегчением. – Быстрая работа!
– В городе не так уж много мест, где могут прятаться ходы, и они не самые умные существа.
– Вам, конечно, нужно, чтобы я его опознал.
– Нет-нет, в этом нет необходимости. Он уже сознался и назвал сообщников.
– Сообщников? Но ведь он действовал в одиночку? В переулке нас было только четверо.
– Ходы никогда не действуют в одиночку.
Сенлин нахмурился и, не успев одуматься, высказал несогласие человеку, который только что принес ему спасение:
– Я всегда считал, что ходы – это просто мужчины и женщины, которым не повезло.
– Это все равно что верить, будто шакал – всего лишь нечесаная болонка, а наводнение – переполненная ванна. Невезение хода отражает его природу. Ход рождается ходом, даже если какое-то время изображает из себя человека. – Генерал поднес к губам «флейту» с густым напитком и выпил. Когда он снова поставил бокал, тот был наполовину пуст. – Я и не знал, что боскопы – такое добросердечное племя.
– Это не так, но мы практичны. Кажется пустой тратой ресурсов расходовать столько человеческого потенциала и таланта на то, чтобы таскать мешки вверх по склону – ведь с этой работой справился бы кран или воздушный корабль.
– С каждым днем таких, как вы, становится все больше и больше. Видите ли, вот в чем беда общества: оно убаюкивает индивида верой в то, что безопасность, здравомыслие и порядок – естественные состояния. Вы думаете, что гуманизм облагораживает. Уверяю вас, это не так. Нет ничего жестокого в том, чтобы сказать: ходы – опасные, недоделанные, негодные души. Было бы жестоко наделять их возможностями и ответственностью, а затем ожидать успеха. Мы оказываем ходам большую услугу, поручая им простые и практичные занятия. Вы сами видели, что происходит, когда их руки бездействуют.
– Можете считать меня чересчур осмотрительным, но я своими глазами видел, что происходит, когда пара пелфийцев не принимает всерьез одного хода. С недооценки подчиненных начинаются революции.
– Ну, я бы не сказал… – Протест Эйгенграу оборвался из-за доставленных свертков Сенлина. Йоахим протянул ему три коричневые коробки, перевязанные белой бечевкой.
Прежде чем извиниться и уйти, Сенлин поблагодарил генерала за то, что тот нашел настоящего убийцу, и настоял на том, чтобы оплатить его выпивку.
Перед прощанием Эйгенграу сказал:
– Знаете, иногда я думаю, что нам всем было бы лучше, если бы мы просто замуровали Старую жилу и позволили ходам править стенами.
Сенлин узнал термин «Старая жила» – это был приличный синоним «Черной тропы». Он впервые услышал его от Тарру, еще до того, как того самого туда отправили.
Сенлин отнес свертки в туалет клуба, оказавшийся очень просторным. В отделанной темными панелями комнате стояли туалетный столик, диван, барная тележка с полным графином портвейна. На стене висела большая картина, изображающая пышногрудую обнаженную женщину на качелях на дереве.
Он запер дверь и насладился моментом вдали от хвастливых аристократов и шпионов Сфинкса. Налил себе стакан портвейна и осушил до дна. Облегчение, с которым он вздохнул от известия о поимке убийцы, омрачилось мыслью о том, что в сети генерала наверняка попались невинные ходы, эти безымянные «сообщники». Пелфийское понимание справедливости означало, что быстрота и уверенность ценились превыше всего, даже точности. Он усвоил этот урок в Купальнях.
В первом свертке лежал черный костюм, напоминавший и смокинг, и военную форму. Рубашка была ярко-оранжевого цвета и в сочетании с костюмом придавала Сенлину легкое сходство с иволгой. Во втором – лежала пара туфель, отполированных до зеркального блеска и удобных, как медвежьи капканы.
В заключительном пакете обнаружилась маска. Хотя Сенлин и попросил мистера Сталла найти что-нибудь гротескное и смешное, он не ожидал столь отвратительного результата. Маска, закрывавшая только верхнюю половину лица, была покрыта пурпурным мехом и увенчана изогнутыми оранжевыми рогами. У нее была курносая морда мопса и глубоко посаженные глаза с линзами из желтого стекла. Она выглядела так, словно ее сотворили по детскому рисунку. Сенлин надел эту мерзкую штуковину и улыбнулся, став похожим на безумца.
Но, по крайней мере, не на самого себя. Он понадеялся, что этого будет достаточно, чтобы одурачить бабочек-шпионов, и что герцог сочтет маскарад забавным и позволит боскопу выставить себя идиотом перед своими благородными друзьями. И когда наконец его представят Марии, она увидит вычурную личину, а не человека под ней.
Что-то внутри маски укололо Сенлина в щеку, и он снял ее, чтобы найти причину. Оттуда выпала маленькая бумажная бирка, и он поймал ее на лету. На одной стороне бирки красовалась цена – двадцать пять шекелей; на обратной жирными печатными буквами значилось: «МАСКА СФИНКСА».
Сенлин смеялся до тех пор, пока не перестал понимать, над чем смеется.

Глава десятая

Почему мы называем нечестного человека двуличным? Действительно ли это так честно – носить одно и то же лицо изо дня в день, независимо от настроения, состояния или события?
Мы же не часы! Имейте лица на все случаи жизни, говорю я! Будьте честны: наденьте маску.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

К тому времени, как он покинул Колизей, солнце Пелфии уже сияло над крышей своего «стойла» на западной окраине удела. Из-за странной акустики куполообразного потолка и узких городских кварталов «солнечные» механизмы грохотали, как приближающийся поезд. Стрекот превратился в грохот, а грохот – в рев, пока не задребезжали витрины и не задрожали манекены, и никто ничего не смог расслышать сквозь шум заходящего светила.
Тишина наступила внезапно, словно кто-то захлопнул дверь, отсекая бурю снаружи. Солнце погасло, газовые звезды стали более отчетливыми, и появились иероглифические созвездия.
То, что Вильгельм называл «маленьким званым вечером», в приглашении именовалось «Торжеством июльских огней». Празднество должно было состояться в Придворном Круге – пространстве за живой изгородью, отделявшей четверть площади. Ежедневный путь Сенлина вел мимо этого барьера, который, казалось, был из самшита. Он удивлялся, как живая изгородь уцелела, если ее поддерживали только газовый свет и дождь из спирта. Теперь, приглядевшись внимательнее, он обнаружил, что изгородь сделана из зеленых шелковых листьев и проволочных лоз, прикрепленных к каменной стене.
Вход в Придворный Круг был открыт. Раньше он видел только запертые железные ворота. На них красовался узор в виде огромной, извилистой спирали, похожей на завиток отпечатка пальца. Теперь он едва мог разглядеть этот рисунок сквозь аристократическое сборище. Даже самые низшие лорды и леди прибыли в портшезах, которые несли на плечах лакеи. Некоторые носилки были едва ли лучше обеденного стула, привязанного к паре метел. Более роскошные – обрамлены ширмами из рисовой бумаги и золотой фольги.
Портшезы стучали друг о друга, словно бревна в реке, и Сенлин почувствовал себя так, словно попал в водоворот. Он попытался приблизиться к воротам, но его затянуло в безнадежное кружение дворян, слуг, шестов и кресел. Какой-то лорд свалился с трона в толпу. Чей-то локоть пробил бумажное окошко портшеза, явив публике потрясенное лицо женщины, сидевшей внутри. Раздались крики боли и мольбы о пощаде. Сенлин посмотрел вниз и увидел, как мимо его ноги прополз человек с окровавленным ухом. Что-то ударило его по шее, и Сенлин, обернувшись, увидел лакея, угрожающего ему туфлей. Сенлин выхватил туфлю и ударил лакея в нос, чему удивились оба. Он огляделся по сторонам, надеясь, что вот-вот материализуется какой-нибудь важный человек и призовет к порядку или миру. Вместо этого он увидел, что большинство лакеев орудуют туфлями. Они били по безнадежно застрявшей толпе, получая в ответ столько же ударов, сколько и наносили.
В конце концов, Сенлин сам не понял, удалось ли ему спастись от толпы собственными усилиями, или она просто извергла его. Как бы то ни было, он с облегчением обнаружил, что оказался в самом начале очереди.
Паж в золотом плаще попросил у Сенлина приглашение, затем поднес карточку к лампе и внимательно осмотрел водяной знак. Удовлетворенный, кивнул часовым, которые стояли перед входом со скрещенными винтовками.
Сенлин уже собрался пройти, когда паж схватил его за руку и вручил шестидюймовую стеклянную трубку с медными колпачками на концах.
– Не забудьте вашу свечу, сэр, – сказал паж.
– А это еще зачем? – спросил Сенлин, думая о том, что этот предмет не похож ни на одну свечу, которую он когда-либо видел, но паж уже занялся следующим в очереди.
Сенлин сунул любопытный цилиндр в карман сюртука и прошел мимо охранников.
Возможно, это был побочный эффект маски, которая сокращала поле зрения и придавала всему одинаковый желтый оттенок, но на первый взгляд Придворный Круг показался слегка пустынным. Немногочисленные гости сбились в кучу, как мусор на пруду. Оркестр, которого метрдотель заставил сыграть «Что-нибудь! Что угодно, ради всего святого!», запинаясь, начал вступление к популярному вальсу. Дирижер быстро пресек эти потуги взмахом палочки, и в наступившей тишине раздался оглушительный грохот тарелки, которую уронил официант. На Сенлина навалилась особая смесь уныния и сожаления, знакомая лишь тому, кто пришел на вечеринку раньше положенного времени. После того как он столь упорно боролся, чтобы попасть внутрь, его первым порывом было уйти.
Но он тут же напомнил себе, что приехал вовсе не для того, чтобы веселиться, и не важно, какой будет вечеринка, лишь бы пришла Мария. Час был еще ранний. Следовало набраться терпения.
Да и Придворный Круг был не лишен очарования. Повсюду в декоративных кадках стояли свежесрезанные цветы. Журчали фонтаны, в бассейнах косяками плавали карпы кои и золотые рыбки. Оркестр пришел в себя и заиграл попурри из романтических прелюдий. А поскольку посетители все еще прибывали, то официантов было больше, чем гостей. Сенлин не мог сделать и шести шагов, чтобы ему не предложили легкую закуску или полный бокал. Его маска, похоже, ничуть не смущала присутствующих. Он с облегчением обнаружил, что не один пришел в подобном виде, хотя простые домино встречались гораздо чаще.
Танцплощадка Придворного Круга была сделана из полированного песчаника, а в центре этого желто-зернистого помещения возвышалась пирамида высотой около двадцати футов, покрытая белым мрамором. Звезда из стеклянных панелек венчала выступающий из вершины столб. Внутри нее содержалась нить накала с оранжевой искрой. В передней части пирамиды имелся вход, на перемычке которого красовалась позолоченная надпись: «Незаконченное рождение». Эту фразу – как Сенлин обнаружил в течение вечера – никто не мог объяснить. Максимум, что удалось выяснить: слова и постройка относились к чему-то, предшествующему самой Башне. Пирамиду опоясывали рельсы, по которым неторопливо двигался караван подпрыгивающих механических зверей. У всех зверей карусели, отлитых из бронзы и очень старых, недоставало того или иного фрагмента: у верблюда исчезла голова, грифу подрезали крылья, а у длинномордого пса остался обломок хвоста и только три лапы. Животные несли на себе остатки древней краски, большая часть которой осыпалась, стертая поколениями всадников. Даже в этот ранний час все седла были заняты.
Сенлин старательно держался подальше от танцплощадки, которая занимала большую часть Придворного Круга. Те немногие пары, что осмеливались выйти на нее, были либо очень стары, либо очень молоды. И те и другие, казалось, наслаждались возможностью танцевать без зрителей. Наблюдая за пожилой парой, покачивающейся в объятиях друг друга, Сенлин ощутил такую острую боль утраты, что лишился способности о чем-то размышлять.
Добравшись до противоположного конца двора за пирамидой, где толстая центральная колонна кольцевого удела встречалась с полом, он заметил два входа в туннели, вздымающиеся над поверхностью, и странный железнодорожный путь, проходящий между ними, – с маленькими вагонами, которые стояли без дела на рельсах. Ярко раскрашенные вагончики были не больше легких экипажей. Рельсы отделялись от общей зоны медными стойками и бархатными веревками, которые стерегли два веселых старика в синих мундирах и золотых кепи. Сенлин кивнул им. Они кивнули в ответ. Он решил, что сейчас не время для поиска новых тайн.
Пока он шел, его рука снова и снова тянулась к карману и спрятанному там посланцу, завернутому в табачные листы. Ирония ситуации: Сенлин пытался ускользнуть от взгляда Сфинкса, нося с собой ее шпиона. Однако этот мотылек был не только курьером, но и способом связаться с друзьями. По крайней мере, донести до них его последние слова, если вечер закончится чем-нибудь ужасным.
Он нашел стол на возвышении, откуда мог наблюдать за прибытием герцога и Марии. После нескольких месяцев размышлений на тему «что бы ей сказать» наконец пришло время решить, что же он скажет на самом деле. И все же, столкнувшись с этим вопросом, он лихорадочно искал возможность подумать о чем-то другом. Внезапно все стало завораживающим: кольцо конденсата на столе, созвездие льва над головой – морда зверя весьма походила на собачью, – сдавленный смех проходящего мимо лорда, пара молодых леди, которые в танце расправили юбки, словно птичьи крылья.
Очень долго он боролся за то, чтобы оказаться здесь, а теперь ему хотелось перенестись куда-нибудь в другое место. Чем ближе был миг воссоединения, тем больше Сенлин убеждался, что это будет конец – конец их браку, их общей истории, стремлению, которое поддерживало его в течение многих месяцев, давало ему цель и силы.
Затем он услышал голос, который перенес его в другое место и время с той же легкостью, с какой читатель перекладывает закладку. Он снова стоял посреди Рынка, чувствуя песок в глазах и жар солнца на шее, и тот же самый сладкий голос говорил: «Встретимся на вершине Башни!»
Он обернулся.
Мария держала Вильгельма за руку, пока они вдвоем проходили через потайную дверь в «живой» изгороди. Она поблагодарила швейцара и рассмеялась с облегчением оттого, что удалось обойти толпу у ворот.
С первого взгляда Сенлин не заметил ни темно-рыжих волос, закрученных раковиной и удерживаемых бриллиантовыми булавками, ни огненного платья, которое из дымчато-серого на воротнике превращалось в огненно-оранжевое на подоле, ни обнаженных белых плеч, которые раньше видел только за закрытыми дверями, ни жемчуга на шее. Он не видел ничего, кроме знакомого лица и чужого взгляда, который скользнул по нему – незнакомцу в страшной маске – и упорхнул прочь.
Но этого взгляда было достаточно, чтобы укрепить его решимость. Было бы трусостью притворяться, что у него есть хоть какое-то право отвергнуть самого себя. Было бы трусостью упасть до того, как удар достигнет цели. Он не мог ни ударить себя вместо нее, ни обвинить себя настолько, чтобы лишить ее права обвинять его, если она того захочет. Он должен был встретиться с ней лицом к лицу, вести себя честно и принять ее выбор.
Он подошел к красивой паре и поклонился.
– Добрый вечер, сэр Вил! – (Герцог посмотрел на него с настороженным недоумением, не узнавая человека под маской.) – О, простите. Меня зовут Сирил Пинфилд. Мы встречались сегодня днем…
Герцог рассмеялся и приветливо похлопал Сенлина по груди:
– Сирил! Я не забыл тебя, идиот. Ты же надел маску!
– А, ну да! Разумеется. Что скажете? Она вам нравится?
– Нет, это ужасно! Где ты ее взял? Они были популярны, сколько… месяцев шесть назад?
– Неужели? Человек в магазине сказал, что они пользуются спросом сейчас. Дескать, потому у него осталась только одна. Но теперь, если вдуматься, я понимаю – она была довольно-таки пыльной. Может, снять?
– Нет-нет-нет. Оставайся в ней. Она тебе идет. И кто знает – может быть, благодаря тебе мода обретет второе дыхание! – С трудом сдерживая смех, герцог повернулся к Марии. – Дорогая, это тот самый джентльмен, о котором я тебе рассказывал. Пусть его внешность тебя не обманет; на самом деле он весьма благоразумен.
– Здравствуйте, – сказала Мария, протягивая руку.
Сенлину было трудно разглядеть в деталях выражение ее лица сквозь искажающие цветные линзы маски, но голос был отчетливо холоден. Интересно, рассказал ли Вил ей про предложение? И что она думает о мужчине, который хочет продать ее по частям?
Сенлин коснулся ладони Марии и почувствовал дрожь ее пульса, а может быть, это была дрожь его собственной руки. Он поклонился:
– Очень приятно познакомиться с вами, мадам.
Она быстро отдернула руку и, прежде чем Сенлин успел выпрямиться, снова схватила герцога под локоть. Он не мог не чувствовать себя уязвленным их близостью.
Герцог настоял, чтобы они выпили до того, как заговорят о делах. Вил объявил о намерении напоить Сирила «как следует», и кампания началась с бокала шампанского в одной руке и джина с тоником в другой. Чувствуя себя нервным и незащищенным, Сенлин без особого труда играл роль неуклюжего боскопа. Маска мешала ему пить, приходилось поворачивать голову набок и заливать напитки в угол рта. Вильгельм находил в высшей степени забавным то, как часто Сенлин проливает на себя выпивку и брызгает слюной, и поэтому предлагал тост всякий раз, когда к их кружку присоединялся вновь прибывший.
Сенлин говорил мало, хотя никто, казалось, не обращал на это внимания. Придворный Круг продолжал заполняться, и, соответственно, все больше знати тянулось к герцогу и герцогине. Знаменитая пара распоряжалась чужим вниманием с отработанным изяществом. Они знали каждого графа и барона по имени. Вил шутил с лордами по поводу их раздавшейся талии, седеющих висков или истощающегося состояния. Он превращал то, что могло быть оскорблением в устах человека попроще, в насмешку – столь нежную, что она казалась комплиментом. А Мария тем временем слушала дам, и каждая стремилась поразить ее своими победами над ленивой служанкой, сплетницей-лавочницей или расточительным мужем. Сенлин наблюдал за этими банальностями со стороны, почти забытый, за исключением тех моментов, когда герцог произносил тост.
Стараясь не таращиться на Марию, Сенлин придумал своеобразный внутренний таймер: он декламировал в уме балладу, которую она очень любила, и на это уходило около минуты, а потом он позволял себе медленно, мимоходом взглянуть на нее. Казалось вполне вероятным, что она не увидит его глаза сквозь линзы маски, но не от страха быть замеченным он сдерживал взгляды. Когда он смотрел на нее, у него возникало желание сорвать маску с лица и заявить о себе – пусть бы она увидела его, пусть бы они разделили это неловкое волнующее воссоединение, даже если это означало его немедленную казнь. Он чувствовал себя импульсивным, безрассудным. Спиртное делу не помогало. Как глупо было с его стороны предполагать, что ему представится возможность побыть наедине с Сиреной! Он чувствовал себя человеком, который просыпается глубокой ночью, чтобы записать в темноте гениальную мысль, а на следующее утро обнаруживает лишь неразборчивые каракули. У него не было никакого плана! Никакого откровения не случится! Он вернется в гостиничный номер, лишь измучив себя зримым супружеским блаженством герцога и герцогини.
– Сирил, я слышал, ты недавно попал в неприятности.
– Что? – встрепенулся Сенлин, отрываясь от своих мыслей. Он оглянулся и увидел улыбающегося Вила. – Неприятности? Вы имеете в виду дырку в моих носках?
Смех Вила был подобен боевому кличу, отчего соседствующие аристократы сплотились вокруг него.
– Нет, я про хода в переулке и тех двух идиотов… как их звали?
– Браун и… тот, долговязый. Э-э, Кавендиш, – сказал граф с рыжей бородой и желтыми, как кукуруза, зубами.
– Да, эти два идиота. Убиты ходом. И по-видимому, коротышкой. Я рад, что мне не придется произносить надгробную речь. – Круг мужчин фыркнул в знак согласия. По тону герцога Сенлин понял, что убитые не были членами «Клуба талантов». Он оглянулся и увидел, что большинство дворян на орбите вокруг герцога и герцогини носят знакомую эмблему. – Эйгенграу сказал, что они уже лежали, когда ты появился и спугнул грязючника.
– Да, – сказал Сенлин, хотя и без особой уверенности. Интересно, почему Эйгенграу изменил детали его рассказа? Чтобы облегчить ход расследования? В качестве личного одолжения? Сейчас, похоже, не было времени вникать в это дело. – Я слышал, что этого человека поймали.
– Да, мы же не можем допустить, чтобы безумные ходы бегали вокруг и убивали людей, не так ли? – Герцог отпил шампанского, и Мария, которая только что поддерживала беседу с женой рыжебородого графа, кивая ей, теперь потянула герцога за руку и сказала нечто, предназначенное только ему. Герцог нахмурился, слушая ее, возможно раздраженный тем, что его прервали, но по мере того, как она говорила, его лицо просветлело и наконец расплылось в улыбке, адресованной Сенлину. – О, вот это мысль! Сирил, а ты не подвержен морской болезни?
– Нет, – ответил он и, почувствовав разочарование герцога, быстро добавил: – Ну разве что на воздушных кораблях. По пути сюда мне приходилось постоянно свешиваться через перила. И еще на лошадях… Меня всегда тошнит верхом. И мне не нравятся кресла-качалки. У кресел не должно быть жажды странствий. У нас нет столов-качалок. А зачем кресла-качалки? Это же непристойно! В остальном же у меня крепкая конституция.
– Да, Сирил, тебя послушать, ты просто кремень. За кремень! – объявил герцог, снова поднимая бокал. Сенлин отважно стукнул собственным по гипсовому носу маски и пролил шампанское на сюртук. – Я спросил, потому что у моей жены появилась мысль. Она хотела бы услышать больше по поводу того, как ты себе представляешь турне по всей Башне, но еще – показать наше новейшее развлечение. Мы его называем «веселой петлей». Это что-то вроде поездки на санях, но под землей. Ты сможешь рассказать ей все о своей грандиозной идее и…
– И этом безумии с разделением моего имени на буквы и их продажей, – вставила Мария. – О, вот М для вас, и А для вас, а для вас – Р… – Она изобразила, будто раздает буквы благородным дамам из компании. – А вам полагается Я, мистер Пинфилд.
Она сделала вид, что хочет бросить в него букву. Он вздрогнул, и дамы захихикали. Но Сенлин не испугался пантомимы; он съежился от страстного презрения, от которого она вся дрожала, сердито глядя на него.
– Как вам вообще взбрело в голову, что я доверюсь незнакомцу? Вы, кажется, проделали очень хорошую работу, набив голову моего мужа воображаемыми богатствами, но я обещаю: меня надуть с такой легкостью не удастся. Поэтому… – Она стянула перчатки, пока говорила. – Сделаем круг по веселой петле: убедите меня, что вы не подлец. И если извергнете свой ужин, не доехав до конца, сделка отменяется.
Герцог рассмеялся:
– Я же предупреждал тебя, Сирил: она очень вспыльчивая женщина!
Сенлин позволил компании утащить себя к короткому, огороженному веревками железнодорожному пути. Веселый отряд герцога обошел строй дворян, ожидавших очереди, хотя Вил пожал руку половине джентльменов, раздавая приветствия, комплименты и обещания, как будто они стояли в его собственной приемной. Двое пожилых швейцаров в синем приветствовали герцога салютом и быстро отвязали веревку, чтобы его сопровождающие смогли приблизиться к путям, где ждал своего часа вагончик. Вил щедро одарил обоих чаевыми.
Некий аристократ схватил Сенлина за плечи и встряхнул, хотя Сенлин и не знал, хотел ли тот поиграть ему на нервах или разжечь в нем энтузиазм. Кто-то забрал его бокал с вином. Швейцар спросил, есть ли у него свеча, и он пробормотал, что есть. Собравшиеся зааплодировали, и его толкнули на жесткую скамью вагончика. Впереди рельсы ныряли в туннель, во тьму. Он почувствовал, как кто-то занял место рядом. Им на колени опустили металлическую раму. Он увидел, как руки Марии сжимают переднюю кромку вагончика. Отметил золотой блеск ее обручального кольца.
Затем повозка, покачиваясь, двинулась в темноту. Механический резонанс пронесся волной по сиденью и дрожью пробежал по хребту Сенлина, радостные возгласы гостей сменились переходящим в завывание смехом, предназначавшимся ему: оцепенелому от ужаса боскопу, которого вот-вот стошнит на крутом повороте. Когда пол, казалось, ушел из-под ног и повозка рухнула в темноту, Сенлин закричал – но не от ужаса, а от муки.
Через мгновение рельсы выровнялись, и мрак слегка рассеялся от мягкого света электрических ламп на потолке, расположенном на расстоянии вытянутой руки. Камень вокруг них был так грубо обработан, что туннель казался естественной пещерой, словно проторенное водой русло подземного потока. Музыка и болтовня сменились мечтательно-размеренным стуком колес.
– Можешь снять эту нелепую штуку, – сказала Мария. – Что ты здесь делаешь, Том?

Глава одиннадцатая

В конечном итоге уверенность, которую дарует виселица, предпочтительнее апелляционной агонии.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Маска Сфинкса лежала у Сенлина на коленях. Казалось, она глядела на него снизу вверх проницательными кошачьими глазами.
Мужчина и женщина в повозке смотрели прямо перед собой, тяжело дышали и ничего не говорили. Стены туннеля изменились. Лишь через мгновение Сенлин понял, что́ видит – воссоздание строительства Башни в миниатюре. Оно начиналось с прямоугольных блоков, выступающих из грубо обтесанной скалы, словно из горного склона. Блоки окружали сотни фигурок, каждая размером с наперсток, с молотками, шкивами и веревками в руках. Рабочие застыли на месте, разрезая камни и вытаскивая их из тела горы.
Туннель разверзся вокруг них, и сцена, начавшаяся на стенах, продолжалась на проходящем мимо уступе, которому скульптор придал сходство с пустыней. Потолок был выкрашен в небесно-голубой цвет, испещренный белыми облаками. Команды человечков волочили блоки по дорожке из бревен к игрушечному поезду. Черный локомотив тащил за собой ряд плоских вагонов, и каждый был нагружен одним блоком.
Впереди дребезжащей повозки туннель сужался, превращаясь в арку. Коридор за ней был погружен в чернильную тьму. Сцена на карнизе туннеля бежала вверх и вокруг арки, сосредотачиваясь на краях неосвещенного отверстия, как будто гравитация сделала поворот под прямым углом. Фигурки работали ковшовыми кранами, словно раскапывая тьму. Сенлин вздрогнул, когда понял, что́ воссоздавала эта сцена: рытье колодца под Башней. На секунду у него возникло тошнотворное ощущение, что они упадут в этот колодец, едва повозка канет во тьму.
И это ощущение усилилось, когда их транспорт ринулся вниз.
Маска слетела с колен и исчезла во мраке. Казалось, она стремилась обогнать его желудок. Ощущение свободного падения в ничто разорвало неловкую тишину, которая охватила их за мгновение до этого. Мария обвила руками его шею, он обнял ее. Ее пухлая щека прижалась к впадине его шеи так же плотно, как «ласточкин хвост». Несмотря на весь ужас, на Сенлина нахлынула мощная волна чувств. Тележка грохотала так сильно, что он был уверен: она слетит с рельсов. В смертельной темноте он приблизил свои губы к ее губам, и они поцеловались так, словно это был конец всего.
Затем рельсы выровнялись, и мучительное чувство обреченности исчезло.
Когда сила тяжести вновь обрела над ними власть, объятия ослабли. Впереди возникло сияние, которое озарило обоих достаточно хорошо, чтобы они снова могли видеть друг друга. Они отпрянули, словно ошеломленные тем, что натворили. Вагончик замедлил ход и остановился. Впереди рельсы уходили вверх под углом, поддерживаемые эстакадой, отчего казалось, что они свободно висят в воздухе. Путь шел вверх, вокруг центральной колонны, спиралью уходя из поля зрения.
Колонну украшал фриз, изображавший постройку Башни, уровень за уровнем: подгонку блоков, закладку фундаментов, резьбу. Тусклые электрические лампочки заливали все вокруг оранжевым светом. Основание повозки зацепилось за невидимые механизмы в рельсах, и они двинулись по изгибающимся спиралью путям со скоростью пешехода.
Мария пристально смотрела на него. Он не мог понять ее взгляда, и она не дала ему много времени на раздумья. Это уязвимое, неуверенное выражение было таким же недолгим, как и подмигивание. Ее губы сжались в строгую линию. Их поцелуй вдруг показался чем-то очень давним.
– Я думала, ты уже вернулся домой.
Он повернулся к ней, одной рукой держась за поручень впереди, а другой – за спинку сиденья. Он как будто широко раскинул руки, умоляя о помощи.
– Нет, я не мог… конечно, не мог… я весь прошлый год искал тебя.
Мария изучала его лицо, возможно сначала пытаясь найти в нем искренность, но потом стало ясно, что она обнаруживает каждую новую морщину, шрам, похожий на розовую нить, который рассекал его подбородок, покрывшие кожу пятна от солнца. Пудра и румяна подчеркивали контуры ее лица, хотя это казалось совершенно излишним: красота Марии просвечивала сквозь макияж.
– Ты выглядишь очень… хорошо. Как твои дела? – спросил он.
Сердце требовало сказать еще что-нибудь, но он боялся, что комплименты только разрушат ее счастье. Если она счастлива.
– Со мной все в порядке. Я была очень занята. Я… готовлюсь к новому концертному сезону.
Она никогда раньше не разговаривала с ним так официально, даже в классе. От холодного тона он прижал руки к телу и отвернулся. Колонна, вокруг которой ехала тележка, была инкрустирована светящимися стержнями, расположенными через равные промежутки.
– Почему ты здесь, Том? – спросила она. – Почему ты пришел именно сейчас, когда прошло столько времени?
Сам факт, что она задала этот вопрос, казалось, был единственным ответом, в котором он нуждался. И все же он зашел так далеко, что должен был говорить от чистого сердца.
– Я пришел, чтобы спасти тебя. Если ты нуждаешься в спасении.
Смех Марии, казалось, удивил ее саму. Она прикрыла рот ладонью и виновато покачала головой. Когда она заговорила, то стала чуть более похожа на себя прежнюю.
– Где же ты пропадал? Как ты выжил? Откуда ты здесь взялся, одетый вот так, почему убеждаешь всех, что ты боскоп? Ходишь на вечеринки, носишь смокинг и эту нелепую маску!
Ее слова повергли его в смятение. У него не было достаточно времени, чтобы объяснить все, что случилось за год. Шестерни, которые несли их вагончик вверх, заскрежетали, и тележка закачалась, как волчок, теряющий инерцию.
– Я совершил много ошибок, – сказал Сенлин.
– Что? – закричала она, перекрывая шум.
– Ошибки! Я наделал много ошибок! Я грабил. Я пиратствовал. Я убивал людей. И не случайно. Я был зависим от крошки, хотя теперь от этого избавился. Я совершенно потерял рассудок. У меня до сих пор такое чувство, что я вернул его лишь частично, – крикнул он. Внезапно повозка проехала через особо шумный участок, и он не успел подумать, насколько громко вопит, прежде чем закричал: – Я поцеловал другую женщину!
Ее лоб сморщился от разочарования. Если бы он мог выбрать между выстрелом и вспышкой боли на ее лице, то выбрал бы пистолет.
Она вздохнула:
– Ну я-то снова вышла замуж, так что, полагаю… если учесть общую картину… – Она не смогла закончить мысль.
– Скажи мне, ты счастлива? – Она задумалась, и он быстро добавил: – Если так, то все в порядке. Я лишь порадуюсь за тебя. Но если ты несчастна, пожалуйста, скажи мне.
Мария вжалась бедром в угол сиденья, отстраняясь от Сенлина так далеко, как только могла. Вздернула подбородок, изучая подъем по рельсам, возможно прикидывая, сколько времени у них осталось.
Но в итоге так и не ответила, и он ринулся дальше:
– Знаю, в это трудно поверить после моего верещания про неудачи, но у меня есть кое-какие ресурсы и влиятельные друзья. Если хочешь уйти отсюда, я могу помочь. Но если тебе здесь нравится или ты достаточно счастлива, я уйду и больше не стану тебя беспокоить.
Она тихо хмыкнула, словно жалуясь во сне.
– А при чем тут счастье? Я не позволяю счастью влиять на мои решения с тех пор, как… Я смирилась, Том. Вот что произошло. Я нашла свой путь. – В ее голосе снова появились холодные нотки. – Когда решаешь принять свою судьбу, от этого не всегда становишься счастливым, но зато появляется… уверенность. Она меня успокаивает. Или, по крайней мере, не испытывает на прочность.
Он дернулся от желания спорить. Одно дело – предоставить ей возможность жить счастливо, и совсем другое – наслаждаться скудными радостями уверенности.
– Я знаю, что не имею права судить, но мне кажется, этого недостаточно. Только не для тебя. Я не могу предложить тебе жизнь, подобную твоей сегодняшней – славу, богатство, уверенность, – но я постараюсь, я буду стараться изо всех сил, чтобы сделать тебя счастливой.
– В этой жизни есть много прекрасных вещей, – сказала она, словно читая сценарий. – Я играю на пианино и пою от всего сердца, и всегда есть какое-нибудь событие, которое нужно посетить. Скучать некогда. Это не разрешено. И я, наверное, уже привыкла к тому, что кто-то стирает, готовит еду, застилает постели и…
Повозка остановилась, и они ударились о страховочную перекладину. Сенлин посмотрел вниз и увидел, как высоко они забрались. Почему-то остановка делала высоту невыносимой, и, несмотря на месяцы, проведенные на борту воздушного корабля, у него закружилась голова.
– У тебя есть свеча? – спросила Мария. Сенлин посмотрел на нее с замешательством. – Стеклянная трубка, которую дали у двери. Она при тебе?
Наконец-то вспомнив об этом, он ощупал карман и вытащил цилиндр. Сделав это, он увидел, что их повозка остановилась на темном участке дороги. Он огляделся и нашел причину: один огонь в смоделированной башне перегорел. Сенлин поднял стеклянную пластину над устройством. Потемневший цилиндр, очень похожий на тот, что он держал в руке, лежал в гнезде между двумя медными контактами. Он вытащил отработавшую свечу и заменил новой. Проволочный ус в центре стеклянной трубки тотчас засветился. Как только Сенлин закрыл стеклянный лючок, их повозка вновь покатилась вверх.
Он сунул потухшую свечу в карман, решив, что это и есть настоящая цель поездки: заменить мертвые звенья в какой-нибудь более крупной цепи. Зодчий или Сфинкс снова попытались спрятать необходимую деятельность под завесой развлечения.
– А ты ее любишь? – спросила Мария, и потрясенный Сенлин отвлекся от раздумий.
Он посмотрел на нее, свою незнакомку-жену, и пожалел, что у него нет полного ответа, который уместился бы в слова «да» или «нет».
– Она была хорошим другом и терпела все мои глупости.
Она рассмеялась в ответ:
– Основа любых хороших отношений!
– Но я не могу отдать ей сердце, Мария, потому что оно все еще принадлежит тебе. Мне очень, очень жаль, что…
– О Том, так нельзя. У нас нет времени. Если бы у нас были дни, недели – еще ладно. Однако поездка почти закончилась.
И действительно, когда он поднял взгляд, то увидел, что их спиральный путь вверх подходит к концу. Крошечные фигурки, возводящие Башню, исчезали, их очертания не были вырезаны так глубоко, края расплывались, как будто их стерли или прикрыли облаком. На вершине буйные узоры на фасаде Башни перешли в безликую гладь, но Сенлин не мог сказать, осталась ли она незаконченной или такова настоящая вершина этого мира – ластик на конце карандаша.
– Уверена, что хочешь остаться? Если хочешь уйти, это не значит, что ты должна вернуться ко мне или в Исо. Можешь выбрать другую жизнь. Любую жизнь, какую пожелаешь. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь. Просто скажи.
Она коснулась его щеки. То, что могло бы показаться интимным жестом в другом месте и другое время, здесь походило на прощание.
– Иди домой, Том. Или иди к ней, кем бы она ни была – к той, которая терпит твои глупости. Я возвращаю тебе твое сердце. Сделай ее счастливой. Построй себе дом. Если ты пришел за отпущением грехов, ты прощен.
Рельсы вывели их в ничем не приукрашенный туннель. Свет в конце пути становился все ярче. Она, казалось, успокоилась, хотя в душе Сенлина все клонилось к войне. Неужели он упустил единственную возможность? Может быть, он говорил слишком много или слишком мало? Будет ли он через двадцать лет вспоминать этот момент как решающий промах всей жизни?
– Я люблю тебя, – сказал он.
– Я знаю, что это так. Ты бы не пришел сюда, не рисковал бы так сильно, если бы не любил. От всего сердца. Но дело не в нас, Том. Речь идет о жизни и сердцах других людей. Ради них – и ради меня тоже – я хочу, чтобы ты убрался отсюда как можно дальше. Пожалуйста.
Отдаленное урчание Придворного Круга превратилось в рев, когда повозка выехала из туннеля. Герцог и его спутники увидели их и подняли радостный крик. Вагончик остановился, и Вил протянул Марии руку. Она вышла легко, с совершенно бесстрастным лицом, в то время как Сенлина грубовато вытащили друзья герцога и принялись пожимать ему руку, трясти за плечи и пихать локтями. Они заметили, как он побледнел. Они заявили, что он весь мокрый и дрожит, словно новорожденный, что привело компанию в восторг. Когда его отпустили, Сенлин покачнулся.
– Ну и что же? – спросил Вильгельм Марию, притягивая ее к себе. – Что скажешь, дорогая? Сирил привел убедительные доводы?
Мария взглянула на лишенного маски, шатающегося «боскопа», которого, казалось, вот-вот стошнит.
– Я бы не поручила этому человеку управлять тележкой с носками, – сказала она, и все завыли от восторга.
Вскоре Сенлин извинился и снова сослался на свою хрупкую конституцию, которую веселая петля вывела из равновесия. Он сообщил несколько неприятных подробностей, которые никто не пожелал слышать, и герцог проводил его к выходу под аккомпанемент ехидных возгласов «ура».
Прежде чем оставить его за воротами, герцог предложил Сенлину некоторое, по-видимому искреннее, но неуместное утешение:
– О, не беспокойся, Сирил. Мы еще не слышали ее последнего слова. Она еще передумает. Приходи завтра в Клуб. У меня будут новости получше.
Сенлин вернулся в «Бон Ройял». Отперев дверь, он на мгновение решил, что ошибся комнатой: все следы его истерики и стопки газет исчезли. Но тут он увидел два испорченных сюртука, висевших на стене, и нашел на комоде счет за уничтоженные архивные экземпляры «Ежедневной грезы», который составил тринадцать мин.
Тринадцать мин. Ему вновь стало стыдно. Он пришел в Башню с меньшим количеством денег в кармане. Такая сумма могла бы кормить его команду в течение многих месяцев, причем кормить хорошо. И он разорвал ее на части в порыве потакания слабостям.
Ослабив галстук, он плюхнулся на кровать. Прощальные слова Марии эхом отдавались в ушах: «Речь идет о жизни и сердцах других людей». Он снова увидел, как она взяла Вила за руку, когда он помогал ей выбраться из повозки. Он видел, как рука красивого герцога обвилась вокруг ее талии, видел улыбки, которыми они обменялись у всех на глазах, как это случается с парами, чьи узы крепки.
Сенлин вздрогнул. Он не спаситель. Он вуайерист или кое-кто похуже. Он вор.
Вскочив, он с треском открыл крышку коробки из-под сигар и развернул посыльных Сфинкса. Повернул голову мотылька.
– Ну ладно, Байрон. Надеюсь, ты помнишь мою просьбу. Обещаю, что это единственный раз, когда я злоупотреблю твоим расположением, но прошу, пожалуйста: я хотел бы сказать несколько слов Эдит, и только ей. Спасибо, Байрон. Ты хороший друг.
Сенлин сделал паузу и прижал записывающее устройство к груди.
Раздвинув занавески на балконных дверях, он посмотрел сквозь светящееся стекло на ряд балконов напротив собственного. Каждый казался отдельной маленькой сценой с актерами, сюжетом, драмой и кризисом. Независимо от того, смотрел кто-нибудь или нет, значило это что-то или нет, игроки изливали свои сердца, чтобы те не разорвались в груди.
Сенлин закрыл глаза, глубоко вздохнул и заговорил:
– Дорогая Эдит…

Глава двенадцатая

Чтобы отбелить цвет лица, можно сделать небольшое кровопускание. С нашим бледным городом все обстоит именно так.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Впервые за долгое время Сенлин проспал всю ночь. Некто свыше избавил его от мучительных дурных снов и лихорадочных размышлений, а когда он проснулся, то ощутил прилив сил и оказался в комнате, освобожденной от бумажных призраков прошлого.
Он понимал, почему Мария предпочла стабильную, пусть и несовершенную, жизнь испытаниям: побегу; необходимости привыкать к его изменившемуся характеру; невозможности предугадать, сможет ли их прежний дом когда-нибудь снова стать домом. Он не винил ее за то, что она выбрала герцога. Да, Вильгельм немного властен и, возможно, чересчур честолюбив, но он достаточно мил и несомненно увлечен ею. И что еще важнее, Сенлин получил ее ответ; он знал, чего желает ее сердце. После года мучительной двусмысленности даже уверенность в отказе казалась подарком. Его переполняло радостное чувство облегчения.
Тем утром выбравшееся из своей банки из-под маринада механическое солнце, казалось, сияло ярче обычного. Пробираясь через запруженную народом площадь, он не думал ни о Марии, ни о герцоге, ни о Сфинксе, ни о Марате, ни даже о Тарру, которого и без того забыл. Он думал лишь об Эдит. Он нарисовал себе их воссоединение на борту «Авангарда». Он представлял себе, что они скажут друг другу. Он любовался этим мгновением, пока оно не затмило их обоих, возможно, даже их чувства. Он знал, все еще ощущая отказ Марии, случившийся так недавно, что это желание – постыдное потворство самому себе, все равно что вино по утрам или целый день в ванне. Но ему было все равно. Казалось, что старый директор школы Исо умер и он наконец-то обрел свободу.
Сенлин отправился в Колизей – скорее по привычке. Конечно, новый день принес новое зрелище и толпу, преградившую путь. И вскоре его обступили мальчишки-газетчики, размахивающие газетами и выкрикивающие заголовки в таком пылком соперничестве друг с другом, что Сенлин не мог различить ни одной осмысленной фразы. Девушки в белых чулках с бантиками в волосах продавали пакетики с изюмом и миндалем. Люди на ходулях шагали над толпой, как водомерки по пруду. Они предлагали дешевые деревянные перископы желающим заглянуть поверх голов соседей.
Сенлин был не в том настроении, чтобы провести утро в подобном людском болоте, и не изменял своим намерениям. Всякий раз, когда кто-нибудь оборачивался и бросал на него недовольный взгляд за то, что толкался или наступал на пятки, он дергал себя за лацкан, выставляя значок Клуба, словно некий официальный символ. Чаще всего уловка срабатывала, и горожане расступались перед ним.
Оказавшись на переднем краю, Сенлин с удивлением обнаружил генерала Эйгенграу, стоявшего в центре скопища. Неподалеку от генерала из белой булыжной мостовой торчала, как бородавка, стена из бута, покрытая пятнами известкового раствора. Шестнадцать солдат в парадных мундирах стояли неподалеку, держа винтовки наготове. Их черные шапки были украшены золотыми медальонами, черными помпонами и желтыми плюмажами. Они больше походили на раскрашенных кукол, чем на бойцов.
– Мистер Пинфилд! – сказал генерал Эйгенграу, заметив «боскопа» прежде, чем Сенлин успел решить, хочет ли он этой встречи. Высокий рост, широкие плечи и узкая талия делали генерала похожим на клин для раскалывания дров. Казалось, он не столько стоял на земле, сколько пронзал ее насквозь. – Я слышал, вчера вечером вы покатались на нашей веселой петле. Как она вам понравилась?
Сенлин удивился, обнаружив, что слух распространился так быстро, да и вообще – распространился. Какое значение имеет для генерала тошнотворный вечер одного туриста? Но он довольно быстро понял подтекст: Вильгельм и Эйгенграу недавно говорили о нем.
– Это было ужасно! – сказал Сенлин, взмахнув носовым платком. – Я вообще не понимаю, в чем прелесть аттракциона. Все равно что тебя бы заперли в бочке и сбросили с лестницы. – Он высморкался и внимательно посмотрел на результат. Губы генерала скривились от отвращения. – Вил сказал, что вы действительно задержали убийцу.
– Да. И вы как раз вовремя, чтобы увидеть завершение дела.
– Здесь что-то вроде публичного зала суда?
– Для нас это пройденный этап. Вот то, что мы называем Стеной Воздаяния. Именно возле нее исполняются приговоры.
– Приговоры? – переспросил Сенлин, опасаясь, что уже знает ответ.
– Казни. – Эйгенграу произнес это слово с какой-то формальной искренностью.
Сенлин узнал этот тон. Он часто разговаривал так с родителями, которые приходили жаловаться на плохие отметки ребенка. Это был тон взаимного сожаления и личного сочувствия – тон, который говорил: «Я так же разочарован, как и вы».
Известие вызвало множество вопросов: кто же опознал убийцу? Кто защищал обвиняемого на суде? Всегда ли в Пелфии правосудие свершалось так быстро, или столь поспешно поступали только с ходами?
Прежде чем Сенлин успел решить, с чего начать расспросы, их прервал человек с кожаной сумкой и диковинной трехногой коробкой. На одной стороне коробки был нос-гармошка, оканчивающийся ноздрей, прикрытой медным колпачком. Противоположную сторону ящика задрапировали черным плащом. Молодой человек был одет в коричневый костюм со слишком короткими рукавами, его каштановые кудри ниспадали и раскачивались, как уши кокер-спаниеля. Он спросил генерала, где ему установить оборудование. В ответ Эйгенграу организовал свой отряд несколькими короткими словами. Стало очевидно, что солдаты отлично вымуштрованы. Они образовали прямую, как карандаш, линию, параллельную каменной стене. Молодой человек поставил треножник так близко к концу шеренги, что казался ее частью.
– Это называется «камера», – сказал генерал Сенлину с доверительным восхищением. – Она запечатлевает свет, тени и формы. Создает физическую запись момента во времени. Разве это не изумительно? – Генерал положил руку на рукоять своего длинного пистолета. – Скоро я смогу запереть целый флот, крепость, даже битву внутри одной фо-то-гра-фи-и, – продолжил он, тщательно выговаривая каждый слог незнакомого слова. – Я смогу пересчитать орудия на вражеском военном корабле, не выходя из собственного дома. Только представьте себе! Эта маленькая коробочка с гармошкой навсегда изменит наш способ ведения войн.
– Прекрасно, – произнес Сенлин без всякого энтузиазма.
Фотограф снял крышку с объектива камеры и спрятал голову под плащ. Что-то в его сгорбленной позе напомнило притон крошкоманов, где мужчины и женщины сидели, спрятав головы под матерчатыми салфетками, и вдыхали пьянящие испарения, скрывая свой позор.
– Пока еще технология ненадежна и качество изображения разнится. Но газеты оно устраивает, и они возглавляют атаку, нацеленную на получение лучших фу-та-гра-фий. – Сенлин заметил, что генерал произнес это слово по-другому, но счел за лучшее не вносить поправку. – Сейчас «Ежедневная греза» использует для всех публикаций гравюры, но в ближайшем будущем нас ожидают страницы за страницами снимков: весь мир, разрезанный на ломтики и доставленный к порогу. – Они наблюдали, как фотограф осторожно извлек из сумки квадратную панель и вставил в камеру. – Знаете, они обычно посылали художника, чтобы рисовать казни. Просили оставлять тела осужденных, чтобы подпереть их и закончить рисунок. Отвратительно, честное слово.
– Сэр, нельзя ли выстроить субъектов в шеренгу? Мне нужно сфокусировать камеру.
– Разумеется!
Эйгенграу крикнул сержанту, стоявшему у каменного барьера, чтобы тот вывел осужденных. Закованные в кандалы ходы ждали за Стеной Воздаяния. Появление ходов сделало то, что удавалось немногим зрелищам в Пелфии, – объединило и сфокусировало толпу. Взрыв негодующих воплей был настолько сильным и внезапным, что Сенлин содрогнулся.
Головы у заключенных были свежевыбриты. В остальном они мало походили друг на друга. Их кожа была разных цветов. Один хромал от старости. Другая, казалось, еще не вполне выросла: железные кандалы болтались на худых, как палки, руках и ногах. Одни ходы смотрели на ревущую толпу – лоточники на ходулях, сверкающие линзы перископов – с выражением, которое варьировалось от паники до гнева и замешательства. Другие уставились в землю перед собой, будто стояли на краю обрыва. Один стоял с кляпом во рту, руки его так крепко сковали за спиной, что грудина выпирала, словно лемех плуга. Некоторые ругались. Некоторые плакали. Всего их было одиннадцать, и ни один не оказался убийцей, которого Сенлин видел в переулке.
– Генерал, я думаю, что произошла ошибка. Среди них нет убийцы.
– Неужели? Вы уверены? Смотрите, этот ход идеально подходит под описание. – Эйгенграу указал на старшего хода.
Его темная, как зола, кожа туго обтягивала крупный костяк.
– Нет, это совсем не он. Совершенно не он. Вызовите судью. Я сейчас же засвидетельствую это. – Сенлин с трудом продолжал играть роль неуклюжего, мягкотелого боскопа.
Захлестнувшие его чувства лишь усилились, когда фотограф вышел из-за камеры и начал приказывать осужденным ходам немного подвинуться в ту или иную сторону, поменять позу, поднять или опустить подбородок. Ходы повиновались, двигаясь оцепенело и недоверчиво.
– Ну, он сознался в содеянном, так что мы теперь, на самом деле, ничего не можем сделать.
– Но кто же все эти другие люди?
– Мистер Пинфилд, неужели вы действительно так плохо разбираетесь в основных положениях закона, относящихся к ходам? – Эйгенграу отбросил свой короткий плащ в сторону, чтобы добраться до кармана на талии. Он достал маленькую записную книжку и заглянул в нее. – Общее состояние мистера Кавендиша и мистера Брауна, включая все их активы и вычитая немалые обязательства, составило двести девятнадцать мин, восемь шекелей и одиннадцать пенсов. Общий долг этих заговорщиков составляет ровно двести девятнадцать мин, восемь шекелей и одиннадцать пенсов. Их смерть уравновесит бухгалтерскую отчетность.
– В этом нет никакого смысла! У этих ходов есть кредиторы. Разве вы не крадете деньги из их кармана?
– Сэр! Каждый понимает, как рискованно держать счета, по которым задолжал ход. Ходы все время гибнут. Старая жила полна костей. Есть ли в Башне что-нибудь более редкое, чем ход, который прожил достаточно долго, чтобы полностью выплатить долг? Каждый законопослушный гражданин разделяет бремя ходов. Это наш гражданский долг.
– Но вы только посмотрите на нее! – сказал Сенлин, указывая пальцем на девушку у стены. Ее узкая грудь была обмотана грязной и грубой тканью, которая не годилась даже на мешок. – Сколько ей? Четырнадцать, может быть, пятнадцать лет? Какое же правосудие могло привести ее сюда, к такому исходу?
Эйгенграу посмотрел на Сенлина с жалостливой улыбкой. А потом заговорил таким снисходительным тоном, что «боскоп» ощутил: он готов расстаться с жизнью, лишь бы стереть самодовольное выражение с лица этого человека.
– Мистер Пинфилд, не я довел эту девушку до нищеты. Я не давал ее родителям права рожать ребенка, которого они не могли содержать. Я не приказывал им накапливать долги, которые они не могли вернуть. И не я продал их ребенка, как свинью на рынке, в ходство. – Видя, что объяснения не смягчили выражение лица Сенлина, говорившее о смятении и душевных муках, генерал обнял «боскопа» за плечи и сказал: – Возможно, это поможет: думайте о правосудии как о своего рода моральной бухгалтерии. Как и бухгалтерский учет, правосудие нельзя искажать, подстраиваясь под оправдания, невезение или благие намерения. Правосудие подводит итог: прямой, ясный и недвусмысленный. Мой долг – свести дебет с кредитом. Я отвечаю за людей, которые не отвечают за себя. Я уже смирился с этим фактом. Я не жду, что меня будут обожать за работу, которую делаю, за жертвы, которые приношу. Добродетельность – награда сама по себе.
– И сколько же?
– Прошу прощения?
– Сколько должна эта молодая леди? В чем состоит ее долг?
С величайшей терпимостью Эйгенграу сверился с записной книжкой:
– Одиннадцать пенсов.
– Оди… – У Сенлина сдавило горло, и он не смог договорить. До него дошло, что девушку выбрали только потому, что ее долг соответствовал предъявленному счету. В глазах закона она была всего лишь горсткой мелочи, сдачей. Он вытащил бумажник. – Что ж, я заплачу. На самом деле, я заплачу за них всех. Возможно, мне потребуется день или два, чтобы собрать деньги, но я уверен, что вы знаете – у меня это хорошо получается.
– Мистер Пинфилд… Сирил, – сказал Эйгенграу и положил длинную, изящную кисть на плечо Сенлина. – Это не твоя вина. Я думаю, что ты немного травмирован произошедшим. Я так привык видеть смерть, что иногда забываю: не все люди могут смотреть на нее спокойно. Даже если ты выплатишь долги этих ходов, мне все равно придется привести других, чтобы выплатить долг крови, который также причитается. Это тяжелая работа для настоящих мужчин. Может быть, тебе лучше уйти до того, как…
– Все хорошо! Я готов! – объявил фотограф.
Сержант приказал отряду приготовиться к стрельбе. Шестнадцать стволов взметнулись вверх, нацелившись на приговоренных. Фотограф поднял небольшую кювету на держателе. Желобок для вспышки был устлан порохом.
– Может быть, сосчитаем до трех? Это было бы очень полезно. Они должны стрелять одновременно со вспышкой.
– Подождите! Стойте! – Сенлин высвободился из хватки генерала и ринулся к фотографу, чтобы удержать его, заткнуть ему рот рукой, если придется.
Но прежде чем начался подсчет, черный порох в желобке для вспышки воспламенился с ударным хлопком. На рукаве сюртука Сенлина запрыгали искры. Сержант выкрикнул команду через долю секунды. Удары свинцовых пуль, врезавшихся в плоть и кости, почти не были слышны из-за треска выстрелов. Некоторые ходы застыли, как будто раны пригвоздили их к стене. Другие повалились на землю, натягивая цепи. Девушку ранили в легкое. Хотя вес прочих тел и кандалы влекли ее вниз, она изо всех сил старалась удержаться на ногах.
Но шок, позволивший игнорировать рану, длился недолго. Из дыры в ее груди потянулась красная лента, подгоняемая затихающими ударами сердца. Она закашлялась темной кровью. Ноги ее подкосились, и она упала рядом с мертвецами.
Сенлин попытался сбить пламя, бегущее по рукаву. Видя, что у него нет другого выхода, кроме как снять горящую одежду, он бросил ее на землю и затоптал огонь. Он стоял над дымящимся сюртуком, тяжело дыша от страха и ярости.
Под чашей небосвода все еще грохотало эхо выстрелов. Толпа молчала.
Фотограф повозился с камерой и нахмурился:
– Я не успел снять. Мы не могли бы подпереть их и попробовать еще раз?

Глава тринадцатая

Я никогда не отвечаю на приглашения. От этого несет отчаянием. Единственное событие, на котором я обязательно буду присутствовать, – мои похороны, и я надеюсь прибыть с большим опозданием.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Как обычно, сэр? – спросил Йоахим.
– Нет. Нет, – сказал Сенлин, чувствуя, как его тошнит от мысли, что придется давиться еще одним стаканом теплой, как кровь, воды. – Ром. Большую порцию. Ведро с ромом, пожалуйста.
Если бармен и удивился такой перемене в характере «боскопа», то никак этого не показал. Он принес большой стакан, до середины наполненный прекрасным ромом с ароматом дуба, но Сенлин не оценил сложный букет. Он осушил стакан в три глотка.
После казни Сенлин вернулся в свою комнату, чтобы снять обгоревший сюртук и надеть что-то другое. У него не было выбора, кроме как нацепить смокинг, который он носил накануне вечером и который казался слишком вычурным для столь раннего часа. Хотя какое это имело значение? Какое значение имеет вся эта модная чепуха?
Сфинкс выслеживала опасных заговорщиков, в то время как столько зла творилось в открытую. Конечно же, грядет революция! Разве может быть иначе? Сенлин яростно возражал против средств и эгоистических мотивов Марата, но он не мог спорить с тем, что перемены назрели. Потребность в них была так велика, что на самом деле оказывала ошеломляющее воздействие на дух. Как можно надеяться изменить культуру, спасти целый класс? И зачем пытаться, если проще согласиться с прагматизмом Эйгенграу? Зачем спасать одну девушку, когда на ее месте окажется другая? Зачем спасать кого-то, если невозможно спасти всех? Древо истории гниет быстрее, чем растет. Башня рушится быстрее, чем ее можно починить. Любые попытки предотвратить неизбежный крах не только тщетны, но и наивны.
Нет. Сенлин не мог из-за цинизма пойти на сделку с совестью. Возможно, он не в силах спасти всех ходов, но он может хоть что-то сделать для одного. Он должен спасти одного.
– Йоахим, кто из членов Клуба владеет Железным Медведем?
– Маркиз де Кларк, – сказал бармен, снова наполняя бокал «боскопа», без просьбы.
Сенлин не стал возражать и отпил. Он надеялся найти человека более низкого ранга – графа или барона.
– А что за человек этот маркиз?
– Знаменит своими вечеринками. У него есть дочь – старая дева, которую он хотел бы выдать замуж, и в придачу самый большой барный счет из всех здешних гостей.
– Ага! – сказал Сенлин, поднимая бокал за луч надежды.
Возможно, маркиз нуждался в средствах.
– Он очень привязан к своему бойцу, – продолжал Йоахим. – Медведь приносит ему много денег. Он проиграл только один матч, несколько месяцев назад. Маркиз был в ярости. В тот вечер он заключил крупное пари на Медведя и был не в том настроении, чтобы его выплачивать. Маркиз тайком пронес в клуб пистолет – что, конечно, совершенно против правил – и застрелил бы своего бойца прямо на арене, если бы его не удержали. – Йоахим коротко рассмеялся, хотя Сенлин сомневался, что это была шутка. – С тех пор Железный Медведь ни разу не проигрывал.
– А сколько обычно стоит боец?
– Ну, я видел, как чемпионов в припадке гнева продавали всего за один шекель, а иногда и за тысячу мин.
– На такие деньги можно купить яхту!
– Конечно, можно. Но на самом деле нет никакого способа узнать, сколько стоит чемпион, пока деньги не перейдут из рук в руки.
Сенлин размышлял обо всем этом, потягивая ром. После всех счетов и взяток у него оставалось сто девяносто четыре мины от суммы, которую выдала Сфинкс, но этого было недостаточно, чтобы купить любимого бойца маркиза.
– Когда у Железного Медведя следующий бой? – спросил Сенлин.
Йоахим сверился с программой, спрятанной за стойкой бара, и прищурился с видом человека, который не желает признавать, что достиг среднего возраста.
– Он дерется сегодня вечером. В семь часов. Против Джинна. Должно быть, настоящий здоровяк.
– Не найдется карандаша и бумаги? Мне нужно нацарапать записку.
К удивлению Сенлина, бармен достал целый набор для письма. Он открыл лакированную шкатулку, в которой содержались чернильница, канцелярские принадлежности двух цветов, конверты, коллекция перьев и палочки красного воска для печатей. Отказавшись от излишеств, Сенлин выбрал один лист и карандаш, чтобы составить послание.
Дорогой Джон, 
я хочу купить твою свободу, но привычка побеждать делает тебя недоступным в финансовом смысле. Если твой послужной список будет запятнан сегодняшним вечерним выступлением, думаю, мне удастся убедить хозяина расстаться с тобой. Надеюсь, ты все еще доверяешь мне, по крайней мере настолько, чтобы позволить вернуть мой долг. 
Поищи меня на перилах Клуба. 
С уважением, 
Самый мрачный угрюмец в кафе «Риссо» 

Сенлин сложил записку и пообещал Йоахиму, что через минуту вернется с карандашом.
Он спустился в вестибюль и присоединился к шумному потоку людей, прибывающих на ранние бои. Трибуны только начали заполняться, так что Сенлин без труда подошел к потертому деревянному ограждению, отделявшему их от арены. Наклонившись, он показал монету в пять шекелей молодому парню, разгребавшему красную глину. Прислужник подобрался достаточно близко, чтобы Сенлин мог сделать предложение: если он передаст записку Железному Медведю и вернется с ответом, монета достанется ему. Парень огляделся и, решив, что это безопасно, взял бумагу и карандаш и исчез в служебном туннеле.
Дожидаясь возвращения молодого человека, Сенлин наблюдал, как птицы спускаются с купола к подножию трибун и клюют мусор в поисках объедков. На соседнюю скамейку запрыгнула сорока с зажатой в клюве монеткой. На мгновение Сенлину показалось, что птица в смокинге предлагает ему монету в качестве чаевых, но сорока расправила крылья и улетела.
Ожидание было очень нервным. Сенлин задался вопросом, не написал ли он только что первую улику для суда над самим собой. Даже если молодой гонец не передал записку стражнику Колизея, вполне вероятно, что предпочтения Тарру изменились за время, проведенное на Черной тропе. Возможно, он связался с фанатиками Марата и поклялся в верности Королю Ходов. Возможно, он научился лепетать на их непостижимом языке. Бывший товарищ Сенлина по кафе мог погубить его одним словом. Сенлин содрогнулся при этой мысли, и тут букмекер в белом фартуке забрался на скамейку и объявил о сегодняшних боях через потертый рупор.
Прислужники стерли собственные следы, отступая в туннели. Тяжелые решетки закрылись за ними с окончательностью, которая сама по себе казалась ответом: Тарру не присоединится к нему в новом заговоре.
Глупо было посылать записку Джону. Лучшее, на что сейчас мог надеяться Сенлин, – это сбежать до того, как гонец опознает его перед стражниками. Он выскочил в вестибюль, ожидая увидеть там блюстительницу с грудью-чайником, поджидающую его. Но вестибюль был пуст, если не считать букмекеров, буфетчиков и одного-двух пьяниц. Приветственные крики с арены разнеслись по вестибюлю, словно насмешка.
Сенлин уже собрался рвануть к выходу, когда из двери за будками для ставок появился молодой прислужник. Юноша подбежал к нему, протягивая сложенную бумажку и карандаш. Он забрал свою плату и без единого слова удалился тем же путем, каким пришел.
Стоя посреди безлюдного вестибюля, Сенлин чувствовал себя как на ладони и потому отошел на периферию, где оперся о толстую колонну. Он развернул листок и прочел:
Дорогой Угрюмец, 
не могу поверить, что ты еще жив. Молодец, и поздравляю с тем, что удача так долго не отворачивается от тебя! И все же я не забыл, что случилось в прошлый раз, когда я связал свою судьбу с твоей. Часть меня совершенно уверена, что одного приключения с тобой хватит на всю жизнь. Впрочем… 
Я не знаю, директор. Я не знаю. 
Полагаю, мое решение будет достаточно ясным. Если увидишь, как из меня выбьют дух на арене, знай, что я решил попытать счастья с тобой. Да поможет мне небо. Да поможет небо нам обоим. 
Дж. Т. 

Сенлин приготовился к ответу «да» или «нет», но не был готов к «может быть». Возможно, ему следует смириться с крахом и отправиться в порт. «Авангард» появится достаточно скоро. Он мог признать свое поражение, вернуться с пустыми руками и надеяться, что Сфинкс удовлетворится его незначительными успехами в шпионаже. Или же он мог надеяться, что Тарру примет его предложение, откажется от битвы и позволит отвоевать себя у маркиза. Конечно же, Сфинкс не будет жаловаться на возможность побеседовать с ходом, который провел так много времени в Колизее. Если бы ему удалось вытащить Джона, все были бы счастливы, и больше всего Тарру.
Он уставился в пол, обдумывая этот вопрос. Красные линии на мраморе были тонкими, как прожилки налитых кровью глаз. По всему основанию колонны были разбросаны десятки крупных кусков штукатурки разных оттенков розового, серого и белого. Сгорая от любопытства, он наклонился и подобрал один. Еще не успев выпрямиться, он увидел, что это бумажное крылышко бабочки, раскрашенное под камень. Он стоял посреди кладбища шпионов Сфинкса.
Он обошел эту колонну, потом другую и, хотя нашел еще много крыльев, не обнаружил ни одной заводной грудной клетки. Все записывающие устройства исчезли.
Вывод был достаточно ясен. Кто-то ловил бабочек Сфинкса, отрывал крылья и прятал записывающие устройства. Тот факт, что он нашел крылья в вестибюле, оправдывал ходов, которым не разрешалось здесь бродить. Таким образом, наиболее вероятными подозреваемыми оставались члены Клуба и их подчиненные. А как они ловят бабочек? Он попытался представить охранников, бегающих по вестибюлю с сачками. Независимо от того, как это сделали, улики не давали никакого ответа на более насущный вопрос – почему? С чего бы Клуб пошел на такие крайние меры, чтобы уничтожить бабочек? Сенлин не видел никаких свидетельств того, что герцог или его соотечественники уделяли Сфинксу хоть малейшее внимание. Сфинкс был для них не более чем диковинкой.
Оторванные крылья прогнали всякую мысль о преждевременном побеге. Он не только должен дать Тарру возможность принять решение – Сенлин к тому же чувствовал, что обязан ответить хотя бы на некоторые вопросы Сфинкса.
Определившись, Сенлин вернулся в клуб и снова занял свой табурет у стойки. Он попросил Йоахима показать ему маркиза де Кларка, когда тот появится, но бармен заверил, что в этом нет необходимости – маркиз продемонстрирует себя сам.
Так и случилось. Час спустя лакей в мягкой фуражке поднялся по лестнице клуба и театральным тоном объявил:
– Самый благородный, завидный, безупречный и любезный маркиз де Кларк!
Сенлин повернулся на табурете, чтобы посмотреть на этого человека. Маркиз был одет в сюртук с длинными узкими фалдами и белые чулки, подчеркивающие опухшие колени. Его брюшко выпирало из-под оранжевого жилета, а маленький белый парик сидел на внушительной лысой голове, как крышка на заварочном чайнике.
Своим дыханием маркиз согревал каждый уголок Клуба. Он обошел все столы один за другим, перебивая разговоры одной и той же бесконечной фразой, которая, казалось, началась утром, едва он проснулся, и лишь вечер и сон могли поставить в ней точку. Сенлин понял, что никто в этой комнате не любил маркиза и вполовину так сильно, как он сам любил себя.
Сенлин спросил Йоахима, что пьет маркиз, и не удивился, узнав, что тот предпочитает исключительно редкую и дорогую разновидность перидота. Сенлин заказал два фужера со сверкающим напитком, а затем перехватил де Кларка как раз в тот миг, когда маркиз почти исчерпал членов клуба, которых мог изводить своим остроумием.
– О, ваша светлость, для меня большая честь наконец-то познакомиться с вами, – сказал Сенлин, протягивая маркизу бокал.
При ближайшем рассмотрении Сенлин увидел, что маркиз сильно накрашен. Его лицо походило на фарфоровую маску, разбитую вдребезги и склеенную вновь – и так много раз.
За мгновение до этого маркиз описывал отдачу своей самой новой винтовки – дескать, бьет, как мул копытом, – но прервался на полуслове, уставившись на Сенлина.
– Это перидот «Делюкс Резерв: Rosa Absentia»? – Он сунул свой поросячий нос в бокал и втянул аромат. – О, так и есть! Вы мне нравитесь, сэр! А как вас зовут?
Сенлин представился и заметил, что маркиз увидел булавку на его лацкане. Как только де Кларк узнал, что мистер Пинфилд стал новым членом сообщества, он начал бессвязно рассказывать о достижениях «Клуба талантов», которые касались и его собственного вклада. После нескольких минут улыбок, кивков и скромных возгласов удивления Сенлин вставил вопрос о бойце маркиза.
– Я не уверен, что вы согласитесь на частное пари, но…
– Сирил! – воскликнул маркиз, обходясь без формальностей. – Специальные ставки – лучшие ставки. Остальное – это просто выплата зарплаты букмекеру. Что ты предлагаешь? Десять? Двадцать мин? – Маркиз подчеркнул эти слова, отхлебнув из фужера со стремительностью колибри.
– Конечно, если это больше соответствует вашему бюджету… – сказал Сенлин.
Маркиз поджал покрасневшие губы:
– Бюджет! Какое мерзкое слово! Речь о другой цифре?
– О ста девяноста минах.
– При ставке четырнадцать к одному? Ты что, с ума сошел? Мне пришлось бы заплатить, хм… – Маркиз щелкнул пальцами лакею, который достал из сумки маленькие счеты, с минуту перебирал бусины взад-вперед, а затем прошептал на ухо маркизу ответ. – Две тысячи восемьсот пятьдесят мин! – воскликнул маркиз.
– Я думал о другом пари, ваша светлость. Если Железный Медведь сегодня победит, вам достанется мой кошелек. Но если он проиграет, мне достанется Железный Медведь.
Впервые с минуты своего появления в Клубе маркиз де Кларк потерял дар речи. Борясь с собой, он потягивал перидот и лицом демонстрировал Сенлину карусель чувств, которые варьировали от подозрительности до восхищения, от удивления до отвращения.
Наконец маркиз объявил:
– Хорошо, я согласен на пари, но мы должны позволить Йоахиму держать деньги. Я не хочу гоняться за тобой по всей площади, когда ты проиграешь.
Сенлин согласился. Он отдал ставку бармену, который положил банкноты в тяжелый железный ящичек, очевидно специально предназначенный для этой цели. Йоахим оставил шкатулку на полке, под бдительным присмотром мраморного бюста с боа из перьев на благородной шее.
Размер ставки и привычка маркиза привлекать к себе внимание сделали передачу состояния Сенлина Йоахиму чем-то вроде клубного мероприятия. Члены Клуба стекались к бару, и когда маркиз провозгласил тост за свою неизбежную победу и поблагодарил «боскопа» за его пожертвование, все разразились радостными возгласами и похвалами, а официантам пришлось потрудиться, разливая напитки и убирая за клиентами.
Когда из ликующей толпы вышел Вил, Сенлин вздохнул с облегчением. Герцог избавился от наиболее нетрезвых гуляк рукопожатиями и приветствиями, которые каким-то образом означали прощание. Освободив место, Вильгельм Гораций Пелл уселся на табурет рядом с Сенлином.
Герцог походил на человека, изо всех сил пытающегося скрыть тайну; его щеки подрагивали от сдерживаемой улыбки, а глаза сияли.
– Привет, Сирил! На тебе та же одежда, что и вчера вечером! Только не говори мне, что так и не вернулся домой. Неужели мы тебя испортили?
– Возможно. Я только что заключил пари, очень крупное пари, и это странно. Я видел счета многих людей, которые знают, что лучше не играть в азартные игры. В азартные игры играют только те, у кого либо слишком много денег, либо слишком мало. Моя жена будет в ярости!
– А как жена боскопа показывает свою ярость?
– Ну, в прошлый раз, когда я ей не угодил, она оставила мой террариум открытым, и все улитки выползли наружу. Мне потребовались недели, чтобы найти их всех.
– Чудовищно! – заявил герцог, откровенно забавляясь.
Он заказал изысканный коктейль под названием «Экстравагантный арбуз», для которого требовалось смешать разнообразные фрукты с темным ромом. Йоахим положил на стойку разделочную доску и нож для чистки овощей и начал готовить арбуз, лайм, клубнику и мяту со всем вниманием и заботой хирурга.
– Кстати, о женах, – продолжил герцог, – как и было обещано, настроение моей переменилось.
Сенлин нахмурился, пытаясь осмыслить неожиданную новость.
– Но вчера вечером ее отказ показался мне довольно… незыблемым.
– О, ты же знаешь женщин! – Герцог шлепнул ладонью по воздуху и подмигнул Йоахиму, который мигнул в ответ – мгновенно, как и подобает профессионалу.
– В смысле?
Чувство ясности Сенлина в отношении Марии затуманилось. Постукивание ножа бармена по доске действовало ему на нервы.
– Иногда приходится помогать им кое-что обдумать. Женщины очень хорошо видят детали жизни: секунды и минуты. Они сразу же замечают съехавший на сторону галстук, сонного лакея или золу на ковре. Но они не могут сделать шаг назад и окинуть взглядом месяцы и годы. У них нет такого ви́дения. Они могут прекрасно спланировать ужин, но не войну. – Герцог сделал паузу, наблюдая, как Йоахим набивает фрукты в высокий бокал. Затем он снова посмотрел на Сенлина и игриво нахмурился. – Но почему у тебя такое лицо? Я думал, ты обрадуешься! Это отличная новость.
– Да, да, это так. Чудесные новости, – сказал Сенлин и растерянно улыбнулся. – Это просто удивительно. Как тебе удалось убедить ее?
– Твоя забота о моей жене трогательна, но, в самом деле, какое это имеет значение? Ты ведь не передумал, правда? – спросил герцог, и Сенлин заметил перемену в его поведении – взгляд потемнел, спина округлилась, как у кошки, загнанной в угол.
– Наверное, мне просто не хочется думать, что я приложил руку к тому, чтобы заставить ее что-то сделать…
Герцог схватил Сенлина за предплечье, лежавшее на стойке бара. Сенлин инстинктивно попытался отстраниться, но герцог дернул его, притягивая ближе.
– Некоторые друзья называют меня дураком за то, что я веду дела с боскопом. Они говорят, у тебя нет твердости духа, чтобы видеть все насквозь. Говорят, есть разница между подсчетом денег и их получением. Но я сказал им… – Герцог приблизил свое лицо к лицу Сенлина, казалось, они даже задышали в унисон. – «Нет, нет, нет – Сирил совсем другой, – сказал я. – У Сирила есть настоящие амбиции. У него ви́дение магната, наместника, пелфийца. Он не из тех глупых болванов, которые прячутся за угрызениями совести, потому что слишком боятся сделать необходимое, слишком боятся взять желаемое». – Герцог стиснул руку Сенлина так, что кости хрустнули. – Ну что ж, Сирил, ты получил то, что хотел. А теперь радуйся.
Откровение пришло, как гильотина: нагрянула сбивающая с толку боль, растерзанные мысли понеслись куда попало, свет померк и смысл исчез.
Он совершил ужасную ошибку.
В своем стремлении подчиниться желаниям Марии, в своей решимости признать и объяснить собственные промахи он не сумел увидеть герцога таким, каким тот был на самом деле. Было много признаков того, что характер этого человека продиктован антипатией, привилегированным положением и той неуверенностью, с которой похвалы сами по себе не справляются, – неуверенностью, требующей компенсации в виде чужих страданий. Презрение Вильгельма к учебным заведениям и образованным людям; его терпимость к жестокости и равнодушие к несправедливости; его привычка издеваться и глумиться над всеми, даже над друзьями, – все это были отличительные черты хулигана.
Сенлин думал, что Мария отвергла его ради собственных интересов, но нет – она приказала бывшему мужу убраться как можно дальше, чтобы защитить его  от герцога. Потому что знала, каков Вильгельм: он зверь. И Сенлин позволил себя очаровать. Его сердце болезненно сжалось при мысли о том, каким образом герцог заставил ее передумать.
Вил отпустил руку Сенлина и с довольным вздохом откинулся на спинку кресла. Поправил цветок на лацкане пиджака. Его очаровательная улыбка снова расцвела.
– У меня для тебя сюрприз.
Сенлин почти не слышал его, да и не обращал особого внимания на голоса вокруг, которые становились все громче, и на суматоху позади, где двигались стулья и столы. Он был слишком занят, обдумывая, как помочь Марии сбежать. Он подождет, пока «Авангард» пришвартуется, а потом придумает предлог, чтобы отправить Марию в порт без сопровождения. Он скажет герцогу, что свежий воздух хорош для поддержания голоса, что солнечный свет улучшает диапазон, что птицы в небе – лучшие учителя пения из всех, и…
Внезапный стук барабанов прервал его размышления. Сагаты звякнули, зазвенели. Глиняный рог зажужжал, как оса. Сенлин повернулся на звуки музыки. Члены Клуба расступились, открывая музыкантов. Мужчины сидели, скрестив ноги, на старом ковре и играли на инструментах с безумным пылом. Три женщины, чьи сладострастные изгибы напоминали вазы, застыли посреди пустого места. На них были простые маски-домино и почти ничего больше. Золотые стропы обхватывали груди, юбки с разрезами обрамляли бедра. Безликость создавала ощущение иной, более тревожной наготы. Поскольку на уме у Сенлина была только Мария, эти выставленные напоказ женщины в масках вызвали у него такое сильное отвращение, что он поморщился. Он снова попытался развернуться на табурете, но герцог схватил его под мышки и вынудил сесть лицом вперед.
– Нет, нет, Сирил. Не отворачивайся. Вот и сюрприз. Бурлеск в твою честь!
По неразличимому музыкальному сигналу замерзшие женщины оттаяли и начали танцевать. Их юбки хлопали и трепетали, оживленные движением бедер. Их руки сплетались в воздухе. Темп ускорился, подстегиваемый свистом глазеющей толпы. Щеки валторниста раздулись, глаза превратились в щелочки, как от пчелиных укусов. Музыка изгнала сорок из гнезд, и птицы кружились в воздухе, сбрасывая черные и белые перья и тревожно крича. Безликие танцовщицы колыхались, как паруса во время шквала.
Музыка становилась все более неистовой, и женщины приближались к Сенлину. Герцог рассмеялся ему в ухо, поднимая на ноги. Он грубо толкнул «боскопа» вперед. Сенлин, пошатываясь, сделал шаг, потом остановился, и в горле у него застрял комок. Средняя танцовщица, сверкая глазами в прорезях маски, уставилась на него. Ее движения замедлились, как будто руки и ноги сами по себе засыпа́ли, а затем она совсем перестала танцевать, хотя ее партнерши продолжали извиваться.
Она приблизилась к Сенлину, сначала неуверенно, потом стремительно быстро.
Она ударила его по лицу прежде, чем кто-либо успел остановить ее, а затем ударила снова, когда двое членов клуба рванулись, чтобы удержать ее. Она сорвала маску прежде, чем мужчины крепко схватили ее за руки. Даже когда они уже держали ее, она пнула Сенлина босыми ногами по ребрам.
Музыка запнулась, потом смолкла, и ее голос прозвенел во внезапно наступившей тишине:
– Ты чудовище! Ты убил его!
– Сирил, кто эта женщина? – спросил герцог, которого эта вспышка гнева лишь позабавила.
Сенлин посмотрел на нее. Знакомое лицо, но потребовалось некоторое время, чтобы восстановить в памяти детали. Потом он вспомнил летающий коттедж, украденные книги и доктора-идеалиста, который явился с дочерью в Башню, к маяку цивилизации, которой не существовало. Имя молодой женщины пробудилось в глубинах памяти, словно эхо. Ее звали Нэнси.
– Откуда вы знаете мистера Пинфилда? – спросил герцог у разгневанной танцовщицы.
– Никакой он не мистер! Он пират! – воскликнула Нэнси. – Это тот самый трус, который ограбил моего отца и разбил ему сердце! Украл его книги, его веру, его надежду! Ты убил его, Томас Сенлин! Ты убил его отчаянием!
Сенлин повернулся, чтобы посмотреть на хозяина праздника, и увидел, что тот улыбается с любопытством во взгляде. Казалось, он только очнулся от чудеснейшего сна.
– Вот это поворот, – сказал герцог.

Глава четырнадцатая

Экстаз кроется в том кратком молчании в конце спектакля, когда представление уже закончилось, но аплодисменты еще не начались.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Все в Клубе, казалось, застыли – наступил миг смятения и неуверенности. Они не понимали значения имени, которое танцовщица бурлеска выплюнула как проклятие, и не могли разгадать по жуткой улыбке герцога, что он думает об этом откровении.
Увидев сразу же, что это единственная фора, которую он может получить, Сенлин бросился бежать.
На самом деле ему было открыто только одно направление. Члены Клуба, собравшиеся посмотреть на танцовщиц бурлеска, перекрыли лестницу и образовали нечто вроде туннеля, протянувшегося от бара к балюстраде, за которой простиралось открытое пространство и порхали птицы.
Схватив нож для резки овощей с разделочной доски Йоахима, Сенлин побежал к поручням. Танцовщицы в масках пронзительно завизжали, когда он с трудом протиснулся между ними. Музыканты бросились врассыпную, схватив инструменты. Он зажал нож в зубах, достал носовой платок и на ходу обернул им руку. Оказавшись у перил, где когда-то намеревался прикончить герцога – упущенная возможность, о которой теперь можно было лишь с горечью сожалеть, – он схватил гирлянду из шелковых цветов и потянул. Гирлянда, которую обычно привязывали к штырькам бечевкой, отошла ровно настолько, чтобы можно было просунуть под нее нож. Сенлин подрезал гирлянду и, взяв свободный конец веревки в руку, обернутую носовым платком, ступил на плоскую балюстраду.
Он обернулся и увидел, что члены Клуба наступают и герцог стоит перед устрашающей стеной из сюртуков и напомаженных волос. Вил выглядел очень довольным. Он раскинул руки, удерживая соратников от попыток схватить незваного гостя. Казалось, ему было любопытно посмотреть, действительно ли Сенлин спрыгнет с балкона.
Сенлин посмотрел на глиняный пол арены далеко внизу. От высоты у него закружилась голова, и от головокружения он выронил нож для чистки овощей. Лезвие блеснуло, кувыркаясь, и приземлилось в маленьком облачке красной пыли.
Решив, что осторожность – враг мужества, Сенлин перевел дух и шагнул с перил.
Он спускался рывками, по мере того как освобождались все новые отрезки бечевки, которая удерживала гирлянду. С каждым обрывом его бросало в сторону, вдоль изгиба балкона. Вскоре он уже не столько падал, сколько болтался в воздухе. Гирлянда становилась длиннее, а спуск по спирали ускорялся, и он все сильнее устремлялся к переполненным трибунам, увлекаемый центробежной силой. Затем его хватка ослабла, и он рухнул в толпу посетителей.
Вместо того чтобы самому травмироваться при падении, Сенлин причинил боль куче людей, и ни один не был благодарен за полученные ушибы и синяки. Его приземление вызвало всплеск пива и взрыв ругательств. Он перелез через распростертые тела бедолаг, которые смягчили его падение, и спрыгнул на свободное место в нижнем ряду.
Пока он переступал с одного пустого места на другое, спускаясь с трибун скачками и большими шагами, толпа начала забрасывать его мусором. Он прыгнул в главный проход у основания трибун и побежал к туннелю-выходу. Какой-то мужчина выплеснул ему на волосы полную кружку пива. Град из арахиса барабанил по спине, когда он нырял в туннель.
До сих пор, похоже, он опережал известие о своем разоблачении. Поэтому, когда охранники в туннеле накинулись на него за то, что он так безрассудно промчался через турникеты и всполошил очередь входящих посетителей, Сенлин дернул себя за мокрый лацкан, ткнул в них значком Клуба – и охранники сразу его отпустили.
Когда он вырвался из туннеля в просторный вестибюль, то с ужасом обнаружил, что тот набит до отказа. Он попытался проложить себе дорогу, но даже выставленный напоказ значок не помог расчистить путь. Услышав крики, он обернулся и увидел, что герцог ведет вниз по лестнице группу членов Клуба. Сенлин нырнул за колонну, надеясь, что его не заметили.
Он вытащил из кармана диктофон Сфинкса и дрожащими пальцами сорвал табачный лист. Включил аппарат и торопливо заговорил в него:
– Меня обнаружили. Мне, наверное, конец. Это не имеет значения. Ты должна вытащить Марию. Пусть герцог тебя не обманет. Он не тот, кем кажется. Скажи Марии, что я люблю ее. Скажи, что я сожалею, что снова подвел ее.
Он повернул голову мотылька, и из медной грудной клетки выросли ноги. Крылья, выкрашенные в тот же голубой цвет, что и небо Пелфии, развернулись и осторожно взмахнули. Сенлин поднял гонца в тот самый миг, когда крики его преследователей приблизились.
Мотылек оторвался от ладони, подпрыгнул вверх, сначала неуверенно, а потом отыскал нужный ритм. Сенлин наблюдал, как штуковина поднимается, а его уже схватили за руки, за шею и плечи, потянули вниз. Он сопротивлялся весу, не давал себя прижать, наблюдая за полетом мотылька.
Черная молния устремилась вниз и схватила мотылька в полете.
Сенлин наблюдал, как сорока возвращается в гнездо с зажатым в клюве посланцем Сфинкса. Птица оторвала раскрашенные крылья и бросила медное тело в гнездо, где оно звякнуло и покатилось по небольшой куче пуговиц и безделушек.
Он закричал от отчаяния. Сила множества рук вынудила его опуститься на колени. Он сопротивлялся, пытался выкарабкаться на свободу. Кто-то натянул ему на голову мешок.
В темноте он услышал, как Вильгельм сказал:
– Эфир! Вырубите его. Вырубите!
В голове Сенлина пронеслась одна-единственная мысль: Вильгельм обвинит в этом ее. Он глубоко вздохнул и прокричал сквозь мешковину:
– Она не хотела иметь со мной ничего общего! Она смеялась надо мной! Она отказалась…
Чья-то рука вцепилась в шею, как щипцы для орехов, голову оттянули назад, упираясь коленом в позвоночник. Сквозь ткань вокруг носа и рта просочился щекочущий ноздри, резкий запах. Из-за испарений темнота внутри мешка запузырилась от света. Свет наполнил его голову, потек к конечностям и вниз к кончикам пальцев, стирая все ощущения. Черные, как зрачки, звезды проплыли в поле зрения, растекаясь по белому космосу. Плавающие созвездия становились все больше и ближе, заглушая свет. Чем ближе подходили черные звезды, тем сильнее отдалялось все прочее, пока он не перестал видеть что-либо за пределами пустой, зияющей темноты.

Чувства возвращались по одному и постепенно, как гости, прибывающие на вечеринку. Сенлин, в точности как это бывает с беспокойными хозяевами, обнаружил, что его тревога никак не ускоряет их прибытие.
Сначала вернулся слух. Он различил мужской голос, хотя было трудно уследить за смыслом слов, затем – влажный плеск чего-то, капающего на камень, и отдаленный звук шагов. Чувствительность рук пришла следом. Сначала ему показалось, что из них выкачали всю силу, но потом он ощутил холодные края кандалов и понял, что запястья скованы вместе. Когда возвратилось зрение, он обнаружил, что Колизей исчез. Сенлин лежал на боку на голом каменном полу. Лужица отражала оранжевый свет фонаря, который, похоже, был единственным источником света в помещении. Кирпичные стены выглядели сглаженными от старости или струй воды. Все вокруг было мокрым. Запах напомнил ему колодец: холодный аромат мха и минералов.
Наконец Сенлин узнал голос Вильгельма, сел – неловко и мучительно – и увидел герцога, шагающего туда-сюда между двумя солдатами с обнаженными мечами в руках. В одной руке герцог держал пистолет, в другой – фонарь. Он размахивал светильником, декламируя драматичную речь, начало которой Сенлин не слышал.
– …лающие гончие и лихорадочная погоня, а трава и деревья хлещут меня так же сильно, как я хлещу свою лошадь. Затем тишина овладевает мною до глубины души, и мои руки тверды как камень, и мои глаза ясны, как родниковая вода, и вспышка дула подобна восходу солнца. И всегда одно и то же: прежде чем зверь покорится, он сначала должен брыкаться и пинаться не на жизнь, на смерть. Конечно, это не имеет никакого значения. Олени, бизоны, антилопы гну, лоси – я их всех обескровил, освежевал, выпотрошил. Превращение зверя в трофей не так уж сильно отличается.
– Не так уж сильно отличается от чего? – спросил Сенлин. Его пересохшее горло, казалось, набили соломой.
Герцог остановился и внимательно осмотрел лицо пленника в колеблющемся свете:
– От превращения человека в хода.
Вил опустился на колени, поставил фонарь и направил дуло пистолета на нос Сенлина с безразличием, которое не отразилось на его лице. Его глаза светились садистским восторгом. Он наслаждался каждой гранью этого момента.
– Я лишил тебя всех твоих сил, надежд и богатства. Я с тебя шкуру содрал. – Он помахал стволом, указывая вниз. Сенлин обнаружил, что раздет до пояса и на нем нет ничего, кроме грубой набедренной повязки. Ботинки тоже исчезли. – А теперь я собираюсь тебя выпотрошить. – Не отводя взгляда от Сенлина, герцог бросил через плечо: – Убирайтесь. Закройте двери. Я постучу, когда вы мне понадобитесь.
Солдаты отдали честь и закрыли за собой железный люк. Он захлопнулся с оглушительным лязгом, который долго отдавался эхом. Сенлин повернулся, озираясь, и понял: то, что он принял за комнату, на самом деле было коридором, чей конец таял во мраке.
Сенлин проверил пределы своих цепей и обнаружил, что кандалы прикреплены к полу. От грохота герцог ухмыльнулся:
– Я знал, что ты слишком стар для нее, но думал, что окажешься по крайней мере красив. Как тебе удалось заманить в ловушку такое существо, как она? Наверное, в этом и заключается преимущество холостяка в маленькой деревушке. Не так уж много конкурентов. Ты бы хорошо поступил, Том, если бы вернулся и выбрал кого-нибудь поближе к собственному уровню. Старую вдову или послушную свинью. – Герцог снова встал, качая головой и прищелкивая языком. – То, что ты здесь, может означать только одно: ты глупо, безнадежно, опасно влюблен в мою жену.
Он шагнул назад, скрестив руки на груди и держа пистолет наготове.
– Ты хоть представляешь, сколько людей хотели бы сейчас оказаться на моем месте? Будь я комиссаром Паундом, еще час назад отпилил бы тебе башку и сделал бы из нее ночной горшок. Весь прошлый год ты бегал и пинал ногами каждое осиное гнездо, до какого мог дотянуться. Держу пари, что если я продам тебя на аукционе твоим врагам, то смогу сколотить небольшое состояние.
– Мария тут ни при чем…
Двумя быстрыми шагами герцог подскочил к Сенлину и ударил его сапогом в подбородок. Удар отбросил пленника в сторону, где он снова обнаружил предел своих цепей.
– Не смей произносить ее имя.
Сенлин сплюнул кровь на твердый каменный пол, в ушах зазвенело. Он сердито посмотрел на герцога, но ничего не сказал.
– Я все еще должен тебя выпотрошить, не так ли? – сказал Вил, и в его голосе снова зазвучала знакомая ирония. – У тебя, кажется, сложилось впечатление, что я каким-то образом стал тюремщиком Марии или что она здесь не по своей воле. Но это совсем не так. Видишь ли, очень рано у нас с ней сложилось взаимопонимание, взаимовыгодное соглашение, которое дало обоим то, чего мы больше всего хотели. У меня есть талантливая, красивая, послушная жена, которую все любят и которая очень скоро родит мне достаточно сыновей и дочерей, чтобы основать династию. А она может оставить себе твое маленькое отродье.
Сенлин поперхнулся:
– Что?
– Ты не знал? – сказал герцог с наигранным удивлением. – Честно говоря, я тоже сначала не знал. Если бы я заподозрил, что она беременна, то вряд ли позволил бы себе испытывать к ней такие теплые чувства. Но сердце – это кошка, оно делает то, что ему нравится. – Вил погрозил кулаком в сторону округлого потолка коридора.
Сенлин не заметил этот задумчивый жест, слишком занятый воспоминаниями о последней ночи, которую провел с Марией в поезде, идущем в Башню. Никогда бы он не подумал, что столь нежное воспоминание может обернуться таким отчаянием.
– Она попала ко мне в самом постыдном и откровенно опасном положении для брошенной женщины. Заманчиво сказать, что это и погубило ее, но я думаю, что перспектива появления на свет этакого ярма заставила ее призадуматься. Стоит заметить, сначала она не горела желанием выходить за меня замуж, даже после того, как я привез ее сюда, показал дом, познакомил с друзьями и свободным образом жизни. Я думаю, она отказала мне из упрямства – ты же знаешь, какой своенравной она бывает, – а не из давних чувств к тебе. По правде говоря, я начинал немного разочаровываться в ней. Но потом твой маленький щенок объявил о себе, и перспектива того, что она останется без гроша и без друзей в Башне с младенцем, сделала мое предложение именно тем, чем оно и было: подарком.
Мария достаточно умна, она поняла, почему я не могу публично приветствовать незаконнорожденного ребенка и порченую женщину в своем доме, и поэтому согласилась скрыть беременность и спрятать ребенка, когда тот появится на свет. Я даже не могу выразить, сколько хлопот мне пришлось предпринять, чтобы эта твоя маленькая сучка не попала в газеты. Но я не лишен понимания иррациональных женских привязанностей и поэтому пообещал, что, как только она родит мне сына, мы притворимся, что обнаружили твоего ребенка брошенным на нашем пороге. И Мария станет «приемной» матерью для девочки, которую я буду считать своей. Ну почти.
Сенлин никогда в жизни не был в таком гневе. Но на фоне немедленного желания убить этого человека в нем вспыхнули гордость и любовь.
– А как ее зовут? – спросил он.
– Я расскажу тебе, но только потому, что знаю: это будет мучить тебя еще больше. Но сначала хочу подчеркнуть одну вещь, Том: если каким-то чудом ты избежишь Черной тропы и проберешься на свободу, если я или кто-нибудь из моих знакомых снова увидит твое лицо, я перережу ребенку горло.
– Как ее зовут?
– Оливет, – сказал Вил, поднимая руку к железной двери. – А теперь запомни: молчок. Если хочешь, чтобы они были в безопасности, будешь держать рот на замке.
Герцог постучал костяшками пальцев, и железная пластина завибрировала, по другую сторону сдвинулся тяжелый засов. Люк открылся, и солдаты вернулись с третьим человеком между ними. Лицо Тарру настолько обмякло, что могло сойти за посмертную маску. Сенлин попытался встретиться с ним взглядом, но бывший друг отвел глаза.
– Мы нашли это в твоем кармане, – сказал герцог, протягивая сложенную записку, которую они с Тарру передали друг другу. – Вот я и подумал, почему бы не послать тебя на Черную тропу вместе с приятелем в качестве проводника. Уверен, он не станет винить тебя за то, что ты лишил его нормальной еды и теплой постели.
– Джон… – начал Сенлин, но осекся, когда герцог убрал пистолет в кобуру и взял что-то у своих людей.
Предмет был размером с урну, сделан из латуни и очертаниями напоминал пулю. В основании имелась крышка на зажимах, а в середине было просверлено несколько отверстий размером с глазок. Герцог покачал урну в руках.
– О, он такой тяжелый! – Вил поднял штуковину над головой и надел словно шлем, пусть без забрала или прорезей для глаз и рта. – Как я выгляжу? – спросил он, широко раскинув руки, приглушенным голосом. И снова снял «урну». – О, ужасно. Все равно что засунуть голову в гроб. Знаешь, их используют в Салоне, когда удаляют глаза. Кажется, они называют это клобуком. Как-то избыточно. Я хочу сказать, к чему утруждать себя удалением глаз, когда можно замариновать голову целиком?
Герцог воздел цилиндр над Сенлином, который сознательно сдерживал непреодолимое желание бороться.
– Предлагаю поискать хорошую соломинку, потому что в эту дырочку для воздуха больше ничего не пролезет. Надеюсь, ты любишь бульон. – Вил глубоко вздохнул, наслаждаясь моментом. – Я хочу, чтобы мое лицо было последним, которое ты увидишь. А теперь прошу извинить – у меня свидание с женой. Прощай.
Герцог опустил клобук, и янтарный свет померк. Тяжесть легла на плечи Сенлина. Зажим стянулся на шее, и все звуки в помещении отступили под натиском его хриплого дыхания и шума крови в ушах. Сенлин больше ничего не слышал, и паника оказалась такой сильной, что он окаменел. Он смутно сознавал, что кандалы отстегнули от пола, а затем сняли с запястий. Смутно почувствовал, как его схватили под руки и подняли на ноги. Смутно ощутил порыв воздуха из закрывающегося люка, который ударил по коже на груди, как по барабану.
Сенлин кричал до тех пор, пока у него не заболели уши и не перехватило дыхание. Слезы обожгли ему глаза, и он протянул руку, чтобы вытереть их, но тут же ударился костяшками пальцев о медный панцирь на голове. Все инстинкты требовали бежать. Он ощупал воздух и поплелся вперед, пока не уперся пальцами в холодную каменную кладку. Он не мог дышать. Он задыхался. Желудок, казалось, давил на горло. Он снова закричал и подавился криком.
Большие, тяжелые руки схватили его за плечи. Сенлин как безумный дернулся от неожиданного прикосновения, но хватка сделалась крепче, его прижали спиной к стене. Сквозь грохот собственного дыхания Сенлин услышал крики.
– Успокойся, Том! Успокойся! Если ты не успокоишься, тебя стошнит, и поверь мне, ты будешь сожалеть об этом еще очень-очень долго. Вдыхай через нос. Через нос! – Знакомого баритона Тарру, хотя и приглушенного стенками «чайника», оказалось вполне достаточно, чтобы умерить панику. Сенлин сосредоточился на дыхании. – Вот так. Медленно. Глубоко и медленно.
В кромешной тьме Сенлин закрыл глаза и представил себе ослепительно-голубое небо, каким видел его из дверей старого коттеджа – бескрайним и безмятежным. Он увидел лазурный морской горизонт, белые, как бумага, паруса кораблей. Он почувствовал запах ветра, соленый и свежий. А когда он снова открыл глаза, темнота была уже не такой глубокой, не такой абсолютной.
– Вот так, директор. Вот так. Хорошо и медленно. – Тарру похлопал его по груди. Затем, почувствовав, что паника прошла, он добавил: – Да уж, Том, устроил ты мне спасение.
Дрожащим голосом, с щеками, горящими от слез, Сенлин сказал:
– Это все часть плана, Джон. Все это было частью плана.
Сквозь клобук он услышал рокочущий смех Тарру.

Черная тропа

Старая жила похожа на судомойню в хорошем ресторане: мы знаем, что она там есть; мы рады, что она существует; но если увидеть горы грязной посуды собственными глазами, можно лишь испортить себе аппетит.
Популярный путеводитель по Вавилонской башне, IV. Приложение

Хотя туннель, в котором герцог их запер, был сырым и неприглядным, как трюм, он не совсем походил на жестокий подземный мир, который представлял себе Сенлин. Пол казался ровным, а стены – гладкими. Воздух был отвратителен. Этого нельзя было отрицать. Смердело, как в нужнике за скотобойней. Но не было слышно ни человеческих воплей, ни возни тел. На самом деле, насколько он мог судить с головой в бидоне, Черная тропа вполне пустынна. Сенлин задался вопросом, не преувеличили ли убогость туннелей мягкотелые туристы, которых туда забросило.
Впрочем, стоило признать: его впечатления наверняка искажал клобук. Герцог был прав, штуковина оказалась очень тяжелой. Сенлин носил его всего несколько мгновений, и уже заболела макушка, на которую ложился основной вес. Застежка на шее была достаточно крепкой, он ощущал каждый глоток – и если слишком долго сосредотачиваться на этом ощущении, паника возвращалась. Ушные отверстия, не больше горошины, не позволяли ему ясно слышать что-либо, и, несмотря на наличие третьей дыры над ртом, Тарру с трудом понимал его, если только он не говорил медленно и отчетливо. И наконец, от жестяного гула собственного голоса внутри клобука у Сенлина начинались приступы ужасной клаустрофобии. Он как будто кричал, запертый в гробу.
От этой мысли дыхание снова участилось. Пришлось подавить эмоции, потому что чем чаще он дышал, тем сильнее путались мысли. Сенлин не мог позволить себе слишком много думать о некоторых вопросах: например, как он будет есть и пить? Спать? Чесать нос или подстригать бороду? А если внутрь клобука залетит муха? А если она отложит яйца?
Нет, если он хочет прожить достаточно долго, чтобы получить привилегию умереть с голоду, сначала надо пережить следующую минуту, а если повезет – и ту, что наступит за ней. Его ощущение будущего сократилось до считаных вздохов, глотков и маленьких неуверенных шагов.
У него не было никаких сомнений в том, что он должен выжить. Он должен снова найти Марию и попросить прощения за то, что так легко позволил ухмыляющемуся герцогу себя одурачить. Сенлин удивлялся: как он мог изведать так много и все еще так мало знать о мире и человеческой природе!
Чего он стоит как отец? И все же он – отец маленькой девочки по имени Оливет.
Он попытался представить себе ее лицо. Он знал, что на самом деле фантазии не совпадут с реальностью, и все же не мог удержаться от желания вызвать в воображении маленький образ. В его фантазиях у Оливет были глаза Марии и ее идеальный нос, но его рот и уши – конечно, в более мягких пропорциях, потому что она не маленький осетр. Нет. Она очень красива. Она само совершенство. Он почти чувствовал ее в своих объятиях.
Затем он вдохнул нечистый воздух и сглотнул, ощущая давление воротника; образ маленькой дочери исчез.
Но этого крохотного и, вероятно, бредового проблеска оказалось достаточно, чтобы Сенлин пережил еще одну минуту. И это было все, что от него требовалось: пережить следующую минуту.
По крайней мере, Черная тропа была хорошо вымощена, что очень полезно для слепца. Пытаясь развить эту обнадеживающую мысль, Сенлин поделился с Тарру своим мнением о том, что, возможно, Старая жила не так уж и плоха. Совершенно игнорируя это замечание, Тарру предупредил Сенлина, что ему следует собраться с духом: они подошли к заставе.
– Не разговаривай с караульными, – сказал Джон без намека на обычное легкомыслие. – Опусти голову и, если сможешь, не отпускай мою руку. Когда открываются ворота, всегда найдется несколько идиотов, которые попытаются ворваться внутрь. Если ты упадешь, тебя растопчут, а меня растопчут при попытке спасти тебя. Не бойся размахивать руками. Только постарайся не ударить меня.
Воинственный голос приказал остановиться и поднять руки, что они и сделали, хотя Сенлину и пришлось разжать хватку. Он мог только прислушиваться и пытаться угадать, что происходит: со всех сторон доносились звуки тяжелых шагов. Ему показалось, что он насчитал по меньшей мере восемь человек, но не был уверен. Он услышал скрип кожаных доспехов и лязг оружия. Кто-то крикнул: «Посмотрите-ка на чайник!» Затем раздался смех, и последовал сильный удар по голове. Он вздрогнул и съежился, хотя и не представлял, в каком направлении безопаснее.
Более властный голос сказал:
– Прекратить! Откройте внутреннюю дверь!
Грохот цепей и лязг шестеренок пробежали сквозь клобук и пронзили череп Сенлина. Он задышал тяжелее и поэтому пропустил следующую команду. Приклад винтовки ткнул его в спину. Он споткнулся, налетев на широкую стену мускулов, которая, как он мог только надеяться, принадлежала Тарру.
Позади что-то громыхнуло. Ощупав все вокруг, Сенлин обнаружил, что они закрыты внутри какого-то желоба. Чуть впереди Тарру крикнул:
– Они открывают ворота. Держись, Том! Держись!
У Сенлина было достаточно времени и здравого смысла, чтобы нащупать руку друга. Он ухватился за нее. Затем наружная решетка открылась, и волной обезумевших тел их отбросило назад, к закрытым воротам. Он почувствовал, как напряглись и затряслись мышцы Тарру. Железный Медведь, казалось, умудрялся отбрасывать некоторых ходов назад, но, когда он это делал, другие протискивались под его руками и прижимали Сенлина к грубой древесине решетчатых ворот.
Сенлин ослабил хватку, но, вспомнив совет друга-здоровяка, принялся вслепую колотить по буйству рук, кулаков и коленей, которые атаковали его. Он услышал с проблеском удовлетворения, как кто-то разбил костяшки о клобук. Одни руки тянули его за собой, пытаясь оттащить от двери, другие толкали назад, словно собираясь использовать его как таран. Неровные ногти царапали голую грудь, локти барабанили по ребрам. Он начал соскальзывать вниз и понял, что еще мгновение – и его затопчут.
Что-то похожее на посох ударило по клобуку, и посреди хаоса раздался хриплый крик:
– Винтовки!
Затем последовала вспышка жара, воздух наполнился дымом и зазвенел колокол – все выше и выше, не затихая.
Давка, которая за мгновение до этого пригвоздила его к двери, прекратилась. Он заковылял вперед, спотыкаясь о тонкие и безжизненные конечности. Гладкая каменная дорожка под ним обрывалась, уступая место рыхлым, неустойчивым обломкам. Он раскинул руки, но ничего и никого не почувствовал. Ему пришло в голову, что он, возможно, стоит на краю огромной пропасти; от этой мысли закружилась голова, и Сенлин упал на четвереньки.
Он выкашлял из легких дым от выстрела, но здешний воздух был настолько отвратительным, что его едва не стошнило. Зловоние напомнило о штормовых приливах, которые обрушивались на Исо: высокая вода выбрасывала на берег горы рыбы и водорослей, которые потом гнили на солнце.
Если Тарру застрелили в туннеле у ворот, Сенлин точно знал, что делать. Он найдет камень и будет бить им по застежке на горле. Он снимет клобук любым способом, даже если придется перерезать себе горло.
Через мгновение после того, как саморазрушительное желание промелькнуло в голове, он упрекнул себя. Нет, он не станет выполнять за герцога грязную работу. Вил оказался достаточно глупым, чтобы оставить его в живых. Сенлин верил угрозам герцога, верил, что тот убьет Оливет только для того, чтобы досадить ему и запугать Марию. Но так же как Сенлин недооценил своего врага, герцог недооценил его самого: его находчивость, его решимость и силу его друзей. Он не хнычущий директор Рыбье Брюхо! Он умеет выживать, интриговать, он человек из облаков! Он не умрет здесь, в этой вони, с банкой на голове. Нет! Он на дне дна, в самой глубокой сточной канаве. Он не может опуститься ниже. Дальше только смерть или воскресение, так пусть же воскресение и начнется!
Он вскочил на ноги, поднял руки и пригрозил кулаками окружавшей его тьме.
Вышел несколько театральный жест, но ему было все равно. Он взревел в своей тюрьме, помня о тех жизнях, которые был полон решимости спасти.
Когда звон в ушах стих и звук его голоса отдалился, он почувствовал, как большая рука легла ему на плечо. И через глазок возле уха услышал крик Тарру:
– Да, да, мы живы. Мы выжили. Поздравляю. Но ты же понимаешь, что потерял свою набедренную повязку? Люди смотрят. Может, не стоит так трястись?
В панике Сенлин наклонился, чтобы прикрыться, но обнаружил саронг на положенном месте. От грохочущего смеха Тарру Сенлин вспыхнул от гнева:
– Как ты можешь шутить в такой момент?
Смех Тарру прервал уродливый стон.
– Ну что ж, если предпочитаешь провести последние дни в слезах, директор, я сделаю одолжение. Уверен, что смогу вспомнить одну-две грустные баллады. – К удивлению Сенлина, Тарру покачнулся. Он едва успел поймать своего тяжелого друга. – Но у тебя же ведро на голове, а меня подстрелили. Я бы сказал, что сейчас самое подходящее время для шуток.

Черная тропа на каждом шагу была необычно извилистой. Казалось, она создана для того, чтобы спотыкаться, выворачивать лодыжки и колоть пятки. Сенлин предпочел бы пригнуться и ползти на четвереньках, чтобы ощущать ловушки, которых не видел, но Тарру не мог идти без посторонней помощи. Поэтому Сенлин играл роль костыля, а Тарру – глаз, направляя друга потоком указаний:
– Немного левее, директор. Пригнись чуть-чуть. Вот, хорошо. Здесь еще одна дыра. А потом – большой шаг вперед. Полегче, полегче! Направо… еще немного. Вот.
Когда они падали, то падали вместе, растянувшись на неровной скале. Они пользовались каждым падением как возможностью отдышаться, и пока они хрипели и пыхтели, Сенлин расспрашивал, куда они идут, и как выглядит Тропа, и что за звуки раздаются в темноте? Оказалось, что даже мрачная картина Черной тропы, нарисованная Тарру, была предпочтительнее того, что подбрасывало его воображение.
Тарру признался, что у него в мыслях не было какого-то конкретного пункта назначения. Сейчас ему хотелось одного – чтобы между ними и заставой возникло расстояние побольше. Заставы, по его словам, заработали дурную репутацию. Отчаявшиеся и бесчестные собирались там, ожидая новичков на Тропе, чтобы ими воспользоваться.
На ошейнике каждого хода висела железная подвеска, называемая «должок», в которой содержалась история долгов хода. Должки были запечатаны воском и проштампованы эмблемами тех кольцевых уделов, где они в последний раз подвергались инспекции. Ходам без должков или с испорченным должком не разрешалось брать новые грузы, что, по существу, превращало их в узников Черной тропы с весьма скромной надеждой на спасение честным путем.
Тарру рассказывал Сенлину истории о ходах, которые приходили на Черную тропу с незначительными долгами, и у них сразу появлялись друзья – отчаявшиеся люди, задолжавшие состояния. Эти безнадежные должники убеждали новичков, что, кроме них, ни одна живая душа на Тропе не достойна доверия. А потом они убивали этих бедолаг только для того, чтобы заполучить их должки.
– Если кто-нибудь спросит, – сказал Тарру, – ты должен столько, что хватило бы на королевский выкуп.
– Вероятно, это не так уж далеко от истины, – сказал Сенлин, вспомнив, кто прицепил к нему должок. Он не сомневался, что герцог сочинил экстремальную цифру и ему не составило особого труда сфабриковать документы, подтверждающие историю долга. – Но неужели все, кто идет по Тропе, так безжалостны?
– Ни в коем случае. Большей частью, это прекрасные, обычные люди. Если бы мне пришлось выбирать: разделить ли бутылку портвейна с человеком из верхнего удела или с кем-то с Черной тропы, я бы каждый раз выбирал последнего. Но поскольку здесь нет ни законов, ни судей, ни констеблей, то грешники наделены большой властью.
Пуля попала Тарру в бедро. К счастью, она не задела кость и главные артерии, прошла навылет. Джон перевязал рану, как мог, полоской, которую оторвал от края своего саронга, но это не остановило кровотечение полностью. Даже когда они шли, бедро к бедру, Сенлин чувствовал расползающееся пятно влаги. Они не обращали на это внимания, потому что, как продолжал настаивать Тарру, настало время для шуток. Хотя ни один из них не мог придумать ничего смешного.
Черная тропа похожа на старую, плохо сохранившуюся шахту, сказал Тарру. Туннели извивались, пересекались и резко обрывались из-за обвалов или сужались в непроходимо узкие желоба.
– Я видел, как ходы пытаются пробраться в самые маленькие щели, надеясь найти кратчайший путь вверх, вниз или наружу. Здесь вечно ходят слухи о коротких путях и новых способах их обнаружения. И я видел, как ходы застревали в дырах, из которых не могли выбраться. Они так и умерли, с торчащими из щелей пятками. Погребены, как гвозди в дощечке.
Поскольку уклон Тропы был очень мал и вел попеременно вверх и вниз, ходы нередко сворачивали не туда и тратили часы или даже дни, спускаясь, хотя собирались подниматься. Некоторые ходы даже не подозревали, что заблудились; другие шли правильным путем, но сомневались в себе. Дезориентация была лишь частью естественного порядка вещей на Черной тропе.
– Но что это за странные звуки? Как будто выпь кричит? – спросил Сенлин.
В смехе Тарру послышалась боль.
– Это болтолиния, директор. Не выпь. Они говорят: «Чу!»
Болтолиния, какой описал ее Тарру, на самом деле передавала сплетни, которые странствовали среди ходов, точно микробы. Большинство сообщений, которые отправлялись через болтолинию, были краткими и говорили об опасности, возможности или другой важной новости. Было несколько условий для использования болтолинии. Каждой передаче предшествовал выкрик «чу!», а заканчивалась она словом «прием». Нельзя было спрашивать о пропавших без вести, потому что на Тропе каждый кого-то потерял. Нельзя было через болтолинию умолять о помощи, потому что в ней нуждались все. А некрологи были запрещены, потому что все умирали, более или менее в одинаковом медленном темпе. Эти правила предназначались для того, чтобы держать болтолинию наготове ради важных объявлений или, по крайней мере, вожделенных слухов. Поскольку каждое сообщение требовало участия всех ходов в цепочке, непристойные известия никогда не жили долго. Как правило, затихали через несколько часов или дней, но более срочные предупреждения или сенсационные слухи могли задержаться на несколько недель, перемещаясь по Черной тропе, как рябь в лоханке для мытья посуды.
Сенлин спросил Тарру, какие новости сейчас передают, и Тарру сказал, что ему придется немного послушать. Они прижались спинами к грубой стене, которая, казалось, была покрыта одуванчиковым пухом. Повторяя услышанное, Тарру перешел на крик – известие могло пригодиться кому-то, кто находился дальше от них.
– Чу! Корыто для полива возле заставы у ворот Кивера пересохло. Прием. Чу! Торговая станция в Андара-Суре закрыта. Прием. Чу! Восемь ходов выстроили в шеренгу и расстреляли в Пелфии. Прием.
– Я был там. Я это видел, – сказал Сенлин, и воспоминания вернулись к нему с нежеланной ясностью. – Они казнили стариков, женщин, детей. Какая бессмыслица.
– Люди, которые притворяются, что казни – разумная форма общения, – это те же самые люди, которые верят в бомбы, наделенные даром речи, и поющие мечи. Насилие всегда бессвязно, оно только лепечет. Кстати говоря… болтолиния передает гораздо больше слов на ходском, чем в прошлый раз, когда я был на Тропе, хоть с той поры и прошло всего несколько месяцев.
– Неужели? – сказал Сенлин, снова задаваясь вопросом о растущем влиянии Люка Марата и о том, дошло ли это влияние до его старого друга. Надеясь получить некоторое представление о верности Тарру, Сенлин спросил: – Ты говоришь на ходском?
– Я кое-что понимаю, но не говорю на нем.
– А почему?
Тарру громко расхохотался, хотя от этого и начал задыхаться.
– Потому что у них нет слова «восторженный», «искрометный» или «возвышенный». Это глупый язык, который годится только для описания примитивной жизни. Он лишь немного сложнее, чем тычки пальцем и ворчание.
Как ни приободрила Сенлина неприязнь Тарру к ходскому, он заметил, что речь друга сделалась невнятной. Подозревая, что тот начал клевать носом, Сенлин нащупал его плечо и потряс:
– Мы не можем сидеть здесь, Джон. Тебе нельзя спать. Сперва надо решить, что делать с твоей ногой и моей головой. Нам нужна помощь.
Под натиском Сенлина оба встали, пошатываясь и держась друг за друга, словно пытались выпрямиться во весь рост в лодке.
Наконец рука Тарру снова оказалась на шее Сенлина, и они побрели дальше.
– Помощь здесь не так-то легко получить, директор, – сказал Железный Медведь. – Честно говоря, иногда помощь оказывается хуже самой проблемы.
– Что ты имеешь в виду? – спросил Сенлин, стараясь, чтобы напряжение, с которым он поддерживал вес Тарру, не сказалось на высоте его голоса.
– Если хочешь снять ошейник или промыть рану, то на Черной тропе есть только один выход – по крайней мере для людей со скудными средствами, как мы, – и это фанатики.
– Ты имеешь в виду людей Марата.
Тарру удивило, что Сенлин знает это имя. Хотя времени на исчерпывающие объяснения у него не было, Сенлин вкратце рассказал о своих опрометчивых поисках Люка Марата и их катастрофической встрече в Золотом зоопарке. Он завершил тем, что они расстались на плохой ноте.
– В каком смысле на плохой… Немного левее. Еще. Нет, не наступай на это. Это же чей-то обед. Насколько плоха эта ваша нота?
– Мы с командой убили около дюжины его людей, а также взорвали часть его припасов и украли кое-что из оставшегося, – ответил Сенлин, меняя направление.
Даже сквозь клобук Сенлин расслышал изумление в голосе Тарру.
– Как может один маленький турист нажить себе столько могущественных врагов? Комиссар Паунд, Люк Марат, герцог Вильгельм… есть ли еще кто-нибудь в Башне, кого ты не ограбил и не разозлил?
– Я был немного не в себе. – Сенлин понимал, что в конце концов ему придется внятно объяснить, как именно он разозлил герцога, а значит, надо будет признаться, что он подвел жену во второй раз. Было бы справедливо, если бы Тарру узнал в деталях предысторию своего изгнания. Но рана была еще слишком свежа, а их обстоятельства – слишком тяжелы, чтобы вдаваться в подробности. – Полагаю, у нас нет других вариантов?
– Мы могли бы попытаться найти тебе другую голову, а мне – другую ногу.
Сенлин усмехнулся. Так уж вышло, что он знал кое-кого, кто мог бы помочь с этим. Интересно, что подумает друг, если он признается в знакомстве с мифическим Сфинксом? Возможно, Джон решит, что клобук свел его с ума.
– Нам на руку, что я путешествовал под вымышленным именем, когда встретил Марата. Для него я – капитан Мадд. До тех пор пока мы не наткнемся на него или на кого-нибудь из… дай-ка подумать… наверное, трех дюжин ходов, которые видели мое лицо, все будет в порядке.
– Только ты можешь вломиться в чужой дом, а потом попытаться прокрасться на кухню и вымолить объедки, – сказал Тарру, и его раненая нога подкосилась. Они с силой врезались в неровную стену туннеля.
Острый как коралл камень оцарапал плечо Сенлина, но, когда Тарру спросил, все ли с ним в порядке, Сенлин продолжил разговор:
– Ну, похоже, что наши варианты – либо фанатики, либо медленная смерть. Я обнаружил, что с возрастом становлюсь все более нетерпеливым.
За неимением лучшего оставалось решить лишь один вопрос: где искать фанатиков. Тарру наткнулся на их лагерь во время ненавистного путешествия из Купален в Новый Вавилон. Он прикинул, что это примерно в дне ходьбы. По крайней мере, идти надо было вниз.
Они отыскали нужное направление и верный ритм шагов. Процесс оказался странно гипнотическим, что было не очень хорошо. Сенлин обнаружил, что его воображение очень быстро заполняет пустоту, созданную клобуком. Он начал видеть в темноте призраков. Сначала галлюцинации выглядели бесформенными сгустками и струями цвета. Но вскоре фейерверк сделался более внятным и упорядоченным. Появились лица, некоторые были знакомыми, некоторые странными, но ни одно не выглядело добрым. И хотя Сенлин не узнавал всех до единого, он знал, кто они такие. Это были те, кому он причинил зло, явившись в Башню, – люди вроде Нэнси, которую он не мог винить за ненависть или за то, что разоблачила его перед врагами. Она имела на это полное право. Он видел лица людей, которых убил, лица овдовевших женщин и осиротевших детей.
Странно было думать, что в его жизни было время, когда он мог лежать ночью без сна, смотреть в темный угол и размышлять о мире без страха и отвращения. Он мог сочинять новый план урока, обдумывать прочитанную главу романа или перебирать в уме дизайны для воздушных змеев. Теперь он задавался вопросом, станет ли темнота когда-нибудь снова дружелюбной, или до конца дней в глубокой ночи будут пробуждаться все его скрытые грехи.
Сенлин не мог этого вынести. Он прервал поток указаний Тарру, умоляя его придумать способ отвлечься.
– Отвлечься? Я не надел танцевальные туфли, Том.
– Ну, тогда расскажи мне еще про Черную тропу. У меня столько вопросов! – Сенлин хотел знать, что все эти орды едят и пьют и где они спят. Неужели все просто плюхались на каменистую тропу и надеялись, что на них не наступят? Как все видят, куда они идут? Разве в стенах Башни не темно, как в могиле?
Тарру отвечал как мог, хотя от усилий у него перехватывало дыхание. Сенлин узнал, что Черную тропу освещал тот же лишайник, что и Шелковый риф. Сумерин рос полосами и пятнами, а в некоторых местах его было так много, что можно было собирать, резать и носить с собой вместо светильника. В некоторых туннелях было темнее, чем в других. Имелись участки, где лишайник высох от недостатка влаги или перестал расти из-за того, что его слишком часто среза́ли. Хотя даже там, в спотыкливом мраке, открытое пламя считалось вариантом на крайний случай. За всю историю Тропы от огня и дыма погибло почти столько же ходов, сколько от голода и жажды.
Для ее обслуживания построили сложную систему вентиляционных шахт, но уже не все они производили воздух. В дополнение к этим вентиляционным отверстиям инженеры Старой жилы установили кислородные источники, чтобы улучшить качество воздуха. Источники представляли собой небольшие пруды с водорослями, которые питались колодезной водой, достаточно свежей и годной для питья. Водоросли производили пригодный для дыхания воздух – медленно, но надежно.
По словам Тарру, когда-то Тропа была полна таких источников. Чистая вода струилась из фонтанчиков и собиралась в резервуары – одни для питья, другие для производства воздуха. За прошедшие десятилетия многие водопроводные трубы засорились, а некоторые треснули. Когда-то давным-давно кольцевые уделы пытались поддерживать и ремонтировать трубы Старой жилы, но то, что одно поколение считало своим долгом, следующее поколение сочло благотворительностью, а вскоре и бременем. В конце концов уделы отказались помогать беднякам, и запущенный водопровод начал выходить из строя.
Оставшиеся источники были либо опустошены, либо перегружены. То же самое можно сказать и о грядках с грибами, созданных, чтобы обеспечить устойчивый источник пищи для ходов. Грядки стояли опустошенные, сначала из-за неправильного орошения, а затем из-за отчаявшихся и голодных душ, которые слишком быстро поедали урожай. Ходы были вынуждены расширить свой рацион, включив в него жуков, летучих мышей и испорченные продукты, отвергнутые уделами. Нередко какой-нибудь ход умирал от голода, таща мешок с зерном, корзину картофеля или охапку полосок вяленого мяса. В отчаянии некоторые готовы были пойти на убийство, чтобы добраться до груза другого хода. Поговаривали, что кое-кто от безнадеги прибегнул к людоедству.
Но, по словам Джона, самой страшной опасностью были не голод и не огонь, не разбойники и не людоеды. Ею были коты-трубочисты.
– А что такое кот-трубочист? – спросил Сенлин.
– Извивающаяся смерть, вот что они такое. Их первоначальная цель, как мне сказали, состояла в том, чтобы содержать вентиляционные трубы в чистоте. Они как змеи продвигались по воздуховодам, сметая паутину, птичьи гнезда, сажу, кости и все остальное, что мешало потоку воздуха. У них шерсть грубая, как проволочная щетка. Это живые, дышащие чистильщики труб, которые к тому же оказались всеядными животными.
– Но что же они такое? Как они выглядят?
– У них широкие головы, короткие ноги, длинные тела. Они немного похожи на ласок.
– Ласки не так уж плохи, – сказал Сенлин, думая о серых горностаях, встречающихся в сельской местности вокруг Исо. У них были блестящие глаза и улыбающиеся мордочки.
– Эти ласки вырастают до пятнадцати футов от морды до хвоста. У них челюсти, которые могут расколоть череп так же легко, как яйцо, и зубы длиной с палец. А летом они воняют, как дохлый скунс. Единственное, что хуже их запаха, – это их характер. Коты-трубочисты разрывают человека, а потом носят его труп в пасти, как старую туфлю. Кажется, все сходятся на том, что им не по нраву человеческое мясо, в отличие от самого процесса жевания.
Описание не оставляло сомнений в том, что существ вывела Сфинкс, так же как создала паукоедов и бычьих улиток. Как и эти твари, коты-трубочисты предназначались для удовлетворения практических потребностей Башни, что привело к появлению некоторых нежелательных качеств, вроде стремления поедать людей.
Даже сквозь клобук Сенлин различил изменения в окружающем шуме. Вокруг было больше людей, и они говорили более оживленно. Их голоса казались далекими, как пролетающие над головой гуси, и столь же понятными. Он спросил Тарру, где они.
– Пелфийская торговая станция. По сути, это большая пещера. Именно сюда мы доставляем товары и уменьшаем долги. Именно здесь нам бреют голову и дают новую ношу для переноски. Простите! – крикнул Тарру, и Сенлин почувствовал толчок плечом и бедром, от которого оба едва не упали. Удержав равновесие, друзья двинулись дальше. – Это также то место, где ходы с чистым прошлым и незначительными долгами иногда могут найти работу вне Тропы. Городские управляющие приходят сюда нанимать дворников, а экономки – судомоек. Тут всегда полно народа. Подожди! Пощупай чуть впереди себя левой ногой. Чувствуешь? Это арбуз. Не наступи на него.
– А почему там арбуз? – спросил Сенлин.
– Здесь повсюду арбузы, директор. Арбузы, мешки с хлопком, тюки кожи, корзинки с яйцами, мотки проволоки и так далее и тому подобное. Ты этого не видишь, но мы ковыляем через кладовую Башни. Все мыслимые блага ждут здесь очереди на доставку. Это как базар, только никто ничего не зарабатывает. Ну, по крайней мере, никто по эту сторону ворот. Кроме того, пока мы разговариваем, на нас наводят винтовки неприятно большое количество солдат, так что постарайся не выделяться. Иди. Налево. Теперь помедленнее.
Сенлин все еще прислушивался к удаляющемуся гулу торговой станции, когда почувствовал, как что-то мокрое брызнуло ему на плечо. Его воображение разыгралось, и он узрел чудовищную ласку, стоящую на задних лапах, с оскаленными зубами, с которых капала слюна. Он закричал и побежал бы, если бы рука Тарру не держала его с крепостью оков. Тарру обнял друга и успокоил, а потом сказал, что это всего лишь протекающая труба, отчего Сенлин поначалу почувствовал себя очень глупо, но потом быстро задал вопрос:
– Погоди. Если там вода, значит ли это, что поблизости есть работающий фонтан?
– Да, – сказал Тарру. – Мы только что прошли мимо одного. Там была очередь, и это хороший знак. Значит, вода достаточно хорошая.
Сенлин резко остановился.
– Почему же ты не остановился? Конечно же, ты хочешь пить.
– Я не люблю пить в одиночестве, – сказал Тарру с неубедительным смешком.
– Не говори глупостей. Меня еще надолго хватит. Кроме того, это ведь не у меня кровь идет. Тебе нужно попить.
По настоянию Сенлина Тарру прислонил его к грубой стене и встал в очередь, чтобы напиться из журчащего фонтана. Через несколько минут он вернулся и, как только они отошли на некоторое расстояние от очереди, сказал:
– Они говорили о ком-то, кого, я думаю, ты мог знать. Человек по имени Томас Мадд Сенлин. Судя по всему, он капитан пиратской команды.
– Тот еще подонок, видимо, – сказал Сенлин, и сердце его подскочило к горлу. Он подумал о Марате. Должно быть, кто-то выдал его лидеру фанатиков. Интересно кто? – А что еще они сказали?
– Только то, что Марат выдаст ходу, который доставит ему старину Тома Мадда, сто мин – не в долг, а монетами. Похоже, приказ о его аресте разлетелся по всей Тропе через болтолинию.
– Большие деньги, – сказал Сенлин. – Я удивлен, что у фанатиков их так много.
– Ну, может, они и кретины, но все равно знают, что деньги мотивируют гораздо надежнее, чем идеология. К счастью для Мадда, Марат просит доставить капитана пиратов живым.
– Ну, я очень рад, что меня зовут Сирил Пинфилд.
– Не думаю, что я был бы очень рад, будь это мое имя, – заметил Тарру.

Они пошли дальше, шатаясь из стороны в сторону, как пара пьяниц, ведущих друг друга домой из паба. Сенлин упорно продолжал расспросы, побуждая Тарру говорить, – речи друга не давали ему уйти глубже в темноту клобука. Как выглядели местные насекомые? Насколько широки эти туннели? В чем разница между заставами, куда сбрасывали ходов, и торговыми станциями, где принимали товары? А что происходило с трупами, с мужчинами и женщинами, которые умерли на Тропе от истощения, недоедания или старости? Что делали с телами?
После долгих часов и многочисленных ответов Тарру наконец выдохся и закричал:
– Сжалься, директор! Я не такой наблюдательный, как ты, и не хочу умирать в классе!
Понимая, что лучше поберечь дыхание Джона, для того чтобы он мог направлять их, Сенлин отдался безмолвию, бездне и дьяволам в душе. Клобук, по крайней мере, был изобретателен в своих мучениях. В дополнение к кружащимся лицам мужчин и женщин, которым он причинил вред, Сенлин обнаружил, что темнота – идеальный театр для воспроизведения неудачного воссоединения с Марией.
Воспоминания о выражении ее лица, манерах и о том, как она смотрела на него в грохочущей шахтной тележке, были кристально чистыми. Ему потребовалось немного больше времени, чтобы вспомнить, что именно она сказала, но теперь ее слова звучали совсем по-другому.
Первым делом она сказала: «Я думала, ты уже вернулся домой». Он воспринял это как смутную насмешку, удивление тем, что многолюдная, вероломная Башня не вынудила его удрать поджав хвост. Но нет, Мария думала, будто он ее бросил. Она чувствовала себя покинутой. Когда она сказала ему: «Дело не в нас, Том. Речь идет о жизни и сердцах других людей», – она намекала на Оливет, хотя в то время он думал о герцоге и решил, что она больше не любит его.
Получается, во время их воссоединения он думал большей частью о себе самом. Он пришел к ней, как на исповедь, и она отпустила ему грехи. А что еще она могла сделать? На прощание, когда она объявила, что не доверит ему управлять тележкой с носками, он был слишком поглощен собой, чтобы распознать намек. Теперь же он его понял и в очередной раз разочаровался в себе. Однажды он сказал ей, что будет ждать ее возле прилавка, где продавали носки и чулки. Она не забыла о его обещании, хотя он сам и забыл.
Возможно, Мария была вынуждена говорить уклончиво. Из-за страха перед Вильгельмом или неуверенности в намерениях блудного мужа ей пришлось прибегнуть к иносказаниям. Да, ее слова были зашифрованы, а он не сумел разгадать код.
От потери крови и усталости кожа Тарру стала липкой, как сырое тесто. От жажды в горле у Сенлина так пересохло, что стало больно говорить. Часы тянулись в молчании; тишину нарушало только неумолкающее «чуканье» болтолинии. Тарру подталкивал его то влево, то вправо, и Сенлин пальцами ног нащупывал щели и выступы, описывать которые у Тарру уже не было сил.
Холодный пот Тарру сменился дрожью. Наконец он рухнул на каменный выступ, увлекая за собой Сенлина. Они лежали, тяжело дыша, на каменной плите еще несколько минут, пока Тарру не отдышался достаточно, чтобы объявить, что они прибыли на окраину лагеря фанатиков.
– Уверен, их придется как-то умаслить, – сказал Сенлин достаточно громко, чтобы его услышал – как он надеялся – только Тарру. – Нам придется делать все, что от нас потребуют. Как только ты достаточно окрепнешь, а я освобожусь от этой жестянки, снова будем действовать самостоятельно. Думаю, лучше всего будет пробираться вниз, наружу, а потом – через Рынок. У меня есть друзья с кораблем. Большим. Нам нужно будет придумать способ привлечь их внимание. Может быть, мы пройдем немного по пустыне и зажжем сигнальный костер или напишем послание на песке. А потом сможем вернуться в Пелфию. Мы могли бы оказаться там через неделю или две, если повезет.
– Том… – начал Тарру и закашлялся, вспомнив о награде за голову Сенлина. – Я хочу сказать, Сирил, это не план, а фантазия. Допустим, множество чудес выстроятся в шеренгу, чтобы этот поход стал возможным, но скажи, зачем ты так стремишься вернуться в Пелфию?
– У меня есть причины.
– А у меня – сомнения! – прохрипел Тарру. – Как только мы войдем внутрь, как только поставим все на карту и попросим фанатиков о помощи, как только мы обратимся, пути назад уже не будет. С этими ребятами нельзя шутить. Клану Марата многое свойственно, но уж точно не склонность к прощению.
– Тогда мы просто сделаем все возможное, чтобы стать незапоминающимися.
– Ну ладно, – саркастически отозвался Тарру. – После вас, сэр Ведро.
Войдя в лагерь, Сенлин с трудом понял, что происходит. Там царила сильная суматоха, которая продолжалась несколько минут. Он слышал обрывки разговоров, временами – голос Тарру и бормотание на ходском. Он постарался не вздрогнуть, когда чьи-то руки коснулись его обнаженной спины и схватили за плечо. Он позволил отвести себя к табуретке, где его толкнули вниз чьи-то натруженные ладони. Наконец из неразберихи донесся отчетливый голос, хриплый и старческий. Он произнес совсем рядом с ухом Сенлина:
– Клянешься ли ты никогда не поднимать руку на товарища-хода? Отрекаешься ли от всякой преданности обманам старого языка, как произносимым, так и записанным? Обещаешь ли ты сделать все, что в твоих силах, чтобы повергнуть Башню к ногам Короля Ходов? Клянешься ли ты в этом своей кровью, кровью отца и матери, кровью своих сыновей и дочерей?
Эта кровавая клятва напомнила Сенлину обеты, которыми его ученики обменивались на школьном дворе, где каждое обещание сопровождалось списком последствий, одно страшнее другого. Тот, кто нарушит слово, должен будет съесть червяка, сесть на куст ежевики и прыгнуть в море с камнями в карманах. Ученики нагромождали все больше и больше ужасов для подтверждения клятв, а затем скрепляли сделку рукопожатием, перед этим плюнув в ладонь.
Сенлин не раз говорил им, что честное слово не требует курсива, чтобы быть правдой, и никакое количество подчеркиваний не может изменить ложь. Подумать только, когда-то он считал честное поведение само собой разумеющимся, относящимся к вопросам долга. Но если Башня и научила его чему-то, так это тому, что честь – столб для битья, а честность – плеть. Он мог сказать правду и умереть с ведром на голове, оставив жену и ребенка во имя чести, а мог и солгать.
Собрав все оставшиеся силы, он прокричал в ответ:
– Да, клянусь!
– Тогда добро пожаловать, ходдер. – Сенлин почувствовал скрежет металла о металл, когда что-то ткнулось в заклепку на воротнике. – Так, будет очень громко. Приготовься – сейчас мы немного позвеним.

Когда Сенлин наконец-то освободился от клобука, он чувствовал себя так, будто голова превратилась в язык колокола. Он зажал уши ладонями, хотя это и не помогло, и прищурился от голубого сияния, которое, казалось, исходило отовсюду одновременно. Перед носом возникла чаша с мутной водой, и он выпил ее так же быстро, как и выблевал обратно. Вторая попытка увенчалась успехом, и, по мере того как он медленно пил, сияние сумерина, растущего пятнами на потолке и стенах, тускнело. Он плакал и не мог сказать, было ли это от облегчения или от ставшего непривычным света.
Несмотря на все старания Тарру описать окружающее, оно все еще выглядело для Сенлина дико. Комната не слишком походила на пещеру. Хотя он и не был уверен, почему представлял ее себе именно такой, все же несколько удивился, когда не обнаружил минеральных «рогов», сочащихся каплями воды с потолка или выступающих из земли. Тарру сказал, что Тропа напоминает шахту, хотя и это тоже оказалось не совсем верно. В помещении, где они сидели, не было ни прямых линий, ни опорных балок шахты. Черная тропа, или, по крайней мере, эта ее ветвь, больше напоминала муравейник или кроличью нору. Здесь не было ни пустого пространства, ни архитектурных изысков. Потолок оказался низким, а углы – закругленными. Поколения босых ног отполировали каменный пол до гладкости.
Лагерь фанатиков был не особенно велик, хотя и довольно многолюден: около сотни ходов жались друг к другу на занятой ими площади. Кто-то спал на циновках из пепельной соломы, кто-то сидел, раскинув ноги, у многих на коленях лежали раскрытые книги. Палочки древесного угля чернили их пальцы, когда они работали, стирая богохульные слова с нечестивых страниц. Часовые отличались винтовками, привязанными к голой груди, что выглядело довольно нелепо. Винтовки, несомненно древние, казались ухоженными и недавно смазанными. В центре лагеря журчал фонтан, и собравшиеся там ходы ели из общего котла бесцветное холодное варево. Удушливый запах человеческих тел здесь был гуще, но смрад разложения не так угнетал.
Сенлин заметил, что многие ходы свободны от железных ошейников и должков. Они стали постоянными обитателями Тропы. Он не знал, было ли подобное решение вдохновляющим или пугающим.
В нескольких шагах от него стоял Тарру, уперев руки в бока и опустив голову. Он терпел выговор от хода примерно вполовину меньшего роста. Наставник был темнокож, с седой щетиной на подбородке, которая выделялась так же отчетливо, как и ребра. Он все еще носил ошейник. С него свисал запечатанный воском должок, похожий на бирку собачьего ошейника. Ход мог бы показаться хрупким, если бы не пристальный взгляд, которого было достаточно, чтобы остановить атакующего быка. Этот пристальный взгляд, несомненно, произвел сильное впечатление на Железного Медведя.
– Если ты пришел сюда в надежде на вино, то будешь разочарован, ходдер Джон, – говорил миниатюрный ход. – Ты ушел, когда мог быть нам по-настоящему полезен. Теперь же ты еще один рот, который нужно кормить. Да, мы примем тебя, но я не буду притворяться, что ты не должен ничего доказывать. Ты не можешь сто раз сказать «нет», а потом один раз сказать «да» и ожидать, что мы все тебе поверим.
– Я знаю, знаю, ходдер Содик, и мне очень жаль. Я раньше приходил к вам как неполноценный ход. – Сенлин с облегчением увидел, что рану Тарру промыли и перевязали. Его голова и подбородок были выбриты, и выглядел он теперь иначе, чем недавно на арене. Он так изменился, что Сенлин мог бы принять его за близкого родственника Джона Тарру. – У меня голова шла кругом от всего этого зрелища. И ты должен понять, что я сразу же перешел от роскоши в Купальнях к суровой реальности Тропы, и когда Колизей снова дал мне немного покоя – теплую постель, регулярную еду и вино в награду за победы, – я был очарован, соблазнен. Что я могу сказать? Я был слаб! Но теперь я очень серьезен. Да здравствует Король Ходов!
– Приди, Король Ходов, – поправил его Содик.
Он вздохнул, намекая, что их разговор еще не закончен, а только отложен на время. Он взглянул на человека, который совсем недавно освободился от капкана на голове.
С подбородка Сенлина на пустую миску капала вода.
Содик вздрогнул от удивления.
– Это ты! – сказал он.
Даже без побелки Сенлин никогда бы не забыл это лицо. Он моргнул и снова увидел хода стоящим в переулке над двумя трупами, под струями ядовитого дождя.
Содик поднял руку до уровня собственной макушки. Он был похож на застенчивого ученика, желающего, чтобы его вызвали отвечать. Сенлин хотел уже разрешить пожилому ходу говорить, но вовремя понял, что рука поднята не для него. Этот незаметный жест привлек внимание всего лагеря. Ходы поднялись с циновок и отложили миски. Они напирали с краев помещения, их лица и обнаженные плечи окрашивал призрачно-синим светом сумерин. Когда все собрались, низкий рокочущий голос Содика разорвал тишину. Он указал на Сенлина, и слушатели ахнули. Он бил себя в костлявую грудь и колотил по воздуху ороговевшими костяшками обветренного кулака. Его голос от пыла делался то громче, то тише. Речь показалась очень вдохновляющей.
К несчастью, Сенлин не понял ни слова.
Для его слуха ходский язык звучал как лепет младенца. К счастью, Содик закончил свое заявление на обычном языке, давая Сенлину хотя бы общее представление о сказанном.
– Это тот самый человек, который встал на мою защиту! – воскликнул Содик. – Это человек, который спас мне жизнь.
Сенлин махнул рукой толпе, которая таращилась на него в немом изумлении.
– Привет.
– Как тебя зовут, ходдер? – спросил Содик.
– Сирил Пинфилд, – сказал Сенлин.
– Погоди-ка… ты тот самый человек, который пытался остановить казнь. – Содик прищурился и недоверчиво покачал головой. – Но почему? Почему ты помог мне, попытался помочь им? Ты не был ходом, по крайней мере тогда.
– У меня все еще была совесть. Я все еще понимал, когда на моих глазах творится несправедливость. – Сенлин заметил, как в уголках глаз Содика появились подозрительные морщинки. Почти не задумываясь, Сенлин превратил презрение генерала Эйгенграу к ходам в похвалу. – А разве не все мы рождаемся ходами, даже если нам требуются годы, чтобы открыть это? Разве не каждый человек в глубине души – ход? – Сенлин попытался изобразить уверенность, которую не мог в себе отыскать. Сейчас не время для тонкостей. Нравилось ему это или нет, хотелось ему или нет, но придется принять новое обличье. Он достаточно наслушался проповедей Люка Марата, чтобы понять философию фанатиков, и теперь использовал это знание. – Да, я спас тебе жизнь. Да, я пытался спасти жизни еще одиннадцати ходов. Я поджег самого себя, пытаясь их спасти. – Он вскинул руки, словно предлагая себя небу. Его пальцы коснулись каменного потолка. – Но я больше не Сирил Пинфилд. Этот человек умер, если вообще когда-то жил. Я – ходдер Сирил.
Сенлин повернулся, чтобы посмотреть, какой эффект произвели его слова. Толпа топталась в неуверенности. Тарру, казалось, прикидывал, как далеко до выхода.
– Я истребитель движителей! – прогремел Сенлин. – Я проклятая шестеренка, которая отказывается служить чудовищной Башне. Я бросаю вызов ее королям и знати, которые хотели бы видеть нас всех поставленными к стенке и расстрелянными. Расстрелянными не из-за того, что мы сделали, а из-за того, что сделали с нами. – При этих словах несколько ходов одобрительно закричали. – Все, о чем я прошу, – чтобы ты освободил меня, и я продолжу сражаться за тебя, за Люка Марата!
Сенлин сложил руки вместе и потряс ими, крича:
– Приди, Король Ходов!
Хор эхом отозвался на его слова, один раз, два, а затем, после третьего вопля, приветствия перешли на ходский. Он быстро научился повторять эту фразу, как попугай. Для его слуха она звучала как бессмысленные слоги песни – слишком много тра-ля-ля  и у-лю-лю . Но он повторял новые слова, как мог, и с каждым криком поднимал кулак. И, приветствуя Короля Ходов, человека, который когда-то пытался убить его и друзей, он представил себе возвращение в Пелфию на борту перламутрово-яркого военного корабля Сфинкса. Он представил себе физиономию герцога, когда постучится в его дверь и застрелит его прямо в халате. Он снова увидит Марию. Он сожмет Оливет в объятиях. Он не позволит неудачам пробудить в душе ненависть к самому себе. Он еще искупит свою вину!
Когда радостные возгласы стихли и он повернулся, чтобы спросить, не сможет ли Содик выделить немного провизии для их миссии, послышались медленные, методичные хлопки, эхом разнесшиеся по помещению.
Сначала он не мог найти источник звука. Но по мере того, как хлопки приближались, а ходы, шаркая, расступались, Сенлин почувствовал себя так, словно шел по замерзшему озеру теплым весенним днем. Беспричинный оптимизм, захлестнувший его минуту назад, сменился ужасом.
Когда последний ход отошел в сторону и за шутовскими аплодисментами показался мужчина, Сенлин как будто погрузился в ледяную воду.
– Пинфилд. Мадд. Сенлин. У тебя больше имен, чем у деревенской дворняжки, правда? – сказал Финн Голл, полируя одну маленькую ладонь о другую. На лице бывшего хозяина Сенлина сияла улыбка, похожая на серп. Карлик продолжил: – Ах, но ведь для меня ты всегда будешь славным стариной Томом.

Часть вторая
Прыгающая Леди

Глава первая

Если хотите прочесть будущее молодой леди, не разглядывайте чайные листья в ее чашке и не исследуйте выпуклости на ее черепе. Нет, взгляните на ее манеры за столом. Я могу наблюдать, как девушка ест инжир, а потом сказать вам, вырастет ли она маркизой или поломойкой.
Столик леди Грейверли: редкие добродетели и общий позор

«Авангард» сочетал в себе роскошь круизного судна с теснотой вагона для скота. Несмотря на весь шик и блеск, внутри не хватало свежего воздуха и света, чтобы поддерживать даже растительную жизнь, не говоря уже о людях, – по крайней мере, так считала Волета. Дом Сфинкса был уединенным, а воздух в нем – немного спертым, но недостаток солнечного света он с лихвой восполнял необъятностью.
А вот «Авангард», каким бы грандиозным он ни казался, можно было исчерпывающе изучить менее чем за час. Корабль состоял из трех палуб, шестнадцати кают, четырех салонов, бального зала, столовой, оранжереи и одного-единственного иллюминатора. Это одинокое окно во внешний мир неудобно торчало в проходе напротив главного люка, причем на такой высоте, что Волете пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть в него. Она выглянула в маленькое отверстие, стекло которого было таким толстым, что сжимало небо и искажало горизонт, делая мир похожим на раскрашенную тарелку. Как только появлялась свободная минутка, Волета вытаскивала табурет из пустой каюты, отвинчивала задвижки, просовывала голову как можно дальше в иллюминатор и позволяла ветру вернуть каплю румянца на ее щеки.
Байрон неизменно находил свою подопечную, после чего бранил за то, что она прогуливала уроки и сидела на табурете, что для леди «строжайше запрещено». Волета потребовала объяснений, с чего это леди не может сидеть на табурете, и ответ Байрона ее не очень-то удовлетворил:
– Согласно «Столику леди Грейверли», табуреты – это изначально мужские сиденья. Невозможно, чтобы леди сидела на табурете, не подвергая определенным испытаниям… свою добродетель.
– О, неужели? А на чем еще леди не может сидеть? – спросила Волета.
Байрон стал перечислять запретную мебель, загибая бархатистые пальцы:
– На перилах, качелях, в седле, на пуфиках и двухместных диванах – по вполне понятным причинам.
Существовала тысяча правил, которым она должна была следовать в «приличном обществе». Если что-то не было правилом, значит было обычаем. И если это не было обычаем, значит было «присуще леди» – словосочетание, которое оказалось столь же всеобъемлющим, сколь и отвратительным. Волета мысленно составила список всех любимых занятий, которые не считались «присущими леди», включая: лазание по деревьям, таскание фруктов в карманах, трапезу без тарелки и вилки, еду как таковую, дозволение белке жить за пазухой, прятки в шкафах, ползание через вентиляционные шахты, завязывание узлов на юбках, подглядывание за людьми, смех, расслабленные плечи, а также привычку шутить, бегать и сидеть там, где и когда ей заблагорассудится.
Она знала, что все это делается ради благого дела – воссоединения Сенлина с женой, и, возможно, она даже простила бы Байрону унижение и скуку, если бы не тот факт, что, пока она училась садиться на скамейку в юбке на обручах, Эдит и Ирен развлекались на мостике корабля! Они прокладывали курс, выслеживали течения, стреляли из пушек и пикировали так близко к верхним кольцевым уделам, что поднятый ими ветер сносил шапки с голов портовых охранников. Они проверяли скорость перемещения воздушного корабля, равных которому не было в мире, в то время как она училась уважительно обращаться ко второй жене какого-нибудь эрла и делать реверанс, не напоминая брыкающуюся кобылу.
Эдит выгнала ее с мостика, как только корабль покинул ангар Сфинкса. Эдит – капитан Уинтерс – ясно дала понять, что Волету выслали, потому что ей нельзя доверить выполнение приказов и потому что на мостике больше кнопок, чем на аккордеоне. Никто, включая безумца, не знал точно, как работают все эти прибамбасы, но каждый на корабле был убежден, что Волета их испортит. Волета почувствовала себя оскорбленной и решила при случае вбежать туда и нажать несколько клавиш, просто чтобы доказать их правоту.
Как жаль, что Адама не было рядом, чтобы исследовать корабль и его сложные консоли. Волета не сомневалась, что его бы сразило наповал титаническое судно. Интересно, сбежал бы он, если бы знал об «Авангарде»? Или же он так стремился освободиться от них – от нее, – что даже крылатое чудо не соблазнило бы его остаться? Она не любила углубляться в такие размышления.
Волета подозревала, что изгнание с мостика на самом деле не было наказанием за бунтарство. Нет, капитан и Ирен старались держать ее как можно дальше от безумца.
Когда Волета узнала, что Сфинкс назначила Красную Руку пилотом корабля, она лишилась дара речи. Да, Сфинкс всегда вела себя загадочно и часто противоречиво, но среди ее свойств не числились старческое слабоумие или склонность к саботажу. Так с какой стати она отправила недавно парализованного и полумертвого палача служить под началом той самой женщины, которая пыталась его прикончить? Бессмыслица! У Волеты было много вопросов, которые она хотела бы задать Сфинксу, но ей не дали такой возможности. В последние дни перед их отъездом Сфинкс не только отказалась ее видеть, но и заперла дверь мастерской, запечатала вентиляционные шахты в оранжерее – и единственное на многие мили дерево, по которому можно было лазить, – и приказала Фердинанду выгнать Волету из коридора, если он когда-нибудь увидит ее. Волета несколько раз пыталась очаровать швейцара-локомотива песней и игрой, но грохочущий движитель отвлекался только до тех пор, пока она не пыталась открыть одну из бесчисленных дверей в доме Сфинкса. Тогда Фердинанд топал слоновьими ногами, хватал ее за ночную рубашку и нес вверх ногами, раскачивая, в апартаменты экипажа. Итак, недолгая дружба Волеты с самым загадочным отшельником Башни, казалось, бесцеремонно оборвалась.
Ну и ладно, решила Волета – точнее, попыталась себя в этом убедить.
Впрочем, несмотря на все усилия капитана разлучить их, Волета встретила Красную Руку, по крайней мере мимоходом.
Она как раз собиралась присоединиться к Байрону в столовой, когда чуть не врезалась в Красную Руку, который из нее уходил. Она дернулась и вскрикнула от неожиданности, а он прижался к дверному проему с поднятыми руками. Он держал в руке что-то, блестящее на свету. Тогда она хорошо разглядела его, этого мужчину, которого видела лишь однажды издали и сквозь снежную бурю. Его голова была похожа на вареное яйцо. Его волосы были редкими и жесткими, как мех киви. У него были глубоко посаженные, поросячьи глаза и широкий рот. Он был не выше ее и все же подавлял одним своим присутствием.
– Прости, деточка! – сказал Красная Рука. – Я легкомыслен, как комета.
Возможно, дело было в том, что Волета все утро репетировала светскую беседу с Байроном: не успев подумать, против собственной воли она спросила:
– Вам понравился обед?
Красная Рука подбросил в воздух пару пустых стеклянных флаконов, поймал их и воскликнул:
– О да! Это было восхитительно! Все равно что пить солнечный свет из вулкана.
Затем позади появилась Эдит и нахмурилась, застав своего подопечного за разговором с Волетой.
– Ступай, воздухоплаватель, – сказала она. – Ты уже съел свою долю. Оставь леди в покое.
– Слушаюсь, капитан! – сказал Красная Рука.
Волета могла бы поклясться, что заметила исходящие от его глаз тонкие струйки пара, прежде чем он отвернулся.

На шестой день их путешествия вдоль Башни Байрон вызвал Волету в столовую, чтобы обсудить политику рассадки гостей, тонкости сервировки стола и общий салфеточный этикет. Вся комната была отделана красным деревом и медью, завитушками и вязью. Ресторанные диванчики с высокими спинками украшала замысловатая резьба из виноградных лоз, сливающихся с необузданными шевелюрами женщин, которые словно плавали под поверхностью древесины. Богатую обстановку озаряли огромные стеклянные лампы, внутри которых парили электрические искры. Место было достаточно уютным, но сделалось бы еще уютнее, будь здесь другие посетители, или официанты, или еда.
Волета сгорбилась над пустой тарелкой, окруженной с трех сторон не менее чем одиннадцатью приборами. Полный официальный набор также включал пять стаканов, два блюдца и пару сложенных салфеток.
– Сядь прямо, – приказал Байрон. Его безупречное произношение каким-то образом не сочеталось с причудливым, пронзительным голосом. – Нет, не так. Вот так. Прямо, но естественно. Нет, как тюльпан, а не как ручка от метлы. Уже лучше. А теперь попробуем еще раз. – Байрон глубоко вздохнул. – Возьми нож для рыбы и вилку для рыбы.
Волета с несчастным видом оглядела приборы:
– Тебе не кажется, что человечество достигло пика, когда изобрело ложку, а? Ложка может служить вилкой, ножом, половником… Хорошая ложка – это на самом деле все, что нужно.
– А я тебе еще раз скажу: если ты когда-нибудь будешь есть рыбу ложкой, я появлюсь из ниоткуда, где бы ты ни была, вырву ложку у тебя из рук и стукну тебя ею по лбу! – Байрон поправил шелковый черный галстук на красном жилете. – Теперь покажи мне, пожалуйста, рыбный нож и вилку.
Волета выбрала вилку и нож, потерла их друг о друга и принялась пилить пустую тарелку, фарфор взвизгнул.
Рога Байрона задрожали, а длинные уши опустились.
– Это хлебный нож и вилка для торта. Пробуй снова.
Волета стукнула приборами по скатерти, отчего зазвенели бокалы.
– В этом нет никакого смысла!
– Ты абсолютно права. – Байрон потянулся через стол и вернул приборы на прежнее место. – Причина, по которой тебя нужно этому научить, заключается в том, что все это не имеет никакого очевидного смысла. Оно совершенно не логично. Можно переплыть все океаны, подняться на вершину каждой горы, пережить тысячу сезонов, но подходящий момент, чтобы пить из блюдца, все равно не наступит. Да, ты правильно поняла – никогда. Никогда не пей из блюдца.
– А если я откажусь есть? Сяду себе на руки, буду кивать, улыбаться и вообще ничего не скажу? Ко мне никто не придерется, если я ничего не буду делать.
– Еще как придерутся! Они подумают, что ты идиотка, сноб или кто-то, кто не может отличить соусник от чайника. Волета, пойми же наконец, обычаи существуют по двум причинам: во-первых, чтобы идентифицировать своих; и во-вторых, чтобы исключить чужих. Вот почему они такие замысловатые, требовательные и странные. Застольные манеры – это как… как долгое тайное рукопожатие. Рукопожатие, которое длится часами, пока все не насытятся до такой степени, что уже не смогут застегнуть штаны.
– Отвратительно.
– Так и есть. Но, моя нервирующая инженю, если ты хочешь, чтобы тебя приглашали на такие вечеринки, на какие приглашают Марию, придется практиковаться в тайном рукопожатии.
– Ну ладно! Отлично! А как насчет этого? Это и есть та самая вилка для рыбы?
– Вот и хорошо! А как насчет рыбного но…
Внезапно зазвенел корпус корабля. Лампочки качнулись, фарфор задребезжал. Волета сразу поняла, что дело в пушках. Судя по звуку, все орудия на левом борту дали единый залп.
Волета начала выбираться из-за стола, но Байрон протянул руку и схватил девушку за запястье, прежде чем она успела покинуть кабинку.
– Нет. Нет-нет. Останься здесь. Мы еще не закончили урок.
– Но ведь идет война!
– Не надо драматизировать! Ты же знаешь, что они просто выпендриваются. Если будет что-то более серьезное, зазвучит сигнал тревоги.
Рука Волеты обмякла в его хватке, и она снова плюхнулась на скамью.
– Это дает нам возможность отработать еще один важный навык. Ты должна научиться сохранять самообладание даже тогда, когда разбивается тарелка, или дама давится оливкой, или падает свеча, или загораются занавески, или…
– Но почему же? – спросила Волета, скрестив руки на груди.
– Потому что в этом и заключается преимущество этикета: он говорит нам, что делать, когда никто не знает, что делать.
Эхо пушек на палубе внизу продолжало грохотать. Волета смотрела, как колышется вода в бокале. Корабль поднимался и поворачивал.
– Это настоящая пытка, – сказала она.
– И ведь мы еще не занялись салфетками, – заметил Байрон и, чтобы проиллюстрировать сказанное, взял ее салфетку, встряхнул, а затем положил себе на колени.
– Могу я кое о чем спросить?
– Можешь, но я все равно покажу тебе рыбный нож. Вот он. Запомни, как он выглядит – у него острие немного похоже на плавник.
– Как ты думаешь, почему она спасла Красную Руку? Почему вернула его обратно? Почему отправила его вместе с нами? – Вопросы шли друг за другом со стремительностью сдаваемых карт. Лицо Байрона окаменело, большие глаза округлились. – Я имею в виду, не думаешь ли ты, что она пытается убить нас? Или попросту избавиться от меня?
Байрон глубоко вздохнул, его длинная морда опустилась на грудь жилета.
– Не все дела обязаны касаться тебя. – Олень снова поднял взгляд и покачал головой. – Послушай, Сфинкс очень хитра и умеет приспосабливаться, и наверняка она – величайший разум, который когда-либо обитал в Башне. Но она также не любит признавать свои ошибки.
– И все мы должны за это платить.
– Возможно, – сказал Байрон и посмотрел на свою руку, которая изогнулась над столом дугой, словно в жесте неуверенной мольбы о терпении. – И я не раз говорил ей, что она должна признать свои ошибки, исправить их, если это возможно, или уничтожить, если они не могут быть исправлены, – и перейти к следующей попытке.
– Я не говорю, что желаю уничтожения Красной Руки, я просто не понимаю, почему Сфинкс должна была…
– Речь не о Красной Руке. Я говорил о себе.
Волета нахмурилась:
– Погоди. Ты попросил Сфинкса уничтожить тебя?
– Да, попросил.
От интимности признания девушка поежилась. Она несколько раз попыталась заговорить, не зная, куда смотреть и что именно сказать, а потом наконец выпалила:
– Честное слово, Байрон… не хочу, чтобы мои слова прозвучали как-то ужасно… я ведь на самом деле не знаю, кто ты такой и откуда взялся.
– Я чудо, грязь меня побери, – вот что я такое! – сказал он со вспышкой прежнего высокомерия, но быстро смягчился и испустил долгий, сбивчивый вздох. – Кроме того, я – эксперимент. Видишь ли, Сфинкс много лет занималась выведением животных для конкретных задач и в конце концов узнала, что мы непредсказуемы и ограниченны в отношении того, что нам можно доверить. Она сумела создать гигантских улиток, чтобы те смазывали водопровод в Цоколе, а также попугаев, умеющих застилать кровати и служить городскими глашатаями. Но, как ни старалась, не смогла вывести, к примеру, существо, способное находить и чинить трещины на фасаде Башни. Поэтому для этой и других целей хозяйка придумала машины. Какое-то время казалось, что движитель может служить ответом на любую потребность. Какое-то время…
Проблема в том, что автономные движители тупы и ими легко манипулировать. Все машины Сфинкса легко угнать. Каждый раз, когда она отправляет в мир новую машину, лишь вопрос времени, когда ее кто-то захватит и переделает в военную штуковину – или в мула, или в жеребца. Ты не представляешь, как сильно она огорчилась, когда из ее стеноходов сделали ползучие пушки. Кольцевые уделы превратили все ее дары в непотребство. А потом она создала меня.
– Но откуда же ты… откуда взялась твоя оленья часть?
– Я был домашним животным. Меня привезли сюда олененком после охоты на северных равнинах. Подозреваю, что люди, которые привезли меня сюда, вероятно, также убили мою мать. Меня подарили одной принцессе в королевстве Ойодин, так мне сказали. Я вообще ничего не помню. По-видимому, после года или двух на ее попечении я заболел или, возможно, меня забросили. Как бы там ни было, меня доставили к Сфинксу в безнадежном состоянии. Я умирал, я почти умер.
– Мне очень жаль. Какой ужас! Если я когда-нибудь найду принцессу Ойодина, которая плохо обращалась с тобой, мы с ней побеседуем. А потом пустим в ход кулаки и ноги. А может быть, и лопату! – Волета ударила кулаком по воздуху и изобразила мольбы испуганной принцессы.
Но вскоре она почувствовала себя глупой и беспомощной, и представление перестало быть забавным.
– Я не знаю, каким образом Сфинкс наделила меня способностью думать и говорить или откуда взялось это тело. Подозреваю, случившееся как-то связано с ее веществом, средой, но она никогда не рассказывала подробностей моего перерождения.
Волета взглянула на него по-новому:
– Все еще не понимаю, почему ты считаешь себя ошибкой. Сдается мне, ты на самом деле изумителен – я хочу сказать, помимо твоей личности.
– Думаю, можно объединять в себе столько всякого разного, что по итогам ты окажешься ничем. Если раздробить гору и раскидать по всему континенту, не получится множество маленьких гор; она исчезнет, превратившись в пыль. – Байрон снял с колен салфетку и принялся рассеянно складывать из нее лодочку. – Я не такой неутомимый и дружелюбный, как те животные, которых она разводила в прошлом. Я не так силен и ловок, как другие ее движители. Меня не принимали мужчины и женщины, с которыми я встречался, и это делает меня бесполезным для дипломатических миссий в кольцевых уделах. Я не зверь, не машина и не человек. У меня вообще нет ни места, ни цели, кроме как служить Сфинксу, по мере возможностей.
– Значит, ты взял на себя труд узнать все это… – сказала Волета, махнув рукой в сторону накрытого стола, – потому что надеялся, что тебя примут?
Байрон покончил с салфеткой-лодочкой и поставил ее перед собой на накрытый стол.
– Оказывается, тот факт, что я могу отличить вилку для торта от вилки для улитки, не может компенсировать вот эти штуки. – Он поднял руку и щелкнул по острому концу рога.
– Я не думаю… Нет, я знаю, что Сфинкс никогда не желала тебе зла, Байрон. Она любит тебя. И я не думаю, что тебя вообще можно причислять к той же категории, что и Красную Руку. Он – нечто совершенно иное. Мне кажется, он-то и есть ошибка.
– Ну, – сказал Байрон, привычно и даже убедительно пожимая плечами, – время покажет.

Глава вторая

Моему деду, королевскому судье, принадлежит знаменитое высказывание: «Иногда заключенный предпочитает смотреть на голую стену, а не на зарешеченное окно».
Или скажем по-другому, дамы: «Не пробуйте торт, который ваша фигура не может себе позволить».
Столик леди Грейверли: редкие добродетели и общий позор

Волета расстелила мохнатый коврик для ванной на стальном полу в середине орудийной палубы.
Орудийная палуба оказалась на удивление хорошей спортивной площадкой. Пол без заклепок, гладкий, как хрусталь на часах. Промежуток между пушками – достаточно широкий, чтобы вместить поле из девяти или десяти полос, если ей когда-нибудь удастся собрать так много игроков; и при этом все равно осталось бы место для зрителей, с обеих сторон. Да, когда катание на ковриках для ванной станет видом спорта, размеры орудийной палубы «Авангарда» можно будет использовать в качестве стандарта.
На Волете было все то же платье с широкой юбкой, в которое Байрон одел ее на вечерний урок танцев, хотя она сняла жесткие туфельки, от которых лодыжки покрывались ссадинами, а пятки – волдырями. Каждый день на несколько часов Байрон уединялся в рубке связи, где принимал и отправлял крылатых шпионов и гонцов Сфинкса, тем самым давая Волете столь необходимый отдых от тирании приличного общества.
Прохладный пол приятно холодил босые ноги. По обе стороны от нее два ряда пушек целились в закрытые орудийные порты. Литые стволы походили на самых разных животных. Они напоминали вытянутые и стилизованные тела тигров, собак, слонов, львов, ястребов и волков, и у всех были округлившиеся пасти, как будто застывшие на грани между кислой гримасой и ревом. У казенной части каждого из шестидесяти четырех орудий стояла механическая фигура. Канониры походили на игрушечных солдатиков в красных куртках и черных киверах, с безликими, идеально круглыми головами, но при этом были гораздо умнее игрушек. Волета однажды увидела артиллеристов в действии. Перезаряжая пушки, они орудовали шомполами, как дубинками, и перекладывали пушечные ядра, словно те вообще ничего не весили. Орудия были вычищены, перезаряжены и снова нацелены, прежде чем она сосчитала до семи. Затем раздался новый залп. Волета почувствовала себя так, словно оказалась внутри громового раската.
Но сейчас игрушечные солдатики не шевелились, а пушечный зоопарк молчал.
Катание на санках из коврика для ванной было опасным видом спорта. Во время одного падения она уже ушибла подбородок, а во время другого порезала голень. Задача состояла в том, чтобы как можно лучше сохранить скорость разбега в прыжке, но не до такой степени, чтобы потерять равновесие и упасть лицом вперед. Она использовала пушки как единицы измерения для оценки дальности поездок на «санях». Пока что ее рекорд составлял семь с половиной оружейных отсеков.
Придерживая юбку на коленях, она бросилась вперед и прыгнула на коврик для ванной. Приземлилась как положено, расставив ноги не слишком далеко, и, когда коврик заскользил, словно кусок масла по горячей плите, Волета поняла, что это будет рекордная поездка.
Она без труда миновала восьмую пушку и с трепетом отметила, как мимо промелькнула девятая. Десятая пушка стала расплывчатым пятном на краю поля зрения. Мимолетное возбуждение схлынуло от осознания того, что коврик набирает скорость. Волета неслась к передней части корабля, к вестибюлю, где лестница на другие этажи разветвлялась налево и направо, и к ней приближалась – все быстрее и быстрее – большая стальная дверь.
Наконец Волета поняла, что происходит: корабль резко наклонился носом вперед, превратив ее игровое поле в склон. Пытаясь замедлиться, она упала спиной с коврика для ванной на юбки, которые оказались такими же скользкими. Она попыталась затормозить ногами, но, когда мозоли на пятках нагрелись от трения, поняла: остановиться вовремя не успеет.
Волета ударилась ногами о дверь с такой силой, что ее подбросило. От второго грохочущего столкновения со сталью всем телом она отскочила и шлепнулась на задницу. Рухнула на спину, от боли обхватив себя руками. Скользящий коврик для ванной догнал ее и становился возле макушки. Корабль снова выровнялся.
Волета лежала, ожидая, когда боль от удара достигнет пика и утихнет, и смотрела на табличку на двери с надписью: «Машинное отделение», под которой жирным шрифтом значилось: «ВХОД ВОСПРЕЩЕН».
– Ну ладно, ладно, хватит повторять одно и то же. – Волета знала, что дверь заперта, потому что уже несколько раз пыталась ее открыть. Она уже собиралась забрать коврик и пойти поискать что-нибудь мягкое, чтобы прилечь, когда услышала звук, похожий на тихий стук, по другую сторону запертой двери.
Она прижала ухо к холодной стали. Она услышала гул корабельного движителя – или, возможно, это был шум ее собственного кровотока. Она подняла скрюченный палец, трижды постучала ногтем по стали и прислушалась, ожидая ответа.
Она не услышала похожего стука, но с трудом уловила другой звук. Высокий и равномерный, словно мышиный писк.
– Точно. Все понятно, – сказала Волета.
Она пошла в свою комнату и принялась рыться в багаже, который дал ей Байрон, пока не нашла пару заколок для волос. Она вернулась к двери машинного отделения с довольно амбициозным намерением вскрыть замок. Это было амбициозно, потому что она никогда раньше не вскрывала замки, но однажды слышала, как девушка в «Паровой трубе» описывала процесс. Какие сложности, о чем речь? Она опустилась на колени перед дверью, выпрямила булавки и начала прощупывать замочную скважину.
Работая, она время от времени слышала писк мыши и воспринимала его как поощрение.

– Что ты делаешь? – спросила Ирен.
Волета подняла взгляд от замка и увидела, что ее огромная подруга заполняет лестничный пролет на третью палубу. Она понятия не имела, как долго возилась с замком. Она совершенно потеряла счет времени. Она попятилась от двери, пряча булавки в карман, и попыталась притвориться абсолютно беззаботной.
– О, просто охлаждаю уши. Разгорячились, знаешь ли.
– А это что такое? – Ирен указала на синелевый прямоугольник на полу.
– Коврик для ванной.
Ирен прищурилась, собираясь задать еще один вопрос, но передумала. Волета заметила, какой измученной выглядит ее подруга, и почувствовала себя немного виноватой за то, что на лбу Ирен появилась еще одна тревожная морщинка.
– Что это был за нырок? – спросила Волета.
– Ничего, просто отпугивали непрошеных гостей.
– Но каких? Откуда они взялись? Они военные или…
– Не имеет значения, – сказала Ирен, пренебрежительно махнув рукой. – Капитан хочет видеть тебя.
– О, что же я наделала на этот раз?
– Не говори так. Я нервничаю, когда ты говоришь так. – Амазонка начала подниматься по стальным ступеням, но на полпути остановилась. Она наклонилась, чтобы посмотреть Волете в глаза. – Завтра генеральная репетиция.
– Я в курсе.
– Я буду подавать чай.
– Надену шлем.
Ирен выпрямилась и снова начала подниматься, но до Волеты донесся ее голос:
– Вам один кусочек или два, миледи?
Волета рассмеялась, взяла коврик и направилась в каюту капитана, гадая, за что ее будут ругать.

Дверь капитанской каюты была приоткрыта, и в устланный ковром коридор просачивался свет. Волета подняла кулак, чтобы постучать, но тут же замерла, услышав знакомый голос.
Забыв о собственных переживаниях, она толкнула дверь каюты и крикнула:
– Привет, Сенлин! Ты вернулся!
Эдит подскочила на стуле, выронив медный цилиндр, который держала в руке мгновение назад. Он покатился по обеденному столу, потом сорвался с края и упал на ковер. Голос Сенлина продолжал звучать, и Волета не сразу поняла, что он исходит из трубки, которую уронила Эдит.
– …Я просто благодарен за то, что в этом сумасшедшем доме есть кто-то, кого я знаю и кому могу доверять. Некий бесконечный источник поддержки и силы. Я даже не могу сказать, как сильно люблю…
Эдит, которая все это время пыталась схватить цилиндр, наконец поймала его. Она оборвала голос Сенлина, резко повернув головку диктофона.
– А это что такое?
– Ничего. Сообщение от Сенлина. С какой стати ты так врываешься в мою комнату? – Капитан поправила стул, опрокинутый в спешке.
Волета заметила, что она еще не успела по-настоящему сделать каюту своей. Бархатный диванчик, позолоченный письменный стол и кровать с балдахином – все казалось нетронутым. Единственным предметом, на который претендовала Эдит, был квадратный обеденный стол, на котором стояли грязные тарелки, собранные за пару дней, и серебряная модель «Авангарда», а также лежали несколько свернутых в трубочку карт, увеличительное стекло, расческа и пистолет. Столешница выглядела маленьким островком человечности среди величественной мебели и стен, пестревших декоративными диковинами и официальными портретами предыдущих командиров. Увидев впервые эту унылую галерею, Волета спросила Эдит, когда она собирается отрастить усы.
Впрочем, никто из них так и не устроился по-настоящему. До сих пор Волета успела поспать в пяти разных каютах, и ни одна ей не понравилось. Было в этом корабле что-то непостижимое. Девушке все время казалось, что она пытается заснуть на коленях у изваяния.
– А что он сказал про счастье и любовь? – спросила Волета, подозрительно наклонив голову. – Он ведь говорил с Марией, не так ли? Он не должен был этого делать. Сфинкс сказал ему, чтобы он этого не делал. Несколько раз. Ха! Похоже, я не единственная, кто не может выполнять приказы!
– Нужно поговорить об этих приказах. Планы изменились.
– Это все из-за парика? Я, кстати, согласна: полный идиотизм.
Эдит собрала свои густые темные локоны и перевязала их ленточкой.
– Что? Нет, дело не в парике. Когда мы доберемся до Пелфии, ты останешься на корабле.
Волета не смогла скрыть разочарования. Единственным, что удерживало ее в здравом уме с тех пор, как она оказалась запертой в этом летающем гробу, была мысль о свободе. Даже если ей придется надеть семислойное платье и делать реверансы до одури, оно того стоит, лишь бы немного размять ноги. Слабая клаустрофобия, которая мучила ее уже несколько дней, разгорелась с новой силой.
– А как же Мария?
– Ты была права. Сенлин действительно говорил с ней.
– И что же она сказала?
– Что счастлива там, где находится, и ее не нужно спасать.
– Но как же… – начала Волета, но ее прервал стук в дверь.
В щель просунулся черный нос Байрона.
– Вы хотели меня видеть, капитан?
– Да, входи. Я только что сказала Волете, что, как бы мы с Сенлином ни ценили всю ту работу, которую вы проделали, готовя Волету к появлению в обществе, в этом нет необходимости.
– Она отменяет мою миссию, Байрон! Ты можешь в это поверить?
– Ты прослушала сообщение, – предположил Байрон. – И что же он сказал?
– Только то, что увидел жену и без обиняков спросил, чего она хочет, и она ответила, что желает остаться с герцогом.
– И он ей поверил? – Волета уперла руки в боки.
– А с чего бы ему ей не верить? – Эдит подняла свиток на столе, под ним оказалась оловянная кружка. Капитан заглянула внутрь, призадумалась и выпила содержимое. – Я знаю, что ты разочарована, Волета, но…
– Я не разочарована. Я не могу в это поверить. В смысле, подумай вот о чем: герцог, можно сказать, похитил ее. А что, если он вынудил ее выйти за него замуж? А что, если он тиран и она боится ему перечить?
– Думаешь, она так боится его, что не может воспользоваться возможностью сбежать? – Тон Эдит был скептическим.
– Да, именно так! Я видела подобное все время, когда была пленницей в «Паровой трубе». Если некто имеет абсолютный контроль над тобой, легко поверить, что у него абсолютная власть над всем и всеми. Ему нельзя бросать вызов, дерзить или не повиноваться, и каждая возможность побега кажется жестоким испытанием. Мария может даже думать, что защищает Сенлина, прогоняя его. Возможно, она и не скажет правду, пока не освободится.
– Но, по твоей логике, единственный способ узнать, хочет ли Мария уйти, – это заставить ее уйти. Хочешь ее похитить?
– Нет! Но я действительно хочу поговорить с ней. Нельзя один раз предложить раненому человеку помощь, а потом с важным видом удалиться, хваля себя за доброе дело, которое ты почти сделал. Поверь, от отчаяния иногда бывает трудно распознать помощь, когда она приходит, и принять протянутую руку. Если она действительно счастлива, я это пойму.
– Так вот какой ты себя чувствуешь? – спросил Байрон у Волеты. – Раненой?
– Речь не про меня, – нахмурившись, сказала Волета. Она задумалась, правда ли это. – Мы уже зашли так далеко, мы уже так много страдали, чтобы оказаться здесь. Глупо оставлять доброе дело наполовину сделанным.
– Риск для Волеты и впрямь относительно минимален, капитан, – заметил Байрон. – Она может опозориться и навлечь позор на всех нас…
– Эй!
– Но, – с нажимом продолжил олень, – Пелфия – достаточно спокойный удел, и Ирен будет присматривать за ней.
– Не думаю, что мы вообще понимаем, в чем тут риск, – сказала Эдит, скрестив руки; узел из плоти и металла казался символом ее недовольства. – Но я полагаю, что ты права, Волета. Мы слишком далеко зашли.
– И еще, – сказал Байрон, поднимая палец. – Я только что научил ее выплевывать хрящи в салфетку.
– Я могу плеваться хрящами, как лорд! – радостно объявила Волета.
– Как леди, – поправил Байрон.
– А мы можем услышать остальное? – спросила Волета.
– Что «остальное»? – спросила Эдит.
– Послание Сенлина.
Выражение лица капитана, казалось, говорило о том, что она совершенно забыла о диктофоне, хотя все еще держала его в руке из плоти и крови.
– Я думаю, новая встреча с Марией вызвала у Сенлина некоторое… волнение. Им овладели разнообразные эмоции, и, по-моему, он был бы раздосадован, узнав, что кто-то еще услышал его бессвязные речи и обещания.
– Он ведь очень ее любит, правда? – спросила Волета с некой гордостью.
– Да. Да, ты права, – сказала Эдит и сунула диктофон в карман.

На орудийной палубе Байрон дунул в рожок, и тот издал короткую, резкую ноту.
– Неправильно! – крикнул олень.
Ручка чайной чашки сломалась в толстых пальцах Ирен, и безухий сосуд со звоном и грохотом упал на стальной пол.
– Пожалуйста, будь осторожна, Ирен! – прошипел Байрон. – Этот набор был подарком от короля Бахерала. Ему больше ста лет!
На карточном столике, который накрыли для чаепития, Пискля, любимая белочка-летяга Волеты, дважды обежала сахарницу, взобралась на гору сандвичей без корочки, а затем набросилась на вазу с узким горлышком и опрокинула ее. Не обращая внимания на рассыпанные цветы, Волета сосредоточилась на горке взбитых сливок, балансирующей на плоской поверхности ее ножа для масла. Ей удалось пронести нож до середины пути между горшочком для сливок и кусочком тоста, когда капля соскользнула и шлепнулась на скатерть. Пискля подбежала и принялась вылизывать беспорядок.
Генеральная репетиция, к вящей радости Байрона, превратилась в полный хаос. В конце концов, именно в этом и состоял смысл учений, и особенно рожка, который, по его словам, привнес в происходящее столь необходимый элемент тревоги. Он сыграл еще одну мрачную ноту. Ирен сердито посмотрела на него. Униформа гувернантки была неудобной и тесной. Галстук и парчовый нагрудник уже испачкались в чае. Она так часто наступала на юбки, что казалось, совсем скоро упадет ничком. Она вернулась к чайной тележке, чтобы взять другую чашку и налить новую порцию.
Байрон поднял книгу перед носом и начал читать с раскатистой интонацией лектора. Книга называлась «Букварь инженю», и Волета не сомневалась, что ее автор был садистом.
– Сценарий номер пять: вы присутствуете на торжественном приеме, который включает в себя закуски, подаваемые из буфета. Вы и только вы наблюдаете, как другой гость такого же ранга тыкает палец в паштет из лосося, вынимает его и облизывает дочиста. Как вы поступите?
Волета подтянула сползающий рукав пышного желтого платья.
– Спрошу его, вкусно ли?
– Перестань ерзать. Давай. Что, по-твоему, ты на самом деле можешь сделать?
– Я не понимаю, почему я должна что-то делать!
– А что, если он облизнет палец и снова сунет его в паштет?
– Я не знаю, – сказала Волета, поднимая Писклю и отодвигая подальше от сливок. – Я бы предложила ему ложку.
– Нет!
– Вилку для рыбы?
Сегодня Байрон носил пенсне, балансирующее на кончике длинного носа. Волета знала, что очки – всего лишь притворство. Олень раньше хвастался прекрасным зрением, и, кроме того, линзы даже не закрывали его широко расставленные глаза. Волета подозревала, что он носил пенсне только потому, что ему нравилось снимать его, чтобы подчеркнуть укоризненный взгляд, как сейчас.
– Ты даже не пытаешься. Нет, то, что ты должна сделать, так это найти горничную или официанта и незаметно попросить их заменить блюдо.
– А зачем мне это делать?
– Потому что ты не хочешь смущать гостя и не хочешь есть после его пальца. Пожалуйста, перестань дергать себя за платье!
– Я чувствую себя так, словно меня проглотил удав!
– Это называется корсет, и он должен сидеть очень плотно. – Он дунул в рожок как раз в то мгновение, когда Ирен повернулась с полной чашкой чая, балансирующей на блюдце. Амазонка подпрыгнула, и чашка с грохотом упала на пол. Байрон тихонько фыркнул и быстро двинулся дальше. – Сценарий номер шесть…
Волета вскинула руки:
– Можно мне на секу…
– Сценарий номер шесть: вы – гость в частной гостиной, слушающий, как другой гость играет импровизированный концерт на плохо настроенном клавесине…
– А кто это пишет? – прорычала Волета. – И разве такое вообще может слу…
Байрон читал дальше, как будто не слыша ее:
– Гостья – любительница, играет весьма скверно. – Байрон сделал паузу, чтобы дунуть в рожок. – Через мгновение хозяин начинает дразнить ее насмешками и свистом. Как вы поступите? А теперь подумай, прежде чем отвечать. Как ты могла бы разрядить ситуацию?
– Я могла бы освистать хозяина и посмотреть, как ему это понравится, – сказала Волета.
– Нет! Ты опять все усложняешь!
– Я устала от этой игры. Просто скажи мне, что я должна сказать, и я скажу это!
– Это не игра! – закричал Байрон, потрясая раскрытой книгой. – Весь смысл этого упражнения состоит в том, чтобы научить тебя думать о том, как избежать конфронтации, когда она возникает. Меня там не будет, чтобы подсказать тебе, что говорить.
– Ты говоришь: «избежать конфронтации». Я называю это бегством от драки.
– Волета, моя дорогая, общество только и будет делать, что устраивать перед тобой драки. Оно существует для того, чтобы провоцировать, делать так, чтобы у тебя шерсть дыбом встала. Но если будешь замахиваться на каждого задиру, который возникнет на твоем пути, заработаешь немало синяков и множество врагов. Там, куда ты отправляешься, тебе понадобятся друзья. Понадобятся союзники, которые смогут проводить тебя в привилегированный круг, где обитает Мария. Если хочешь получить хоть какой-то шанс увидеть ее, спасти ее, тебе придется быть сердечной, любезной – и научиться извиняться.
Волета глубоко вздохнула, закрыла глаза и после минутного раздумья сказала:
– Я думаю, что могла бы аплодировать громче и попытаться выдать все за добродушную шутку.
– Прекрасное и благоразумное решение. Очень хорошо! И все, что для этого потребовалось, – секунда серьезных раздумий. – Вытащив часы из жилетного кармана, Байрон с ухмылкой отметил время. – А теперь, по сценарию номер семь, я попросил капитана помочь мне смоделировать, каково это – оказаться посреди шумной вечеринки в полночь. Ирен, тебе, наверное, стоит поставить чашку…
Все тридцать две пушки правого борта открыли огонь. От рева взрыва и скрежета отдачи Волета пронзительно вскрикнула. Хотя Байрон и знал, что сейчас раздастся залп, он все равно заблеял, как ягненок. Когда олень посмотрел на Ирен сквозь пелену оружейного дыма, он увидел, что она хмуро глядит на него, но по-прежнему уверенно держит перед собой блюдце и чашку.
Он одобрительно кивнул. В ответ Ирен наклонила блюдце – и чашка грохнулась на пол.
– Ой, – сказала амазонка.
Байрон вздохнул:
– Да, пожалуй, я это заслужил. Теперь перейдем к восьмому сценарию…

Эдит нашла их час спустя: покрасневшая Волета кричала не своим голосом, а Байрон постоянно дул в рожок. Ирен сидела верхом на стволе пушки, заткнув уши пальцами.
Когда капитан пересекала раскинувшуюся на палубе чайную лагуну, под ногами у нее похрустывали плавающие осколки фарфора.
Эдит выхватила рожок из губ Байрона так резко, что ей на руку попала слюна. Одного взгляда капитана было достаточно, чтобы Волета замолчала.
– И ты называешь это уроком? – сказала Эдит, взглянув на присоединившуюся к группе Ирен. – Я на мостике слежу за флотами дюжины различных уделов, и все они, я уверена, набираются храбрости, чтобы нанести по нам удар. А вы тем временем сидите здесь, пьете чай, трубите в рога и пытаетесь вцепиться друг другу в глотки. Это не придает мне особой уверенности.
– Я стараюсь изо всех сил, капитан, – сказал Байрон, ломая руки, которые двигались с плавностью смазанных шестерен. – Я не уверен, что в ней есть хоть толика инстинктивных навыков поведения в обществе.
– Но я же решила три сценария правильно! – закричала Волета.
– Из двадцати восьми! Это просто ужасно. Даже Ирен справилась бы лучше.
– Ой, – сказала Ирен.
– Заткнитесь все, – скомандовала Эдит, пристально посмотрев каждому в глаза. Она выглядела сердитой и, как показалось Волете, немного взволнованной. – Я не думаю, что вы понимаете, в каком положении мы оказались. Мы – замок без армии. Если кто-нибудь заподозрит, что на этом корабле нас всего пятеро, они разломают корпус и вытащат нас, как червей из мягкого сыра.
– О боже мой! – Байрон содрогнулся от отвращения.
– Ящик с наковальнями, – сказала Ирен. Все недоуменно посмотрели на нее, и она пожала плечами. – Когда я работала на Голла, часть моей работы состояла в том, чтобы выявлять бездельников. Если я заставала человека бездельничающим, дремлющим или волочащим ноги, я давала ему пинка. – Выражение лица Ирен казалось сентиментальным. – Но там был один умный слизняк по имени Митер. Он понял, как меня обмануть: надо таскать пустой ящик или бочку с таким видом, будто они полны. Помимо всего прочего, у него это хорошо получалось. Он краснел до корней волос. Коленки дрожали. Глаза вылезали из орбит. Я спрашивала его: «Что это такое тяжелое?» И он всегда говорил: «Наковальни!» Это продолжалось несколько месяцев. И вот однажды, просто по наитию, я постучала по бочке, которую он тащил, и услышала глухой звук – она была пустая.
– А что стало с Митером? – спросила Волета.
– Как называют человека, который действительно начинает ценить вкус чего-то? – сказала Ирен, задумчиво хмурясь. – Икс-перд?
– Эксперт, – подсказал Байрон.
– Вот именно. Он стал экспертом по моим поджопникам.
– Если нас обнаружат, будет еще хуже, – мрачно сказала Эдит. – Но Ирен права: мы не хотим, чтобы кто-то надавал нам поджопников.
Волета рассмеялась, и Эдит резко повернулась к девушке:
– Послушай меня, Волета. – Капитан говорила ровным голосом и оттого еще более пугающим. – Я хочу прояснить одну вещь: Ирен будет главной. На случай твоего непослушания у нее будет строгий приказ доставить тебя обратно на корабль – если понадобится, в мешке, – и ты не уйдешь отсюда, пока я капитан. Не будет никаких обсуждений, никаких оправданий, никаких третьих или четвертых шансов. Сфинкс не сможет за тебя заступиться. Я устрою тебя на камбузе, и ты будешь мыть посуду, пока не состаришься. Ты будешь делать то, что скажет Ирен. Это понятно?
– Да, сэр, – ответила Волета и попыталась проглотить комок в горле.
– Хорошо. Сфинкс решил, что утром мы причалим в порту Добродетель. Он обещал, что нас будут ждать. Сфинкс дал нам три дня на ведение дел. Три дня. Вот столько продлится наш маленький эксперимент. Если кто-нибудь спросит, мы скажем, что экипаж корабля состоит из семидесяти восьми воздухоплавателей. Если кто-то захочет совершить экскурсию, мы вежливо отговорим его. Если кто-то попытается взять нас на абордаж, мы убьем его, как только сунется.

Глава третья

За цветочным круглым столом оранжевый сидит на почетном месте. Оранжевый – это совершенство. Оранжевый – это пламя. А напротив леди Оранжевой сидит сэр Пурпурный. Я спрашиваю вас, существует ли более вульгарный цвет? Это слово само по себе напоминает звук, раздающийся из уборной. Пурпурный. Пр-пр-ный. Цвет чернослива, печеночных пятен и клякс. Если я когда-нибудь произнесу хоть слово похвалы в адрес этого ужасного оттенка, пожалуйста, отнимите у меня перо и облейте чернилами с ног до головы.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

«Ежедневная греза» 
«АВАНГАРД», И ЧТО ОН ПРЕДВЕЩАЕТ НАМ
14 июля 

«Авангард», должно быть, самое большое и яркое небесное тело после Солнца и Луны.
Да, я тоже стоял на смотровой площадке и смотрел, как скользит по небу этот огромный серебряный серп. Совершенно уверен, что он мог бы перерезать Башне горло, если бы захотел. Зеваки с биноклями сообщили мне, что оболочка корабля украшена древним гербом Зодчего. Поскольку из меня получился лучший журналист, чем студент, я исследовал эмблему Зодчего, чтобы в точности и в деталях описать ее вам на этих страницах. Она представляет собой колесо из полуодетых мужчин и женщин, марширующих, наступая друг другу на пятки, с грузами кирпичей, кувшинов и снопов пшеницы. Короче говоря, это ужасная маленькая пантомима совершенной человеческой гармонии, которая существует, чтобы напомнить нам, насколько шумны и легкомысленны наши соседи сверху.
Так или иначе, спорить бессмысленно – Сфинкс вернулся.
Власти предупредили меня: мы не должны ожидать, что сам Сфинкс выйдет из корабля, размахивая щупальцами и с пылающей гривой. Якобы Сфинкс посылает своего блюстителя, чтобы тот вещал от его имени. До меня дошли слухи, что блюститель явится с целой свитой интересных людей, и нам будет что нанизать на медленно вращающиеся вертела нашего внимания. Жду не дождусь. Мое перо увлажнилось от предвкушения.
Есть ли кто-нибудь, кто вдохновляет нас на более самоуверенные и недостаточно обоснованные теории, чем Сфинкс? Мы, естественно, с подозрением относимся к его намерениям. Я слышал от ученых людей, будто у него появились некие политические притязания. Другие, столь же мудрые люди уверены, что его возвращение предвещает появление новой и блистательной технологии. (Разумеется, букмекеры Колизея делают ставки на природу этого изобретения. В настоящее время существуют равные шансы на то, что им окажется питьевая молния, механический пояс или гибрид свинины и говядины под названием «мухрю».) И все же другие ученые утверждают, что все это – тщательно продуманный обман, режиссированный неким верхним кольцевым уделом, – неудачный розыгрыш, которому подвергли нас, исконных жителей Башни.
Со своей стороны, я хотел бы знать, почему Сфинкс вообще исчез. Неужели мы истощили его терпение своими ссорами? Или, возможно, наша независимость вызвала у него неприязнь. Знаю, что сторонники ура-патриотизма из нижних уделов предпочитают верить, что он ушел в изгнание из-за нашего превосходства, признав, что высота Башни зависит от ширины ее основания!
Лично я подозреваю, что истина куда банальнее: он бессмертный, который вышел на пенсию слишком молодым, но устал возиться с коллекцией монет и решил вернуться к работе.
Я заметил некоторое беспокойство по поводу того, почему Сфинкс первым делом привел военный корабль именно в наш порт. Это что, угроза?
Может, это вторжение, и если да, предвещает ли оно чудовищную коронацию? Я иногда удивляюсь, почему мы так быстро ожидаем худшего от наших гостей. Я предпочитаю верить, что Сфинкс выбрал нас, потому что знает, в чем мы преуспеваем. Он хотел, чтобы кто-нибудь поднял вокруг него шум. И всем известно, что нам, пелфийцам, нет равных в искусстве бурь в стакане.

Корабли сновали туда-сюда из Добродетели, как пчелы в розовом кусте. Ни в одном нижнем кольцевом уделе небесный порт не видел за день такого оживленного движения, как в северной гавани Пелфии.
Паромы, полные туристов, прибывали ежечасно. С прохладным утренним ветром подкатывали пузатые баржи, нагруженные звериными шкурами для сапожников и рулонами шерсти и шелка для портных, и уходили на дневных термических потоках с полными трюмами нарядов по последней – уже отмирающей – моде. Порт, похожий на четырехзубую вилку, выступал из широкой набережной. Он мог похвастаться двенадцатью причалами, которые достаточно выдавались в сторону открытого неба, чтобы вместить большинство судов до середины корпуса. Каждый причал украшали позолоченные подстриженные деревья, и все они были защищены восемнадцатью башенными орудиями – так называемыми оловянными солдатиками. «Солдатики» выглядели как восьмифутовые царственные саркофаги с золотыми прожилками и с руками, торчащими в трупном окоченении. Штуковины могли полностью разворачиваться на своих основаниях и поднимать «руки» от бедер до ушей, давая артиллеристам такой диапазон движений, с которым ни один корабль не мог бы конкурировать. Между устрашающими башенками росли толстые пальмы в горшках, словно цветы на подоконнике.
В вестибюле «Авангарда» Волета с нетерпением ждала возможности оказаться на берегу и подышать свежим воздухом. Ей до смерти надоел этот тяжелый корабль, имевший обыкновение крениться и раскачиваться, словно стрелка компаса. Она стояла у левого люка рядом с Ирен, Байроном и капитаном и изо всех сил старалась выглядеть так, как велел ей Байрон: сердечной, приятной и покорной.
Ирен прислонилась к багажной тележке, доверху нагруженной чемоданами и шляпными коробками, которые ей предстояло перевезти через порт. Байрон прижался мордой к стальной двери и заглянул в глазок, ожидая сигнала начальника порта о том, что их готовы принять.
– Этот парик чешется, – сказала Волета, почесывая голову под ниспадающими локонами. Благожелательный наблюдатель мог бы назвать парик «блондинистым», хотя она считала, что с объективной точки зрения он желтый. – Такое ощущение, что я нацепила швабру.
– Не чешись, – сказала Ирен, хотя и без особых эмоций.
Волета видела, что подруга все еще не привыкла к униформе. Она почти не возражала против длинных юбок и подплечников, которые прекрасно скрывали ее массивную фигуру, но капор с оборками казался невыносимым. В то утро Ирен сказала Волете, что, если бы портовые крысы Нового Вавилона застукали ее в капоре, они бы умерли от смеха, – точнее, она бы задушила их смеющимися.
– Нас не узнать, – сказала Волета.
– Хорошо, – сказала капитан Уинтерс. На ней был военный сюртук, один рукав которого Байрон отпорол, чтобы освободить место для железной руки. – Не забывай, что случилось в прошлый раз, когда мы пытались здесь причалить.
– А что случилось в прошлый раз? – спросил Байрон.
– Мы закутали корабль в лохмотья, пытались выдать себя за торговцев женами, «оловянные солдатики» нас обстреляли, и мы сбежали с дырой в парусах, – весело сообщила Волета.
– Да, давайте избежим повторения. – Эдит всмотрелась в свое искаженное отражение в полированной латуни рожка, торчащего из стены. Она крикнула в трубу, соединявшуюся с мостиком: – Как там наверху, пилот?
В ответ раздался искаженный трубой голос Красной Руки:
– В порту можно только встать на рейд, но места для нас хватит.
– Хорошо. Будь готов их поприветствовать, – сказала Эдит.
– Сенлин легко отделался: ни парика, ни платья, ни даже фальшивых усов, – заметила Волета.
– Мы больше не используем это имя, Волета, – сказала капитан. – Теперь он мистер Сирил Пинфилд. Хотя у тебя вообще не должно быть никаких причин упоминать о нем.
– Да, конечно, извини. Я больше ничего не забуду. – Волета крепко зажмурилась и тряхнула головой, отчего локоны хлестнули по щекам.
Она прекрасно знала, что так делать нельзя! Одного промаха достаточно, чтобы отправить Сенлина в колодки – или того хуже! Намного хуже. Она винила во всем парик. Это была эдакая экстравагантная пытка. Она едва могла думать из-за зуда. Хуже того, она знала, что с той минуты, когда ее представят публике как золотоволосую девушку, ей придется носить его еще целых три дня. А что, если Ирен заставит и спать в нем? Все равно что спать, положив голову на муравейник!
Кряхтя от досады, Волета подошла к иллюминатору и открутила винты.
– Простите, юная леди, что вы делаете? – спросил Байрон. – Портовая стража стоит по стойке смирно. Уже почти пора! Оркестр вот-вот заиграет! Ради бога, прекрати!
Но было поздно. Волета уже открыла иллюминатор, сорвала с головы золотистый парик и просунула наружу. Ветер тут же вырвал его из руки.
– Вот. – Волета радостно потерла голову. – Гораздо лучше.
Ее темные волосы отросли достаточно, чтобы лежать, а не торчать – по крайней мере, местами. Она потянула за вырез платья – пурпурного, как слива, – и потревожила Писклю, заснувшую внутри украшенного оборками рукава. Толстощекая белка-летяга обежала вокруг ее талии и нырнула в другой рукав, где и спряталась снова.
Эдит резко вздохнула, и Волета приготовилась к выговору. Но капитан, похоже, передумала.
– Ладно. Никакого парика.
– Я все равно включу это в свой отчет, – сказал олень, и его длинные уши встали торчком.
Волета лучезарно улыбнулась раздраженному наставнику:
– Твои отчеты будут очень скучными, когда меня не станет.
– Не все находят мир и покой скучными, моя дорогая. – Байрон снова заглянул в глазок. – А вот и сигнал! Пора! А теперь запомни: улыбайся глазами! Никаких зубов! Зубы – враг скромной улыбки. – Байрон наклонился и взбил юбки Волеты. – Согни колени, когда будешь делать реверанс, и, что бы ты ни делала, не танцуй. Ты танцуешь так, словно застряла ногой в ведре.
– Я просто следовала твоему примеру, – фыркнула Волета.
– Я прекрасно танцую, – парировал Байрон.
Выпрямившись, он повернул запорное колесо, чтобы открыть люк.
– Выше нос. Мы не хотим быть похожими на попрошаек. Помните: мы посланцы Сфинкса, – сказала капитан Уинтерс, надевая треуголку.
Перед тем как выйти на дневной свет, Эдит наклонилась и железной рукой схватила оленя за плечо.
– Если я не вернусь к полуночи, дай залп над портом. Если не вернусь к утру… – Она глубоко вздохнула. – Выпускай безумца.

Едва их ноги коснулись трапа, оркестр заиграл веселый концерт. Медные рожки сверкнули на солнце. Солдаты, окаймлявшие помост для музыкантов, подняли сабли в официальном приветствии; их черные мундиры пестрели яркими медальными лентами. Изукрашенный знаменами порт наводнили джентльмены во фраках и дамы в платьях со шлейфами. Они высыпали с пристани на парящие над пустотой причалы и даже роились на палубах других пришвартованных кораблей, которые по сравнению с «Авангардом» казались игрушечными.
Капитан Уинтерс остановилась у подножия трапа. На мгновение она и ее команда застыли над бурлящим морем ветра. Волета от души вдохнула свежий прохладный воздух. Затем капитан сошла на берег.
Все тридцать две пушки правого борта «Авангарда» выстрелили одновременно. Толпа ахнула от оглушительного рева, замахала руками в сторону дыма, который клубился вокруг корабля и над портом. За первым залпом очень быстро последовал второй. Волета знала, что канониры Сфинкса могут перезарядить оружие менее чем за семь секунд. Теперь и пелфийцы это знали.
Второй салют еще не стих, а толпа с вернувшимся энтузиазмом разразилась неистовыми воплями радости. Молодые люди размахивали над головой носовыми платками, молодые леди трясли букетами маков и лилий, как помпонами. Шеренга сановников в золотых эполетах и огненных кушаках аплодировала у гостеприимно распахнутых городских ворот.
Первое, что заметила Волета: все в порту, за исключением одетых в белое грузчиков, были наряжены в одинаковые цвета: черный и оранжевый. Они походили на стаю иволг.
Толпа отпрянула достаточно, чтобы они смогли покинуть трап, но не более того. Волета ничего не видела за стеной из лиц, поэтому положилась на Ирен, которая, держа ее за плечо, указывала направление. Все тянулись к ним и говорили одновременно. Сначала казалось, что они соревнуются в том, кто больше всего желает ей здоровья, богатства и счастья. Потом кто-то похвалил ее за дерзкий цвет платья, а кто-то выразил удивление, что такое титаническое судно произвело на свет только троих посетителей. А где же сановники? А где их жены? А где же Сфинкс? Какая-то дама спросила у Волеты, удалось ли ей вывести вшей или с ее волосами произошел несчастный случай? Кто-то еще спросил, смуглая ли у нее кожа от природы или это неудачный загар?
Собрав все свое терпение, Волета ответила долгой бессвязной тирадой:
– Доброе утро! Спасибо. Ваше платье тоже дерзкое! О нет, я сделала это специально. Да, отрастут. Нет, я такая родилась. Доброе утро! Простите.
Она уже начала задаваться вопросом, не придется ли пересечь весь город в окружении сплетничающих придурков, когда толпа внезапно расступилась. В центре освободившегося пятачка стояла женщина-рыцарь. По крайней мере, Волета приняла ее за рыцаря, потому что незнакомка была закована в золотые доспехи от пояса до шеи. На ней была позолоченная кираса, такие же наплечники и перчатки. Затем Волета заметила, что от локтей рыцаря поднимаются тонкие струйки пара, и поняла, что она тоже блюстительница, как и Эдит. Но, в отличие от железной руки Эдит, движитель незнакомки выглядел изысканным и женственным. Она больше походила на статую, чем на паровоз. Ее рыжие волосы серебрились на висках. Она стояла, положив руки на скульптурную талию, выглядя героически и немного неуместно среди кричащей толпы.
Капитан Уинтерс быстро протянула руку рыжеволосой:
– Блюститель Эдит Уинтерс, капитан «Авангарда». Разрешите сойти на берег.
– Джорджина Хейст. Добро пожаловать в Пелфию, капитан Уинтерс. – Хейст улыбнулась, показав зубы, что сразу же вызвало у Волеты симпатию. Эта улыбка создавала пространство для близости посреди глазеющей толпы и как будто извинялась за царящую вокруг суету.
Все еще сжимая руку Эдит, Хейст притянула ее ближе, и Волета тоже подалась вперед, чтобы услышать сказанное.
– Капитан порта Каллинс собирается прочесть очень скучную речь. Не волнуйтесь, через пять минут оркестр заиграет независимо от того, закончил он или нет. Потом будет короткая поездка на поезде и парад. Если хватит сил, улыбайтесь и машите рукой. Он продлится долго. А потом я представлю вас королю Леониду, который, обещаю, не так глуп, как кажется.
Закончив, Хейст воспользовалась тем, что держала Эдит за руку, и развернулась вместе с ней лицом к неистовой толпе. Все сразу же начали кланяться и представляться в длинных, самодовольных выражениях. Они перебивали друг друга, как индюки, курлычущие в загоне. Хейст вывела капитана из этой суматохи, и Волета поспешила следом.
Во главе порта стоял человек в военной форме, держась за кафедру. Его завитые усы казались жесткими, как бараньи рога. Волета сразу же узнала в нем начальника порта, который когда-то дал им отпор. К ее облегчению, он не выказал ни малейшего признака узнавания, когда одарил ее беззубой улыбкой, как будто скрывающей приступ морской болезни. Он вытянул шею, видимо, чтобы смягчить комок в горле, и выровнял стопку карточек с речью, постучав ею о кафедру. А затем он заговорил тихим и дрожащим голосом.
Каллинс подчеркнул выпавший на долю Пелфии почет такими фразами, как «анналы истории», «братство кольцевых уделов» и «досточтимые посланцы Сфинкса». Толпа, не желая щадить чувства Каллинса, шумела громче, чем он говорил. Зеваки обсудили унылое исполнение оркестром скучного концерта и убожество декораций, хотя последним было всего несколько часов от роду. И они снова и снова возвращались к своему разочарованию оттого, что столь мало гостей сошло с такого грандиозного судна. Волета услышала, как некий мужчина насмешливо сказал: «Самое интересное событие на этой неделе? Вы что, совсем спятили? Это даже не самое интересное, что может произойти сегодня!»
Капитан порта все еще бормотал речь, когда оркестр разразился шумным маршем.
Освободившись от утомительных формальностей, толпа устремилась обратно к городским воротам. Туннель, ведущий внутрь кольцевого удела, был выложен от пола до потолка белыми, как молочные зубы, квадратами. На углубленных рельсах пыхтел блестящий черный локомотив. Движитель тащил за собой пассажирский вагон, кабуз – и все. Волета заметила, что пелфийцы очень гордятся железной дорогой, которая показалась ей совершенно ненужной. Несмотря ни на что, когда одна почтенная дама спросила, нравится ли ей «этот красивый железный жеребец», Волета сумела сохранить невозмутимое выражение лица и сказала: «Да, у него очень умная морда».
Ирен даже не взглянула на поезд, но, похоже, обрадовалась носильщикам. Она передала им багаж и стала наблюдать, как таможенники в плоских шапках помечают каждый осмотренный предмет биркой. Волета знала, что они ничего не найдут. Ирен обратилась к капитану с просьбой разрешить ей взять с собой цепи, пистолет или хотя бы шпагу, и Эдит объяснила, почему это недопустимо. Оружие, любое оружие, только вызовет подозрение, когда его неизбежно найдут и конфискуют.
Блюстительница Хейст едва успела поставить ногу на ступеньку пассажирского вагона, когда на пути Волеты встал Каллинс.
– Мне очень жаль, мисс, но мы не можем допустить, чтобы по улицам разгуливало животное. Вам придется посадить его в клетку. – Каллинс что-то шепнул таможеннику.
Тот бросился прочь и вскоре вернулся с птичьей клеткой.
Волета сняла Писклю с плеча и спрятала в ладонях, словно защищая.
– Она совершенно безобидна.
– Я в этом не сомневаюсь. Но закон освящен короной, и у меня нет никакой свободы действий в том, как он применяется. – Открыв дверцу клетки, Каллинс протянул ее Волете. – Как видите, это довольно симпатичная маленькая клетка. Ваш питомец будет в полной безопасности. Я буду носить и защищать его до тех пор, пока вас не представят ко двору.
Волета повернулась к Ирен, ища поддержки. Но спокойный взгляд амазонки напомнил девушке о том, что она уже знала. Вот оно: момент капитуляции, момент компромисса. Байрон предупреждал, что придет время, когда ей придется выбирать между обществом и самой собой. Вызов пришел быстрее, чем она ожидала, и задел ее за живое. Она знала, что Эдит наблюдает за ней и хочет увидеть, как она поступит.
Толпа зароптала. Темно-рыжее море вечерних платьев теснилось вокруг нее. Улыбка капитана порта превратилась в нервную гримасу. Волета почувствовала внезапное желание протянуть руку и сорвать с него усы.
Вместо этого она подняла Писклю и поцеловала полосатую мордочку. С успокаивающим кудахтаньем она посадила белку в клетку, укрепляя свою решимость, когда лапки зверька затряслись от испуга.
– Вот и славно, – покровительственно пропел Каллинс. Он закрыл клетку за съежившимся животным. – Все зверушки – по клетушкам.
– Все на борт, – сказала Джорджина Хейст с верхней ступеньки вагона. – Пришло время встретиться с королем.

Глава четвертая

Вопящая толпа и ликующая публика звучат очень похоже.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Первым побуждением Ирен было придушить любого, кто на нее натыкался.
Она не могла припомнить, когда в последний раз делалась такой незаметной. Наверное, в детстве, когда стояла в очереди за супом и ее толкали старшие дети. Но с тех пор, как в возрасте десяти лет она начала стремительно расти, люди просто расступались перед ней. По крайней мере, до сегодняшнего дня. Надев капор и положив руки на багажную тележку, она как будто исчезла. Толпа не обращала на нее ни малейшего внимания и не давала ей места. Она чувствовала сильное желание сорвать с себя головной убор и показать им всем, с какой воительницей они имеют дело. Толкая тележку от сходней к ступеням вагона, она свирепо поглядывала на каждого лорда и леди, которые мешались у нее на пути, или рявкали на нее, когда она пихала их, или делали вид, что не слышат ее, когда она вежливо просила их отойти. Было бы так легко оторвать от тележки рейку для одежды и забить ею всех до смерти. Она, вероятно, прикончила бы дюжину, даже не вспотев. И только выйдя из толпы и усевшись на жесткую скамейку в пассажирском вагоне, амазонка поняла, что это неправда. Она позволила гневу затуманить глаза. Не важно, насколько она сильна; ей не по плечу сражаться с целым кольцевым уделом.
Единственные уделы, которые она когда-либо знала, были весьма темными и мрачными. Новый Вавилон пропах серной кислотой и гуано. Шелковый риф был сплошь покрыт паутиной и ловушками. Но когда она сошла с поезда и вышла из туннеля, ее охватило благоговение. Пелфия оказалась белой, как соль, и чистой, как развешанное на веревке белье. В воздухе пахло свежеиспеченными пирогами, духами и розами. Улицы были узкими, а фасады зданий сверкали мрамором и стеклом. Городские кварталы были словно сшиты между собой верандами, галереями и террасами. Из каждого окна выглядывало лицо, на каждом дюйме каждых перил торчал зритель. Город, который, казалось, создали для того, чтобы было на что поглазеть, наклонился и рассматривал вновь прибывших.
Ирен никогда еще не видела столько возвышенностей. Ей казалось, что она идет по дну каньона. От обилия конфетти как будто началась пурга. Приветственные возгласы все больше походили на рев. Она почувствовала сильное желание зарычать в ответ. И возможно, она бы так и сделала, если бы в этот миг Волета не взяла ее за руку. Ирен посмотрела на подопечную, чье плечо покрылось порошей из конфетти.
– Видела их жестяное солнце? – спросила Волета. – Обхохочешься! Выглядит так, словно его стукнули по физиономии сковородкой!
Ирен с облегчением поняла, что Волета воспринимает происходящее спокойно, хотя, конечно, это было логично: она уже сталкивалась с неистовыми толпами. Возможно, Волета почувствовала ее беспокойство, потому что она похлопала Ирен по руке и крикнула ей в ухо, когда та наклонилась:
– Это просто театр, Ирен. И больше ничего. Это шоу началось задолго до того, как мы приехали сюда, и продолжится еще долго после того, как мы уйдем. Мы просто актеры, идущие по сцене. – Волета указала вниз, на землю, где между булыжниками мостовой красовался светящийся стеклянный диск. – Смотри, даже в полу есть фонари! Это всего лишь игра. Пьеса, да и только.
Эта мысль слегка утешила Ирен. Ей даже удалось приветственно помахать и состроить гримасу, которая вполне могла сойти за улыбку. Но тут конфетти попало ей в рот, а брызги шампанского обожгли глаза; и, решив, что лучше предоставить парад профессионалам вроде Волеты, амазонка спрятала лицо под оборками капора.

Волета с сожалением заметила, что Ирен здесь настолько неприятно – ведь ее саму зрелище весьма забавляло. Да, с обустройством приема местные перестарались, и девушка не сомневалась, что новизна события вскоре сойдет на нет, но после многих дней, проведенных взаперти в стенах «Авангарда», было приятно так основательно отвлечься.
Вместе с процессией они шли мимо кондитерских, пекарен и парфюмерных лавок. Продавщицы выбегали на улицу, чтобы сунуть конфеты в руки Волеты и обрызгать ее шею духами. Ей дали чашку с горячим шоколадом, таким сладким, что зубы заныли. Парад двигался через район, который златогрудая Хейст называла Гетто Сапожников. Там молодые модели свешивали ноги с балконов, демонстрируя самые необходимые в этом сезоне туфельки и ботинки. Волета проследовала за Эдит под выступающим театральным навесом, мимо афиш с изображением актеров, глядящих вдаль с напряженным вниманием, которое сходило за интеллект.
Наконец они вырвались из высоких белых утесов городских кварталов. Едва они вышли на открытую площадь, испещренную торчащими фонарями и светящимися тут и там люками, празднование прекратилось, или, скорее, гуляки перешли к другим торжествам. Когда толпа разошлась, из маленьких чуланчиков в переулках появились ходы, вооруженные метлами и швабрами, чтобы убрать сугробы конфетти и озера шампанского.
Хребет кольцевого удела возвышался перед ними, как гигантский ствол дерева без коры. Джорджина Хейст указала на Колизей – изуродованный памятник классической архитектуры – и стройные шпили мюзик-холла «Вивант».
– А прямо перед нами, – сказала она, указывая на самшитовую изгородь с воротами, – Придворный Круг.
Золотая блюстительница остановилась и, помахав всем, собрала их компанию в кучу. Голова Волеты оказалась зажатой между головами Ирен и Эдит, отчего она почувствовала себя заговорщицей, и это ей нравилось.
– Король Леонид любит покрасоваться перед гостями, – сказала Хейст. – Я предлагаю приготовиться к тому, что вы будете поражены.
– И отнестись к этому с уважением, – добавила Эдит, многозначительно взглянув на Волету.
– Да, и с полной вовлеченностью, – добавила Хейст.
– Вовлеченностью? – переспросила Эдит. – От нас ведь не ждут спектакля, правда?
– Нет, ничего столь экстравагантного, – отмахнулась Хейст и ободряюще усмехнулась, а затем не оставила от ободрения камня на камне, признавшись: – Не обязательно представления. Но это же Пелфия. Если вы скучны, никто не захочет иметь с вами дела. Показать себя – хорошая идея, особенно когда ты в центре внимания всей знати кольцевого удела.
– А что бы вы посоветовали? – спросила Волета. – Жонглирование, кувырки, может быть, легкий спарринг? Я не знаю ни одного монолога наизусть, но уверена, что смогу что-нибудь придумать, не поскупившись на «ибо» и «дабы».
– Нет, такой официоз, как мне кажется, не нужен, – сказала Хейст. – Когда меня представили лет двадцать назад, я отпустила несколько шуток, немного рассказала о своих путешествиях и позволила королю постучать в мою грудь, чтобы она зазвенела, как гонг. – Она похлопала себя по золоченой грудине.
– Ну, мы так не поступим. Хорошо, что мы приехали с собственным комиком, правда, Ирен? – сказала Волета, толкнув подругу локтем в бок.
Амазонка слегка побледнела.
Перед закрытыми воротами двора выстроились ряды пажей в изумрудных нарядах. Что-то в этой сцене показалось Волете странным, но, лишь подойдя ближе, она поняла, что именно ее тревожит. Дело было не в том, что кусты – фальшивые или что некоторые пажи были мальчиками, а другие – стариками в коротко остриженных париках, и не в угрожающей черной спирали, образованной железной решеткой закрытых ворот. Нет, дело было в тишине двора за шелковыми кустами. В таком шумном городе тишина казалась именно тем, что должно предшествовать ловушке.
Но когда пажи затрубили в трубы и распахнули черные ворота, а их маленький отряд прошел сквозь строй пальм в обширный внутренний двор, Волета сразу поняла, что это не ловушка. Это – нечто гораздо худшее, чем ловушка: это была «живая картина».
Десятки ряженых актеров сгрудились перед ними, охваченные театральным параличом. Молодые девушки в цветочных венках стояли на цыпочках, застыв посреди веселого танца. Пекари с буханками под мышкой позировали за столом, покрытым мукой и заваленным бледными шариками теста. Портные прижимали ножницы к рулонам ткани, парфюмеры сжимали «груши» флаконов, шоколадники орудовали венчиками для взбивания в мисках, а часовщик с лупой на глазу изучал шестеренки вскрытых часов. Отряд солдат стоял на коленях в строю, направив винтовки на невидимого врага. Стайка танцовщиц бурлеска в коротких юбках задрала ноги и изо всех сил старалась не потерять равновесие. И только вол с тяжелой складкой кожи на груди и позолоченными рогами нарушал безупречную тишину, со свистом рассекая воздух хвостом.
За этой причудливой витриной возвышалась белая пирамида с декоративной звездой. Волета взглянула на нее и сразу же представила себе, каково было бы скользнуть с вершины вниз к основанию. Она пожалела, что не захватила с собой коврик для ванной.
Затем она осознала, что все лорды и леди, присутствующие на этой разыгранной сцене, смотрят не на живую картину, а на них, почетных гостей, замерших у входа.
Хейст многозначительно подняла руки. Уловив намек, Эдит, Волета и Ирен захлопали в ладоши. Аплодисменты были заразительны, и очень скоро зал огласился эхом одобрения.
Застывшая сцена оттаяла. Дети засмеялись, танцовщицы опустили ноги, а солдаты отряхнули колени. Все они выстроились в шеренгу и трижды поклонились в унисон. Затем актеры потянулись вереницей к отверстию в живой изгороди, которого, как показалось Волете, минуту назад там не было. Пекарь взял вола за веревку и повел прочь.
Пока отряд актеров отступал, часовщик приблизился к посетителям, которые внезапно почувствовали себя потерянными среди затихающих аплодисментов.
– Какая великолепная живая картина, ваше величество, – сказала Хейст, кланяясь часовщику, который снял лупу с глаза.
– Вы так думаете? Мне тоже очень понравилось. Конечно, это мой собственный проект. Костюм сшили несколько недель назад. Я так долго искал возможность его надеть. – Он восхищенно приподнял лацканы пиджака, нижняя их сторона оказалась яркой, как оперение щегла. – И я должен сказать… – король повысил голос, чтобы его услышали все, – что нет ничего более удивительного, нежели часовые джунгли! В них обитают тигр по имени Тик и медведь по имени Так. Они бродят среди шестеренок и рычат друг на друга. Тик-так! Тик-так! И только часовщик может их укротить! Давайте воспользуемся моментом, чтобы отдать должное часовым мастерам и их ловким пальцам. – Король сделал паузу, дав дорогу аплодисментам, которые он оборвал взмахом руки. – А что такое Сфинкс на самом деле, как не главный часовщик Башни? Кстати, а где же Сфинкс? Я умираю от желания встретиться с ним!
– С вашего позволения, ваше величество, я хотела бы представить вам блюстительницу Эдит Уинтерс, – сказал Хейст с очередным официальным поклоном. – Капитан «Авангарда» и эмиссар Сфинкса.
Эдит шагнула вперед и поклонилась так грациозно, как только могла.
– Ваше величество, Сфинкс шлет вам самые теплые пожелания и искренне сожалеет, что не смог приехать лично. – Она выпрямилась и увидела разочарование на лице короля. Он был уже немолодым человеком. Его седые волосы торчали над ушами, как крылья голубя. У него были круглые, яблочно-красные щеки и ярко выраженные, как у верблюда, губы, а глаза – безумные и водянистые. – Но я уверяю всех присутствующих, – сказала Эдит, окинув двор быстрым взглядом, – что уполномочена говорить от его имени.
– Сфинкс на облаке сидит, веселиться не велит, – нараспев произнес король, очевидно цитируя знакомый стишок.
Придворные захихикали.
– Но, – продолжила Эдит, – Сфинкс прислал вместо себя свою родственницу, чтобы она развлекла вас. Позвольте представить леди Волету Пеннатус Контумакс, племянницу Сфинкса.
Волета шагнула вперед, подняв голову и выпятив подбородок. Пока король Леонид наблюдал за происходящим, а его придворные перешептывались, леди Контумакс старательно поставила ступни должным образом, готовясь изобразить официальный реверанс.
Байрон описал естественный реверанс Волеты как нечто похожее на театральное чиханье. Это было резкое и скачкообразное движение. Хуже того, в нем ощущался некий сарказм. Она была, по словам Байрона, первой, у кого реверанс больше смахивал на что-то вроде «тьфу-на-вас». Он заставлял ее практиковаться по сто раз в день на протяжении недели с лишним, пока они летали вокруг Башни. Она репетировала, придерживая юбки, сгибая колени и наклоняя голову, пока та не начинала кружиться. В конце концов Волета заявила, что умеет делать реверансы. Это было не так уж и трудно. Она просто ненавидела, как реверансы выглядели со стороны – в них ей виделось нечто скользкое и покорное. В классическом реверансе не было никакой индивидуальности. И разве не Хейст посоветовала ей отличиться?
Волета сделала реверанс – быстрый, словно чих, – и подпрыгнула, как чертик из табакерки. Если бы Байрон увидел это, он бы упал в обморок.
Придворные ахнули.
– Очень приятно познакомиться с вами, юная леди, – сказал король, и его голос смягчился от удивления.
– Это большая честь для меня, ваше величество, – сказала Волета со всем пылом, на какой была способна. – И позвольте заметить, что из вас получился очень убедительный часовщик!
– Вы встречали многих часовщиков?
– О, многих! – Волета снова присела в реверансе, как человек, которому вступило в спину. Придворные ахнули во второй раз. – Ваши люди, кажется, запыхались, ваше величество. – Придворные захихикали. – Вы когда-нибудь бывали в Милтонхеде? Он лежит далеко-далеко на Западе. За горами и морем травы. Милтонхед. Это уродливое место, но какие там делают часы. Вы не поверите, как ревут эти маленькие тигры и медведи! – воскликнула Волета, радостно хлопая в ладоши.
Ирен заметила, как напряглось лицо капитана. Челюсть Эдит задвигалась, как будто она пыталась разгрызть твердый, словно резина, кусочек хряща.
– Ах да, Милтонхед! – Что-то в медлительности ответа короля убедило Волету, что он совсем не знаком с Милтонхедом, но слишком горд, чтобы признать пробел в знаниях. Она использует это в своих интересах. – Но зачем же ехать так далеко?
– Ну, как всегда говорит мой дядя Сфинкс: дорогая Волета, ступай. Ступай далеко-далеко. – Это было встречено еще одним взрывом смеха.
– Я вижу, вы не чужды остроумия, леди Волета. Ну же! Расскажите нам историю. Не волнуйтесь, я скажу, если она слишком затянется. – Король поднял свои часы.
Придворные рассмеялись. Из ворот выскочили пажи с ведерками льда и шампанским.
Волета улыбнулась и слегка присела в реверансе, отчего казалось, будто она что-то ищет в карманах.
– Я посетила горное королевство Эос на туманном Севере. Дамы отращивают шерсть, мужчины – бороды, и у них рождается по полудюжине толстощеких деток. – Некоторые куртизанки, которые до сих пор скрывали свое одобрение, засмеялись и захлопали в ладоши. – Я встречалась с их вождем. Он пьет кровь яка на завтрак и держит кондора в качестве домашнего животного. Он был таким милым человеком, этот вождь. Он дал мне гобелен, который был настолько велик, что мне пришлось доставить его домой на отдельном корабле.
– Очень хорошо, очень хорошо. Эос. Да, довольно далеко и холодно, как мне кажется. – Король изобразил дрожь, и Волета снова поняла, что он блефует. – Но ведь кондоры просто великолепны! А где еще вы побывали?
Используя свои скудные познания в географии Ура и богатое воображение, Волета описала город Камир, где каналов было больше, чем улиц, и бедные жили в домах, а богатые – на яхтах. Губернатор Камира подарил ей тиковую лодку с уключинами из розового золота. Она поведала о южном городе Нуксоре, где салоны переполняли талантливые драматурги, художники и философы. Мэр Нуксора подарил ей стихотворение, которое заказал в ее честь и которое потребовало изобретения трех новых слов.
– Я вижу общую тему ваших рассказов, леди Волета, – вмешался король Леонид, укоризненно грозя пальцем. Придворные захихикали, сами не зная почему. – Куда бы вы ни отправились, кто-то делает вам подарок. Если бы я не знал вас лучше, то подумал бы, что вы напрашиваетесь на презент.
Волета сделала более традиционный реверанс, просто чтобы доказать, что она это умеет.
– После всех моих путешествий я ни в чем не нуждаюсь. Меня завалили драгоценностями, одеждой, вином и кораблями. В Депо Шумера даже окрестили мост в мою честь.
Король сморщился от неудовольствия, и придворные зашумели, как стая скворцов.
– Я должен заявить протест! – выпалил король Леонид, грозно надув губы. – Хотите сказать, что мой удел ничего не может предложить? Неужели я действительно такой нищий?
– Нет-нет, ваше величество, – сказала Волета, расстроенная таким поворотом. – Мои искренние извинения! Я не хотела вас обидеть…
– Выкладывайте! А ну, выкладывайте немедля! – Он нетерпеливо махнул рукой. – Должно же быть что-то, чего вы желаете.
– Хорошо. Есть одна вещь, которую только вы во всей Башне в силах мне подарить, – сказала Волета неожиданно кротким голосом.
Негодование короля Леонида смягчилось.
– Проси, дитя мое, и получишь.
– Свобода, сэр. Я умоляю о свободе, – сказала она и, когда толпа вновь зароптала, повернулась к ним. – Разве свобода не является величайшим даром, которым король может одарить своих подданных? – Она вновь обернулась к королю, не поднимая глаз. – Я не могу придумать более благородного и щедрого подарка.
– Но ведь у тебя есть свобода, моя дорогая.
– Речь не обо мне, ваше величество. Речь о моем питомце.
Позади нее Эдит прикрыла глаза рукой.
– Ваш капитан порта посадил мою белку в клетку. Она совершенно ручное существо, и мне больно видеть ее взаперти. Все, о чем я прошу, – это дать ей свободу.
Король изобразил недолгие раздумья, расхаживая взад-вперед и теребя завязки плаща. Собравшиеся дворяне пристально смотрели на него, пока он не остановился, топнув каблуком, приняв решение. Он заговорил с новой силой:
– Как зовут вашего питомца?
– Пискля, сир.
– Да будет всем известно, что белка Пискля настоящим получает почетное гражданство во всех моих землях и княжествах. И поскольку никто из моих подданных не может быть несправедливо заключен в тюрьму, я приказываю немедленно освободить гражданина Писклю.
Капитан порта Каллинс, который минуту назад был совершенно невидим, появился с золотой клеткой. Он открыл зарешеченную дверь, с видом смущенным, если не сказать болезненным. Пискля бросилась в раскрытые ладони Волеты.
– О, благодарю, ваше величество! Спасибо! – сказала Волета, уткнувшись носом в любимицу.
– Всегда пожалуйста, леди Контумакс. А теперь, где мои добровольцы? – Оглядевшись, король дважды хлопнул в ладоши. Благородная толпа зашумела и завертелась, когда молодые леди пробились вперед. Дамы расположились перед королем, слегка пихая локтями друг друга, чтобы занять более выгодное положение. – Конечно, мы все постараемся быть безупречными хозяевами для наших гостей, но я думаю, что леди Волете будет полезно иметь преданного гида, компаньона – проницательного, умного и хорошо разбирающегося во всех достопримечательностях и роскоши нашего скромного рая.
Король Леонид похлопал себя по губам, разглядывая очередь придворных дам, которые изо всех сил излучали бодрость и очарование. Ирен подумала, что все они удивительно похожи. Их волосы были уложены более или менее одинаково. Платья – одинакового оранжевого оттенка, с глубоким вырезом на груди и обрамлением из пресноводного жемчуга или серебряных блесток. Пудра и румяна так равномерно покрывали лица придворных дам, что все они, казалось, носили одинаковые маски.
– Вы, – сказал король, останавливаясь перед белокурой красавицей с носом-пуговкой. – Как вас зовут?
– Ксения, ваше величество, дочь маркиза де Кларка.
– Итак, леди Ксения де Кларк, вы полагаете, что в ваших силах быть эскортом, уполномоченным короной, и официальным другом леди Волеты во время ее пребывания здесь?
– Я буду обращаться с ней как с родной сестрой, ваше величество. – Леди Ксения преклонила колени, и ее юбки сморщились, как раздавленный торт.
Король Леонид отвернулся еще до того, как дама закончила поклон, и перевел взгляд на Эдит.
– Мне кажется, нам нужно кое-что обсудить, капитан Уинтерс, – сказал король Леонид. – Часы, шестеренки-винтики и тому подобное.
– Как скажете, ваше величество, – сказала Эдит, почтительно склонив голову.
Эдит слегка кивнула Ирен и Волете, затем она, Джорджина Хейст и свита официозно выглядящих мужчин последовали за королем к воротам двора.
Ксения подскочила к Волете, локоны ее подпрыгивали, глаза округлились. Придворная дама обняла Волету за талию и, прежде чем она успела возразить, выпалила:
– О, мы будем такими хорошими подругами, Волета. Какое красивое имя! Но, боже мой, твоя горничная просто уродина. Почему она такая громадина? Ты когда-нибудь играла в облом? О, я безнадежна в этой игре, но так весело смотреть, как твои друзья ведут себя словно дурашки. Но нет, сперва о главном: ты должна попробовать бисквитный торт от «Виллы Ванилла-Бин». Мне так нравится, как это звучит. «Вилла Ванилла-Бин»! Почему ты так остриглась? Это был несчастный случай? А ты ведь смуглая, как желудь, правда? Ну и ладно. По крайней мере, ты не толстая!
Волета оглянулась на Ирен, в отчаянии нахмурив брови, когда бормочущая девушка потащила ее к воротам двора.
Впервые за целый день Ирен улыбнулась.

Глава пятая

№ 38. Потому что вы купили новое платье и хотите выгулять его, пока мода не сошла на нет.
№ 39. Потому что вы пьяны и нуждаетесь в аудитории.
Леди Сэндбом. 101 причина посетить мою вечеринку

Леди Ксения де Кларк извергала слова с настойчивостью лопнувшей трубы. Она тащила Волету за руку по людной улице, словно слепую, или слабоумную, или слепослабоумную. Тема монолога постоянно смещалась. Ксения с восторгом рассказывала о базаре Амарилло, где лучшие портнихи выставляли новые работы, а девушки дергали друг друга за волосы, чтобы продвинуться в очереди. Она жаловалась на то, что театр весь сезон ужасен – одни исторические драмы да военные оперетты, – и хвалила кафе «Касторея» за то, что там подавали самые сладкие малиновые пирожные на всем белом свете. Она все говорила и говорила, не останавливаясь, едва успевая переводить дыхание.
Волета перестала слушать, как только убедилась, что леди не говорит ничего важного, и позволила городу полностью поглотить свое внимание. Она никогда прежде не видела ничего столь же белого, шумного и красивого, как Пелфия. Все магазины – а их было так много, – казалось, сцепились в битве за самую замысловатую витрину. В ход шли венки из свежих цветов, живые модели вместо манекенов, дрессированные голуби, сжимающие золотые ветви, стеклянные аквариумы, полные живых, бойких рыбок, – и все это для того, чтобы продать булочку, сапожок или квадратик карамели. Никто, казалось, не находил это излишество ни в малейшей степени странным. Большой краснокрылый ара, сидевший на навесе, закричал:
– Скорее в окно, пока отец тебя не увидел! В окно! В окно!
Несмотря на пронзительные вопли попугая, что-то в этом месте напомнило Волете кукольный домик. Оно было таким живописным и опрятным, а также немного фальшивым. Идеальная сцена для театрализованных ссор. За то время, что они прошли один квартал, она успела заметить не менее трех зрелищ. Возле переполненной булочной мужчина в униформе швейцара пел серенаду равнодушной к нему женщине, аккомпанируя себе на плохо настроенной лире. На другой стороне улицы женщина в юбке на обручах упала в обморок, хотя момент был чересчур удачным – она рухнула прямиком в объятия красивого лавочника. Офицеры в черно-золотых мундирах растащили пару дерущихся денди, один обвинял другого в краже его фирменного аромата, тем самым обесценив привлекательность оного.
Даже латунное солнце в небе казалось игрушкой, которую завели и выпустили из рук.
В конечном счете воображение Волеты захватил не спектакль, но сам театр как таковой. Она не могла оторвать взгляда от белых утесов зданий, нависавших над переполненными улицами. Город был тесным и плотным, как лабиринт. Куда бы она ни посмотрела, карнизы, балконы, подоконники и свесы звали ее, предлагая опоры для ног и насесты. И все-таки, даже представляя себе, какие экзотические виды открылись бы ей с крыш домов, она вспоминала настоятельный совет Байрона во время их подготовки к этому дню: «Не позволяй разуму блуждать, потому что ноги обязательно последуют за ним».

Ирен тем временем пришлось очень постараться, чтобы не отстать от Волеты и ее юной спутницы, которым не составляло никакого труда пробиваться сквозь толпу. А вот Ирен была слишком широка, чтобы проскакивать через короткие и узкие «зазоры», и поэтому ей приходилось обходить очереди, тянувшиеся от витрин магазинов, и уступать право прохода коляскам с большими колесами, которые толкали гувернантки с каменными лицами. Она изумлялась, до чего плохи дела с движением на улицах Пелфии. Здесь не было даже автофургонов, только носилки и рикши. Ирен начинала верить, что все в городе полны решимости вреза́ться в нее, выставив локти. Столкнувшись с этими дураками на тротуарах Нового Вавилона, она бы отшвырнула их на стену. Ну, не младенцев в колясках, но уж точно всех остальных.
– Если позволите, – сказала женщина рядом с Ирен, – будет легче идти посередине улицы. Толпа сгущается вокруг витрин магазинов. Не беспокойтесь. Мы их не потеряем. Леди медлит, но дорогу домой знает.
Ирен, прищурившись, посмотрела на миниатюрную женщину. Ее каштановые волосы были собраны в аккуратный пучок, который кое-где украшали серебряные пряди. Ирен заподозрила, что невысокий рост и сдержанное выражение лица молодят незнакомку.
– А вы кто такая?
– Энн Гоше. Я гувернантка леди Ксении. А как вас зовут?
– Ирен.
– Это имя или фамилия?
– Думаю, и то и другое.
– Что ж, приятно познакомиться, Ирен Ирен. – Энн приостановилась, чтобы пожать ей руку.
Ее хватка была твердой, а движения вверх-вниз-вверх – отработанными. Хорошая осанка и сильный, чистый голос усилили производимое Энн впечатление. Ирен заподозрила, что эта женщина ей нравится.
– Мы идем домой к вашей девочке?
– Да, домой к леди. – Энн произнесла это со всей возможной вежливостью, но Ирен расслышала поправку: она не должна была называть подопечных «девочками». – Разумеется, она живет с отцом, маркизом де Кларком. Это ваш первый визит в Пелфию?
– Да.
– И как она вам пока что?
– Здесь… странно.
Ирен услышала смешок, хотя на лице Энн, когда она снова подняла голову, не было и следа веселья.
– Не хочу быть бестактной, но вы не возражаете, если я выскажусь откровенно?
– Я люблю откровенность, – сказала Ирен.
– Я тоже. Не знаю, к какому обществу вы привыкли, но это очень политический кольцевой удел – в смысле, здесь мало что происходит случайно. На самом деле чем более случайной кажется какая-нибудь вещь, тем более вероятно, что ее отрепетировали. Итак, вот в чем дело: маркиз де Кларк заплатил короне небольшое состояние, чтобы король Леонид выбрал мою даму в качестве компаньонки вашей. – Они наткнулись на спорящих влюбленных, которые поливали друг друга язвительными репликами посреди улицы, и Энн разняла их вежливым, но решительным движением плеч. Ирен последовала за ней, расширяя проход. – Поскольку де Кларк так много заплатил за удовольствие ее общества, маркиз или его дочь будут сопровождать леди Волету на несколько приемов. Несколько. – Энн подняла взгляд: не выказывает ли Ирен признаков удивления или дурных предчувствий? Выражение лица амазонки было мягким, как заварной крем. Энн двинулась дальше. – Боюсь, вам придется подвергнуться довольно суровому развлечению.
– Моя госпожа обожает вечеринки, – сказала Ирен.
– О, я в этом не сомневаюсь. Все их обожают… поначалу.

Хотя путь их был извилист, в конце концов они добрались до жилища маркиза де Кларка, расположенного в нескольких кварталах от площади. Формально маркиз обитал на третьем этаже, деля вестибюль и лестничную клетку с двумя другими лордами, хотя называть это «квартирой» было бы неверно. Апартаменты де Кларка занимали целый городской квартал. Он нанял штат из трех горничных, двух поваров, двух лакеев и дворецкого. Ксения отчеканила количество комнат, кладовок и уборных, как будто цифры складывались в какую-то осмысленную сумму. Потолки в ее доме были достаточно высокими, чтобы рождать эхо, а каменные полы – отполированы до предательского блеска. На главном балконе можно было устроить кегельбан, – по крайней мере, так показалось Волете. В воздухе витали резкий запах полировки для серебра и сладкая затхлость гобеленов. Дом, несомненно, выглядел сказочно.
К несчастью, маркиз де Кларк оказался самым глупым человеком, которого Волета когда-либо встречала. Не помогло и то, что одевался он как арлекин. На нем красовался белый пояс поверх оранжевой блузы. Кончики его сапог загибались кверху, а парик на голове был таким маленьким, что не закрывал даже большую лысую макушку. Его сморщенное лицо напоминало дулю, и это впечатление не улучшалось привычкой поджимать губы так сильно, что на подбородке появлялась ямочка. И похоже, он всегда держал в руке белый носовой платок с оборками – как и сейчас.
Хорошо, что Энн утащила Ирен посмотреть их комнату, потому что Волета не сомневалась: маркиз рассмешил бы амазонку.
Позже Ксения уверяла Волету, что ее отец был законодателем моды, которому портные часто платили за то, чтобы он щеголял в нарядах их изготовления. Волета решила, что это заявление не столько льстит ее отцу, сколько оскорбляет портных.
И все же не внешность выдавала в маркизе де Кларке первостатейного болвана. И дело было вовсе не в том, что он встретил их в большом зале, стоя под собственным портретом, который был в два раза больше оригинала и изображал его облик весьма благосклонным образом. Нет, именно нелепая болтовня обрекла его на гибель в глазах Волеты.
– Благодарю вас, милорд, за то, что вы приняли меня в своем доме, – сказал Волета, когда ее представили маркизу. – Он весьма впечатляющий.
– Так и есть! Мне нравится думать о нем как о своем загородном замке. Надо было видеть его, когда Пеппер еще бегал по всему дому. Такое прекрасное создание! Пеппер был моим скакуном. Быстрым, как ласточка. Я собирался ради него построить летающий ипподром. Разве это не фантастическая идея? Ипподром в воздухе! Но инвесторы отказались продолжать еще до того, как мы соорудили первые пятьдесят ярдов, а потом случился шквал, и все унесло ветром. Это стоило мне целого состояния. Но Пеппер был просто милашка, хотя я так и не смог отучить его от поедания постельного белья. Хорошее одеяло ему нравилось больше, чем ведро овса. Очевидно, у него был отменный вкус. Однако в конце концов мне пришлось отправить его на пастбище, что стоило еще одного состояния. Воздушные шары были достаточно дешевыми, но я чертовски долго искал жокея, который согласился бы одолеть на нем горный перевал.
– Да, – сказала Волета, улыбаясь, чтобы скрыть ужас. «Бедная лошадка!» – Ну, я только что имела удовольствие пройтись по вашему прекрасному городу и должна сказать, что совершенно очарована. Я уверена, его история столь же богата, сколь и глубока. – Этой фразе ее научил Байрон. Олень заверил, что она вызовет приятный и продуктивный диалог.
– Ну да, Пелли – это вкусненький пирожок: сочный и полный фруктовой начинки! – сказал маркиз, а затем покачал бедрами в манере, которую он, похоже, считал очаровательно-игривой, но у Волеты она вызвала желание ударить его коленом в гульфик.
Не зная, что делать, Волета решилась на еще один разговорный залп. Ксения называла отца «Царем Заставы», и Волета поинтересовалась, каковы обязанности маркиза в этом качестве. В ответ маркиз прижал ко рту кружевной платок и захныкал, как побитая собака. Он ухватился за каминную полку и посмотрел на свой портрет, словно ища моральной поддержки.
– Папа не любит говорить о работе, – прошипела Ксения Волете. – Там к нему очень плохо относятся!
– Так и есть! Они не смеются над моими шутками и не поддаются на мои колкости. Раньше я все время ходил к заставе. Разговаривал через решетку с нечистыми душами, бредущими вверх по Старой жиле. Пытался их приободрить. Вот и все, что я хотел сделать. Но они все так упорствуют в своей подавленности! Только и знают, что кричать: «Помогите мне! Помогите мне!» Никто никогда не спрашивал, не нужна ли помощь мне со всеми этими записями и отчетами, со всеми наймами и увольнениями. Такая неблагодарная работа! – Маркиз всхлипнул в носовой платок. – Я в рабстве у ходов!
Волета не знала, что на это ответить. Стараясь как можно лучше скрыть свое раздражение, она позволила Ксении рассказать о том, как прошло утро, и рассказ помог ее отцу прийти в себя. Маркиз часто прерывал дочь, спрашивая, кого она видела и во что они были одеты. Они болтали без умолку, а Волета издавала тихие одобрительные возгласы с той же регулярностью, как если бы похрапывала. От скуки Волета впала в транс – и тут Ксения внезапно объявила, что им пора готовиться к вечернему празднеству.
– Да, конечно! – сказал маркиз де Кларк, засовывая носовой платок в рукав и вытирая руки о туго натянутый пояс. – Я устраиваю вечеринку в вашу честь, леди Контумакс. Придут все мои лучшие гости. Будет музыка и шампанское, танцы и шампанское, шоколад и немного шампанского. – Он встал между девушками и обвил тяжелыми руками их тонкие шеи. Волета обрадовалась, что Ирен нет рядом – амазонка вряд ли бы молча смотрела, как маркиз целует ее в висок. От него пахло чем-то острым и лекарственным – Волета никак не могла определить, что это за запах. – Самое главное, что вы и моя дорогая, любимая дочь будете там и проведете самое прекрасное, чудесное, славное время в истории человечества. Я не люблю людей, которые не умеют радоваться жизни. Гадить на моих вечеринках строго запрещено.
– Милорд, – сказала Волета и сделала глубокий реверанс, чтобы он не заметил, как она закатила глаза.

Люстра в большом зале горела, как литейный цех, и каждая подвеска отбрасывала тысячи искр света на праздничный стол. Там стояли чаши со спелыми ягодами, серебряные подносы с пирамидами пирожных и кровавое жаркое на разделочной доске.
Гости маркиза заполонили зал. Они слонялись из комнаты в комнату, следя за чьим-то спектаклем или ища место, чтобы устроить собственный. Атмосфера бурлила от споров, смеха и пылкого флирта, пока арендованный оркестр играл вальсы, на которые никто не обращал внимания.
Волета с изумлением взирала на эту славную катастрофу.
Она все еще была в своем пурпурном платье, к большому огорчению леди Ксении, хотя ничего нельзя было поделать – таможня не выпустила ее багаж. По словам Ксении, было стыдно явиться и ко двору, и на вечерний званый вечер в одном и том же платье. Волета, привыкшая днями ходить в одной и той же одежде, настаивала, что платье ей идет, и отказывалась от неоднократных попыток Ксении одолжить ей наряд, или шаль, или палантин, или хотя бы шляпку. Конечно же, Волета не может быть против шляпы!
Но Волета упорно отказывалась менять наряд, хотя и согласилась на предложение Ксении хотя бы немного подкраситься. Оглядываясь назад, она понимала, что совершила ошибку.
За несколько часов до начала приема обе леди сидели в будуаре Ксении за двумя туалетными столиками. Ксения доверила свое лицо Энн, которая с изящной точностью наносила слои пудры и тонального крема, в то время как Волета оказалась во власти Ирен, чей недостаток опыта в работе с косметикой сразу же сделался очевиден. Ирен напудрила лицо Волеты пуховкой, выбелив его и оставив нетронутыми пшеничного цвета шею и уши, а затем нанесла на губы помаду способом, который Энн милостиво назвала «широкие мазки». Пытаясь спасти положение, Волета защитила усилия своей гувернантки, уверяя Ксению, что небрежный стиль макияжа – последний писк моды в кольцевом уделе Яфет. Конечно, это была ложь. Волета знала о Яфете только благодаря мимоходному упоминанию Сфинкса про него, но этой ассоциации хватило, чтобы ослабить нарастающие опасения Ксении, что ее гостья – безнадежная дурочка.
Итак, Волета была представлена ошеломленным гостям маркиза де Кларка в клоунском макияже и платье, которое уже при первой демонстрации признали немодным. А вот леди Ксения нарядилась в платье ослепительного оттенка хурмы с большим кружевным «окном», выставлявшим напоказ декольте. Маркиз надел новый парик, еще меньше предыдущего. Волета недоумевала, как он держится на голове? Клей для обоев? Кровельная смола? Может быть, чертежная кнопка? Маркиз провел ранние часы торжества, прерывая разговоры гостей остротами, которые варьировались от скатологических двусмысленностей до отвратительных каламбуров.
Всякий раз, когда он открывал рот, Волете хотелось засунуть туда парик.
Впрочем, отвратительная светская болтовня маркиза была предпочтительнее расспросов его гостей.
Она провела несколько часов с Байроном, готовясь к этой минуте, и все же вопросы сыпались так быстро, что у нее кружилась голова. А как выглядит Сфинкс? Каков его кольцевой удел? Неужели он действительно спит на облаке? Сколько у него жен? А сколько наследников? Неужели он носит корону? Маску? Неужели он дышит молнией? Случалось ли ему когда-нибудь съесть непослушного ребенка? Куда подевались все его чудесные машины? Почему он стал затворником? От чего он прячется?
На протяжении вечера Волета, запинаясь, полдесятка раз повторила подготовленные Байроном ответы вращавшейся вокруг аудитории.
История складывалась примерно такая.
Когда ей было семь лет, родители взяли ее с собой на каникулы в Купальни. Она отчетливо помнила сверкающий водоем, девушек, продающих апельсины на кирпичной набережной, их смятые развевающиеся юбки. Она помнила морщинистых стариков в ворсистых халатах, которые ковыляли по пешеходным мостам, чтобы провести день, сидя в дымящемся садовом шпиле. Она так хорошо помнила эту сцену, потому что именно там ее потеряли родители. Или она их потеряла.
Как бы то ни было, Сфинкс нашел Волету стоящей в воде, а по ее щекам текли слезы. После изнурительных и бесплодных поисков родителей девочки Сфинкс удочерил ее. Он привез ее домой, в крепость в облаках, где воспитал как собственную дочь. Ее детство было счастливым, хотя и немного одиноким.
Что же касается Сфинкса, то он выглядел как мужчина в самом расцвете сил. Он приписывал свое долголетие бесконечной работе. Он любил повторять, что у него нет времени стареть. У него было доброе лицо и телосложение человека, который трудился всю жизнь. Он был неисчерпаемой, нестареющей силой. Но он не исчез. Нисколько. В последние десятилетия он просто занимался другими делами. Да, он все еще строил замечательные машины. Нет, она не могла их описать. Нет, даже за десять мин. Нет, даже за тысячу.
Сама Волета находила эту ложь любопытной. После некоторого нажима Байрон признал, что историю целиком сочинила Сфинкс. Что-то в рассказе о пропавшей девочке в Купальнях звучало более правдиво, чем другие элементы повествования. Возможно, дело было в ярких деталях Купален; возможно, в том, как легко эта сцена вызывала в памяти «Внучку Зодчего» – картину, которой Сфинкс была одержима.
Чем больше Волета повторяла эту историю полуприкормленным гостям маркиза, тем больше она задавалась вопросом, не была ли девочка в ее рассказе и девочка на картинах одним и тем же человеком – и не были ли они обе Сфинксом. Если так, то Волета могла предположить, что именно Зодчий нашел Сфинкса после того, как она осиротела в толпе, и дал ей дом и цель. Странно было думать, что сморщенная старуха когда-то была потерянным ребенком. Но чем больше Волета размышляла над этой идеей, тем больше убеждалась: Сфинкс – приемная внучка Зодчего.
Но почему Сфинкс дала ей такую очевидную подсказку о своем прошлом? Если только смысл не заключался именно в этом. Возможно, она хотела, чтобы Волета узнала правду. Это был такой окольный путь для передачи истории – спрятать правду внутри лжи. Но для Сфинкса это было совсем не характерно. Что еще более важно, похоже, это означало, что хозяйка Башни не совсем вычеркнула Волету из своей жизни.
Волета с удивлением обнаружила, что эта перспектива ее весьма радует.
Пока Волета блуждала по комнате, словно капля уксуса в масле, Ирен притаилась в дальнем углу большого зала. Позади нее на стене висел огромный гобелен, изображавший густые лесные заросли – изогнутые ветви, искривленные корни и пробивающиеся сверху лучи желтого солнечного света. Энн стояла рядом, наблюдая, как ее юная подопечная порхает по залу, словно бабочка. Обе гувернантки изо всех сил старались быть невидимыми, но эффект слегка портили испуганные вопли гостей, которые впервые столкнулись с Ирен – как и сейчас. Красноносый молодой человек с дыханием, едко пахнущим джином, потряс бутербродом с икрой перед великаншей и вопросил:
– Тебе кто-нибудь говорил, что ты похожа на бритого медведя?
Его накрахмаленная манишка отстегнулась и торчала из пиджака, как толстый белый язык.
Нависнув над ним, Ирен выхватила бутерброд и прорычала:
– Хотите увидеть мою берлогу?
Аристократ сглотнул ком в горле, неровно моргнул и поспешно ретировался.
Энн спрятала улыбку в ладони.
– Кажется, вы напугали эрла Энбриджа на всю оставшуюся жизнь.
– Ой, – сказала Ирен и сунула в рот его бутерброд.
– О, ничего страшного. Он ужасный человек. Хотя я бы не сказала, что он хуже всех.
Ирен причмокнула губами и попыталась решить, что она чувствует на вкус – рыбу или солоноватое желе.
– Неужели? А кто хуже всех?
Энн помрачнела и огляделась: не подслушивает ли кто? Она обнаружила Ксению бегающей кругами вокруг отца, который прижимал к груди пару грейпфрутов, его лицо уже раскраснелось от вина. Очевидно успокоенная тем, что они развлекались, Энн решила заговорить.
– Племянник короля Леонида и третий наследник престола – принц Франциск Ле Мезурье. Он худший. Похоже, он попадает в неприятности каждый сезон. Иногда о скандале пишут в газетах, и тогда отец, королевский казначей, отправляет его в какую-нибудь научную экспедицию, пока все не сделают вид, что забыли, какой он мерзавец. Принца Франциска так часто посылали считать птиц, что в прошлом году король Леонид назначил его королевским орнитологом. Хотя лично я сомневаюсь, что он отличит снегиря от сипухи.
Энн сделала паузу, чтобы дать возможность гостье, которая держала чашу с шампанским у носа, потому что ей «нравилось, как щекочут пузырьки», поглазеть на Ирен. Когда гостья удалилась, Энн продолжила:
– Однако в последнее время принц Франциск стал попадать в неприятности даже в изгнании. Последний случай: он был неосторожен со служанкой на своем зафрахтованном корабле. На следующее утро она бросилась за борт на глазах у капитана и команды, половина были ее родственниками.
– Но почему же?
– Бедная горничная оставила записку, в которой говорилось, что принц взял ее силой. Семья Ле Мезурье, конечно, отрицала это. Поскольку издатели «Ежедневной грезы» в кармане у казначея, они изменили заголовки в пользу его сына. Один редактор зашел так далеко, что предположил, будто горничная покончила с собой от разочарования, когда поняла, что не сможет удержать принца, которого «поймала в ловушку». Никаких доказательств этому не было, но газета превратила слухи в факт. Ее семья обещала устроить судебный процесс, но, насколько я слышала, им не удалось убедить ни одного судью рассмотреть доказательства. Затем наступила обычная социальная амнезия, а теперь принц вернулся, и его танцевальная карта снова полна.
– Это неправильно, – сказала Ирен, и ее хмурый взгляд стал еще более мрачным из-за тени от капора.
Она подумала о Волете, бесстрашной и непокорной, которая могла стать жертвой такого откровенного злодея. Ирен содрогнулась от ярости и страха, которые не утихли даже тогда, когда она обнаружила подопечную среди толпы – Волета пыталась улыбаться, глядя, как Ксения размахивает руками и визжит от смеха.
– Неправильно, – согласилась Энн. – Но именно поэтому у нас с вами всегда будет работа. В мире полным-полно волков и ягнят, но очень мало пастухов.

Глава шестая

№ 81. Потому что молодость быстротечна и нельзя насладиться ею задним числом.
№ 82. Потому что ваш враг получил приглашение с пометкой «Просим ответить», и вы хотите устроить сцену.
Леди Сэндбом. 101 причина посетить мою вечеринку

Если бы не попугай, вечер мог бы закончиться вполне благополучно. Волета и Ирен удалились бы в свою комнату, забрались бы в постель и заснули, как два сытых младенца. На следующее утро маркиз де Кларк, возможно, морщился бы от головной боли, вызванной шампанским, довольный тем, что его дом на короткое время стал центром пелфийского общества. И в сердце Ксении, наверное, поселилась бы надежда, что ее звезда наконец-то взошла.
Если бы не попугай.
Попугай – большой желтогрудый ара – сидел на самом высоком карнизе здания напротив балкона маркиза. Гостья де Кларка, женщина с темными локонами, выбивающимися из-под желтого тюрбана, указала на птицу и заметила, что та смотрит на нее – нет, таращится. Попугай изучал ее душу бездонными глазенками. Она драматизировала свой ужас до тех пор, пока не привлекла к себе небольшую группу веселящихся гостей. Они прижались к балюстраде, чтобы понаблюдать за преступником, злодеем, распутным бродягой. Попугай после долгого молчания издал скрипучий крик и завопил:
– В окно! В окно!
– О, какое чудовище! – сказала травмированная гостья. Она поднесла руку ко лбу и покачнулась, словно собираясь упасть в обморок.
Попугай поднял крыло и принялся рыться в перьях, как человек, ищущий бумажник.

* * *

В эту минуту маркиз де Кларк вел, как ему казалось, чрезвычайно успешную беседу с генералом Андреасом Эйгенграу. Их головокружительный обмен репликами привлек внимание двух эрлов, полудюжины виконтов и дюжины молодых дворян. Он знал, что некоторые эти лорды искали возможность отличиться в глазах двух самых выдающихся членов «Клуба талантов». Но де Кларку было все равно. Аплодисменты, будь они искренними или лицемерными, звучали одинаково.
Эйгенграу был намного выше маркиза, более внушителен и с густой шевелюрой, но де Кларк не сомневался, что они равны по интеллекту. На самом деле в тот момент де Кларк считал, что ему пришла в голову идея, до которой уважаемый стратег не додумался.
– Я же говорю вам, Андреас, что этот огромный и крепкий боевой корабль, стоящий в нашем порту, – не угроза, а подарок. Это же новогодний пудинг. Мы должны взять его! Случись так, мы завладеем небом. – Внимание де Кларка на мгновение переключилось на тарелку с маринованными перепелиными яйцами. Он сунул одно в рот, потом спрятал еще несколько в салфетку.
Де Кларк не заметил ни общего вздоха, ни падения его авторитета среди слушателей.
– Я не думаю, что это подходящее место для выкрикивания стратагем, милорд. Подумайте о вашей почетной гостье.
– Об этой девушке? Она сейчас с кем-то болтает. И если я что-то и знаю наверняка, так это то, что молодые леди глухи, словно летучие мыши, к разговорам взрослых мужчин.
Генерал, казалось, хотел поправить маркиза насчет сущности летучих мышей, но передумал.
– Как бы то ни было, милорд, я полагаю, что вы неправильно истолковываете ситуацию. Сфинкс…
– Только не надо про Сфинкса! Это просто еще один кольцевой удел с забавным именем и жутким талисманом. Там, наверху, нет смотрителя маяка, который глядит на нас сверху вниз. Под кроватью нет никакого монстра. Говорю вам, это всего лишь корабль. И мы могли бы застать его врасплох.
– Как я уже говорил, – сказал генерал с нажимом, – вы забываете, милорд, что Сфинкс выковал нашу любимую блюстительницу Хейст. Она одна стоит десяти моих людей. Если на этом корабле еще дюжина таких же, как она, я гарантирую, что наше наступление будет отбито. Мы проиграем стычку и понесем большие потери. И что тогда помешает им открыть огонь по порту? Этот боевой корабль снесет наши городские ворота с лица Башни. – Генерал побрякал льдом в пустом бокале. – Это не только политически неверный план, но еще и неразумный.
Маркиз уже собирался продолжить спор, когда почувствовал, что внимание гостей переключилось на что-то другое. Внезапно оказалось, что за его разговором с генералом наблюдает не так уж много людей. Он оглянулся и увидел, что гости направляются к балкону. Де Кларк мог лишь погнаться за новым предметом обожания, но, пытаясь показать, что он скорее ведет, чем следует, маркиз объявил:
– Я нужен на балконе!
Когда де Кларк увидел женщину в тюрбане, он понял, что намечается представление. Это была Фортюне Уилк, королевская актриса, женщина с неоспоримым талантом и невыносимым характером. Она никоим образом не ограничивала себя в выражении эмоций, как пожилая дама – в использовании духов. Любой ее поступок был с надрывом. Но она все же оставалась главной героиней королевской сцены и актрисой королевской труппы. Несмотря на потускневшую красоту и уменьшившийся талант – в ее голосе теперь слышался неприятный скрежет, – у нее оставалось достаточно поклонников, чтобы она вошла в список обязательных гостей на вечеринке у де Кларка.
Леди Фортюне бросилась к нему, и он был достаточно трезв, чтобы поймать ее.
– Там какой-то извращенец-попугай пялится на меня, милорд. Он вон там, на водосточной трубе. Вы его видите?
Маркиз изо всех сил старался не улыбаться. Она немного преувеличивала, но ему нравилась суть этой сцены. Он решил сыграть роль циничного стоика.
– Ну и что же мне теперь делать, леди Фортюне? Швырнуть в него ботинком? – Де Кларк выдержал паузу. – Или, может быть, мы отгоним его с помощью некоторого остроумия. Ничто так не обескураживает чрезмерно любопытных людей, как смех!
– Ваша светлость! – сказала леди Фортюне, льстя ему высоким титулом, что маркизу очень понравилось. – Если вы хоть немного заботитесь о моей безопасности, то не позволите этому зверю сбежать. Пожалуйста, вы не можете допустить, чтобы он рыскал по городу. Это клювастый дьявол, крылатый убийца! Он же мне горло выклюет!
Маркиз посмотрел ей в глаза. Они были красными от вина, но не бесчувственными или неприятными. Он подумал, не удастся ли уговорить ее остаться с ним наедине после вечеринки.
Он выбросил вперед руку и рявкнул ближайшему лакею:
– Эй, ты! Поставь это проклятое шампанское и принеси мне оружие!

Вида, с которым лакей прошествовал через зал с длинной винтовкой в руках, хватило, чтобы на балкон хлынула вторая волна гостей.
Ксения, пытавшаяся объяснить Волете, почему оранжевый – самый лучший цвет в истории человечества, замолчала, увидев, как над толпой, словно глашатай, мелькнул штык.
– Боже мой! Там будет дуэль? О, как бы мне хотелось увидеть дуэль!
– Нельзя драться на дуэли с одной винтовкой. С ее помощью можно просто кого-то казнить, – заметила Волета.
– Конечно. Как глупо с моей стороны. Глупо, глупо!
Ксения, казалось, ожидала возражений, но Волета ее не слушала. Она была слишком занята размышлениями о том, какие салонные игры могут включать в себя перестрелку.
– Пойдем. Давай посмотрим, в кого будут стрелять, – сказала она.
Волета пробралась сквозь толпу неуклюжих пьяных гуляк и добралась до перил балкона как раз вовремя – маркиз только что выхватил у лакея винтовку. Маркиз достаточно умело обращался с огнестрельным оружием. Он зубами вытащил пробку из порохового рожка и начал наполнять ствол.
– В городе нельзя стрелять из ружья, милорд, – заметил Эйгенграу.
– Разве? Эта птица терроризирует мою гостью. – Маркиз добавил еще пыж и дробь и все это утрамбовал. – Я защищаю ее честь и свой дом.
– Это всего лишь птица, – устало сказал генерал.
– Сэр! Это не просто птица! – сказала ведущая актриса. – Я абсолютно уверена, что, когда вернусь домой, эта тварь будет сидеть у меня под окном и смотреть на меня исподлобья! – Фортюне изо всех сил старалась не показывать, как ее радует прирастающая толпа. Она, казалось, подавила улыбку, прежде чем издать единственный резкий всхлип. – О, у него дурной глаз!
Попугай расправил крылья, снова сложил их и принялся прихорашиваться.
Маркиз прижал приклад к плечу своей расшитой пламенем куртки.
– Если вы хотите арестовать меня, генерал, то арестуйте. Но я буду защищать свою гостью!
Эйгенграу допил разбавленный джин со дна стакана.
– Только постарайтесь не промахнуться, милорд.
– Подождите! – закричала Волета.
Толпа расступилась. Ее пурпурное платье выделялось, как синяк на фоне оранжевой стены.
Маркиз в замешательстве опустил ружье:
– Прошу прощения?
– Вы не можете его застрелить. Он никому не причиняет вреда. – Волета воспользовалась тем, что толпа расступилась, и подошла к нему ближе.
– Но он беспокоит мою гостью, – сказал де Кларк со всей властностью, на которую был способен.
– Мелочность не подходит человеку вашего положения, милорд, – сказала Волета дипломатичным тоном, которым Байрон мог бы гордиться.
– Я бы не назвал соблюдение долга мелочным!
– Но вы же поступаете не по долгу службы, – сказала Волета, чей вкус к дипломатии истощился. – Вы просто завидуете, потому что птица лучше одета.
Гости ахнули. Маркиз выглядел озадаченным.
– Моя дорогая девочка, эту одежду сшил Рольф де Витт, тот самый де Витт! В мире одежды он все равно что солнце в небесах. Ребра моего пояса сделаны из китового уса. Парик – из садового шелка. Чулки привезли из Берма, а башмаки – из шкуры осетра, сшиты сапожниками из ателье «Хэрриот и сын». Я – тот самый источник, из которого проистекает мода!
Гости одобрительно зашумели и ухмыльнулись Волете.
– И все же, милорд, вы знаете, как быстро умирает даже лучшая мода! – сказала Волета голосом, который заглушил взрывы смеха. – Я имею в виду, что такое мода, как не желание не выделяться одеждой из прочего стада? – Заложив руки за спину и нахмурив брови, она приняла чопорную лекторскую позу, которой научилась у Сенлина. Гости, которые еще минуту назад перешептывались, теперь внимательно ее слушали. – Мы притворяемся, что мода существует, чтобы выразить наш внутренний мир, но для того, что было создано во имя отличий, она как-то уж слишком способствует сходству, не так ли? Чтобы быть модным, надо притвориться, будто то, что хорошо смотрится на толпе, идет и тебе самому. И мы делаем вид, что все выглядим хорошо, потому что боимся, как бы нас не осудили. Мы боимся, что нас выделят из толпы.
– Я всегда выделяюсь! – фыркнул маркиз. – Мой шкаф с одеждой – это душа авангарда.
– Но мода не меняется, потому что мы нашли лучший способ одеваться. Нет, она развивается, чтобы все мы тревожились: уж не постарели ли мы, не оторвались ли от жизни. Мода существует, чтобы исключить тех, кто слишком беден, чтобы позволить ее себе и пристыдить тех, кто равнодушен к подобной суете. Но почему мы должны наказывать попугая за нашу неуверенность в себе? Я думаю, он выглядит очень красиво в синих рукавах и желтом жилете. Он не полетел покупать оранжевую накидку только потому, что это сделали все остальные. Он совершенно самодостаточен, ему уютно в собственных перьях. Я думаю, что он лучше, чем просто модник. Он уверен в своей красоте.
Маркиз пристально посмотрел на нее в наступившей тишине. Казалось, он забыл, с чего началось это представление. Передав винтовку лакею, он вытянул руки в пропасть между городскими кварталами и трижды резко хлопнул в ладоши над улицей. Попугай захлопал крыльями, а затем сорвался и полетел вдоль улицы.
– Ну вот. Чудище исчезло, – безрадостно сказал маркиз.
Он объявил, что сейчас подадут портвейн и клубнику в гостиной, и прошел мимо Волеты, не глядя на нее.
Внимание, которым Волета на короткое время завладела, рухнуло. Многие лица вокруг нее сморщились от обиды и отвращения.
Леди Фортюне пронзила взглядом редеющую толпу и посмотрела на нее с такой жестокой усмешкой, что грим на губах потрескался.
– Считаете себя умной, верно? На самом деле вы просто грубиянка! – Дама набрала воздуха в грудь, словно собираясь плюнуть, а потом прошипела: – Если ты еще раз мне помешаешь, я тебе нос отрежу!
И, подхватив шлейф платья, она зашагала прочь, высоко задрав подбородок.
Волета смотрела ей вслед, и ее взгляд упал на Ксению, стоявшую у дверей балкона, сжав кулаки и выпятив нижнюю губу. Волета начала что-то ей говорить, но Ксения оборвала ее криком:
– Ну почему ты такая дура?
А потом молодая леди топнула ногой и убежала, пряча лицо в ладонях.
Волета почувствовала подступающую тошноту сожаления. Успешный блеф, благодаря которому удалось завоевать расположение короля, подарил ей иллюзию по поводу собственного обаяния. Но одним махом она растратила то скудное расположение пелфийцев, которое сумела накопить. Она оскорбила то, что представляло собой развлечение и род занятий для половины знати кольцевого удела. Она могла бы просто взмолиться, чтобы птице сохранили жизнь, попросить хозяина вечеринки пощадить попугая в качестве личного одолжения. Но вместо этого она решила подколоть маркиза и его увлечение модой, потому что находила его самого глупым, а его страсти – дурацкими. Волета насмехалась над ним за то, что он перепутал свои склонности с долгом, но разве она поступила иначе?
Волета поискала Ирен поверх голов гостей внутри. Она нашла подругу стоящей перед картиной с изображением мрачного леса. Волета почувствовала угрызения совести, когда увидела выражение лица Ирен. Она сразу же поняла, что «гувернантка» наблюдала всю эту непродуманную сцену. Амазонка выглядела разочарованной, но не удивленной.
Если Волета и хотела получить отсрочку от расспросов других гостей, то ей это удалось. Ее избегали до самого конца вечеринки, которая, похоже, закончилась быстрее, чем хотелось бы маркизу. Когда гости начали забирать верхнюю одежду и направляться к выходу, де Кларк забегал вокруг с возрастающим волнением, уверяя всех, что празднество еще далеко не закончено. Они могли бы поиграть в шарады, в карты или в облом. Он мог бы принести коллекцию редких коньяков. Ксения могла бы дать концерт, и они могли бы танцевать на его мебели. Ни одна попытка не задержала исход. До полуночи оставалось еще несколько часов, когда последний гость вырвался из объятий хозяина и выбежал за дверь.
Появились швабры и метлы, и слуги маркиза принялись убирать впечатляющий беспорядок, оставленный гостями. Маркиз объявил, что идет спать, но сначала остановился помочиться в камин. Энн проводила Волету и Ирен в их комнату, где багаж, наконец выпущенный таможней, ждал их аккуратной горой. Ксения послала Энн сказать Волете, что не придет пожелать ей спокойной ночи, и это пренебрежение подчеркивалось молчанием Ирен. Волета никак не могла решить, то ли Ирен молчит, потому что не знает, что сказать, то ли она точно знает, что сказать, но не хочет этого говорить из опасения начать ссору. Хотя Волета не стала бы с ней спорить. Она знала, что заслужила нагоняй.
Их спальня была большой и хорошо обставленной, включая маленькую кровать в углу, где обычно спала гувернантка. Сразу стало ясно, что Ирен там не поместится, и, поскольку главная кровать была огромной, Волета настояла, чтобы они разделили ее. Она надеялась, что этот жест вызовет какой-нибудь разговор, но безрезультатно. Волета спрятала Писклю в маленькое гнездышко из шарфов на комоде, а Ирен выключила лампы. Они переоделись в ночные рубашки, упакованные Байроном, – длинные, белые и теплые. Они забрались под богато украшенные одеяла среди высоких зубчатых столбиков кровати, и Волета пискнула: «Спокойной ночи». Вместо ответа Ирен испустила глубокий вздох, от которого содрогнулся матрас.
Через некоторое время дыхание Ирен стало глубже и медленнее, словно океанский прибой. Вскоре она уже крепко спала, оставив Волету наедине с чувством вины.
Она почувствовала, что задыхается под тяжелыми одеялами, задыхается от чужеродного запаха постельного белья и от косметики, которая все еще липла к коже. Волета терпела душевную боль так долго, как только могла, и когда ей показалось, что она вот-вот закричит, соскользнула с теплых простыней и опустила босые ноги на прохладный шерстяной ковер. Она несколько минут дышала в унисон с Ирен в темноте, а потом на цыпочках подошла к занавешенной двери на балкон. Приоткрыла дверь, втиснулась в щель, как пробка в бутылку, и выскользнула наружу.
А там город, казалось, кричал на звезды. И небо, такое близкое, кричало в ответ.

Глава седьмая

Улыбки подобны свечам. Они могут согреть и развеселить самую унылую комнату. Но стоит помнить о том, что внутри даже самой яркой свечи скрывается почерневший фитиль.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Волета в белой ночной рубашке исчезла на фоне городских вершин, как снежинка в сугробе.
Четырьмя этажами ниже улицы казались еще более многолюдными, чем днем. Приближалась полночь, но город, казалось, только просыпался.
Прыжки между крышами были достаточно хитрыми, чтобы доставлять удовольствие. Она спотыкалась на кусках осыпающейся штукатурки, скользила по скользким плиткам и покачивалась на расшатанных кирпичах в кладке. Один карниз обвалился, когда Волета прыгнула на него, и девушка, пролетев половину этажа, чудом сумела ухватиться за водосточную трубу. Волнение от этого было настолько сильным, что она не могла удержаться от смеха, глядя вниз на переулок, куда едва не рухнула. Она вскарабкалась на вершину декоративной башенки и посмотрела на созвездия – колючую розу, колесо фургона, колыбель и медведя, – которые теснились друг к другу, как марки на пароходном кофре. От сквозняка звезды замерцали. Она подумала о ветре, как же ей его не хватает. Похоже, она угодила из одной безвоздушной тюрьмы в другую.
На каждой крыше, куда попадала Волета, шел какой-нибудь праздник, но толпы гостей были настолько пьяны и довольны собой, что она легко оставалась незамеченной. Она пряталась под фронтонами и проползала за ограждениями. Если крыши домов были слишком переполнены, она свисала с карнизов и подоконников, медленно продвигаясь вперед на кончиках пальцев. Сквозь череду хорошо освещенных окон и демонстративно раздвинутых штор она мельком видела свидания, ссоры и приступы рыданий.
Но сама оставалась невидимкой. Такая роскошь – быть невидимой и самой по себе.
Впрочем, этого было недостаточно, чтобы затмить воспоминания о вечеринке маркиза, о ее плохо продуманной речи в защиту попугая, о разочаровании в глазах Ирен. Волета подозревала, что ей придется перелезть еще через десять тысяч крыш, прежде чем случившееся выветрится из памяти.
Настоящая беда заключалась в том, что большую часть времени она изо всех сил пыталась понять людские побуждения. Все были такими ограниченными, такими одержимыми наблюдением за другими и мыслью, что наблюдают за ними, популярностью и репутацией, одобрением и романтикой, но все это мало что значило для нее. Это было изнурительно – постоянно оценивать такое количество людей, имеющих больше власти в мире, чем она. Но ей казалось, что чем прочнее становилось положение большинства, тем больше их пугало любое отклонение от нормы. Мало того, что эти люди были наделены всей полнотой власти. Нет, они также требовали обожания. Мало того, что он  владел тобой и распоряжался каждой минутой твоей жизни; мало того, что он наблюдал, как ты одеваешься, и, стоя в ногах твоей кровати, смотрел на тебя, пока ты притворяешься спящей. Нет, твое умаление или смирение никогда не будет достаточным. Тебе придется благодарить его, притворяться, что любишь, и…
Волете не понравилось, куда ее завели собственные мысли, и она прогнала их, тряхнув головой. Ее теперешнее горе не связано с Родионом, ее бывшим похитителем и мучителем. Нет, ее раздражали пелфийцы с их проклятыми обычаями. Чем больше эти люди твердили о вежливости и популярности, тем больше она слышала скрытую дрожь неуверенности. Она заставляла их нервничать, потому что не воспринимала так серьезно, как они сами себя воспринимали.
– Что ты там делаешь? – спросил сверху голос с четким, хорошо поставленным акцентом. Волета подняла голову и увидела молодого человека, который смотрел на нее через перила. – На тебе что, ночная рубашка? Кто ты такая?
Не видя больше причин прятаться, она встала и положила руки на перила, как будто это был забор во дворе, а не карниз четырьмя этажами выше улицы.
– О, привет! Меня зовут Волета, и я… Я инспектор по горгульям. – Она похлопала гротескное существо с львиной головой на углу крыши. – Да, да, прекрасный экземпляр. Хорошая блестящая шерсть. – Она провела пальцем по обнаженным клыкам. – Зубы тоже хороши. Эта горгулья совершенно здорова.
– Почему ты бродишь по моей крыше? – Обнаруживший ее мужчина был красив и молод.
Он носил смокинг с таким же непринужденным изяществом, как и она – ночную рубашку. Одну руку он наполовину засунул в карман, а в другой держал бокал с шампанским. У него были рыжеватые, почти русые волосы и голубые, как лунный свет, глаза.
– Строго говоря, только мои пальцы ног стоят на твоей крыше. Большая часть меня находится в общественном пространстве.
– А если я скажу, что воздух тоже принадлежит мне?
– А как насчет ветра?
– Ветер я всего лишь беру в аренду. – Он прищурился и отхлебнул из бокала. Казалось, он раздумывал, радоваться ему или сердиться. – Погодите-ка, вы ведь та самая молодая леди, которая прилетела на корабле Сфинкса, не так ли?
Волета втянула воздух сквозь зубы, как будто проглотила что-то горячее.
– Послушайте, если вы собираетесь допрашивать меня, то самое меньшее, что вы можете сделать, – это пригласить на борт.
– Конечно. Разрешаю сойти на берег. – Красивый молодой человек протянул ей руку.
Не обращая внимания на его жест, она сама перелезла через балюстраду. И только когда ее босые ноги ступили на мраморный пол террасы, Волета поняла, что он не один. Около дюжины мужчин и женщин в смокингах и платьях толпились вокруг, утомленные вечером и друг дружкой. Это была вечеринка для избранных. Гости отказывались замечать ее, как будто это было бы слишком большим комплиментом. Только голубоглазый аристократ продолжал наблюдать за ней.
– Вы всегда бегаете по крышам в ночной рубашке или это особый случай?
– Мне нравится думать, что я старательный турист. Хотите сказать, что во время путешествий просто ползаете по земле? – Она прошла мимо него, сцепив руки за спиной.
– Конечно нет. – Он повернулся, следя за ней, и на какое-то время опустил взгляд. – Мне нравится рассматривать все под разными углами.
Волета крутанулась на пятке. Высокородные гости по-прежнему не удостаивали ее вниманием, хотя некоторые наблюдали краем глаза.
– Тогда мы с вами родственные души, милорд.
– Вообще-то, «ваше высочество». Я – принц Франциск.
Волета издала неприличный смешок. Она покачала головой, не веря в свое потрясающее невезение. Надо же, настоящий принц. Не какой-нибудь скромный рыцарь или разодетый в пух и прах аристократ. Нет, она должна была врезаться в подлинного вельможу. Даже прогуляться без скандала не получилось.
– Что ж, очень приятно познакомиться, ваше высочество. Меня зовут Ксения. Это произносится как Кс-е-н…
– Ты уже сказала свое имя, Волета.
– О, совершенно верно, я так и сделала. Ну, я думаю, что уже достаточно стерла ноги для одного вечера.
Она подбежала к балюстраде, вскочила на перила и прыгнула через пропасть. Ее ночная рубашка затрепетала, Волета приземлилась на соседнюю крышу, свернулась клубком и перекатилась на ноги.
Она поспешно присела в неровном реверансе.
– Простите, что прервала вечер, ваше высочество. Пожалуйста, передайте остальным горгульям, что я пожелала им спокойной ночи.

Волета проснулась оттого, что над ней нависла Ирен в капоре. Она держала поднос с завтраком, на котором, помимо яиц, ветчины, фруктов, тостов и чая, стояла одинокая розовая гвоздика в изящной маленькой вазочке. Волета гадала, который сейчас час. После прогулки по крышам она вернулась в постель и провалилась в сон без сновидений.
– Это прислала Энн. – Ирен грубо поставила поднос на колени Волеты, отчего посуда зазвенела.
Волета потянулась и потерла глаза:
– Я рада, что мы снова разговариваем. Сожалею о той сцене прошлой ночью. Забавно, как все расстроились, правда?
Присев на край кровати, Ирен взяла весь кусок ветчины и отправила его в рот. Она заговорила, продолжая жевать.
– После завтрака я отвезу тебя на корабль. – Она указала на ломтик тоста. – Ты собираешься это есть?
Волета окончательно проснулась и завозилась под подносом, пытаясь сесть прямо, не опрокинув его.
– Что? Почему? К обеду все уже забудут про попугая. Давай не будем раздувать из мухи слона.
– А куда ты ходила ночью? – Амазонка намазала все масло на ломтик хлеба и сунула его в рот.
– Куда я…
– Смотри, – сказала Ирен, кивнув в сторону балкона. Когда в комнате зажглись лампы, Волета увидела то, что упустила в темноте: из-за занавесок выходила цепочка следов от грязных босых ног, которая тянулась по ковру к ее половине кровати. – Я думала, мы будем честны друг с другом.
– Я пошла прогуляться, – сказала Волета, хватая последний кусочек тоста, прежде чем Ирен до него добралась. – Я немного осмотрелась, прочистила мозги и вернулась в постель. Только не говори, что собираешься сорвать нашу миссию из-за того, что я размяла ноги.
– Ты ведь не можешь остановиться, правда? Ты просто решила быть безрассудной. Твердо решила быть лгуньей.
– Прости меня, Ирен.
– Мне тоже очень жаль. Мне очень жаль, что я продолжаю верить тебе.
– Я вовсе не хочу тебя расстраивать. Это последнее, что мне хочется делать, но иногда кажется, что я задыхаюсь до смерти. Нет, мне кажется, что кто-то меня душит. Беда в том, что это всего лишь предчувствие. Я не могу ни ударить его, ни накричать на него, ни отогнать прочь. Никто не может мне помочь, потому что мой душитель нереален. Его здесь нет. Единственное, что мне помогает, – это возможность бегать, карабкаться, передвигаться, чтобы сердце в пятки ушло. Я хочу остановиться, Ирен, очень хочу.
– Так вот почему ты устроила склоку с маркизом?
Волета тяжело вздохнула:
– Это была ошибка. Я знаю, что это была ошибка. Я просто почувствовала себя такой…
– Своевольной? – Ирен посмотрела на нее долгим и спокойным взглядом. Ее капор странным образом усиливал этот взгляд, и Волета с трудом удержалась, чтобы не отвернуться. – Я не думаю, что ты хочешь быть плохой, Волета. Я думаю, что ты… как ты в тот раз сказала… ранена?
– Я говорила не о себе. Ты же знаешь, что я говорила не о себе.
– Ладно. Называй как хочешь – но я боюсь, что ты навредишь себе, пытаясь избавиться от этого чувства. Я забираю тебя на корабль не для того, чтобы наказать. Я забираю тебя обратно, потому как не хочу, чтобы ты загнала себя до смерти.
– О, я не хочу умирать, Ирен! Я хочу, чтобы меня вылечили. И возможно, единственное лекарство от этого – прогулки, разговоры и пара испугов. Или, может быть, вообще нет никакого лекарства, и я должна выживать как могу.
Ирен задумчиво поджала губы:
– Кто-нибудь видел тебя вчера вечером на прогулке?
Волета откашлялась, взяла свою чашку и покрутила ею в воздухе.
– Возможно, я столкнулась с дворянином.
– Дворянином?
– Какой-то аристократ в дорогом костюме, – уклончиво ответила Волета.
Тот факт, что он был принцем, все ухудшал. Похоже, она действительно понравилась королю, и ей не хотелось портить его мнение о себе.
Пискля перепрыгнула через одеяло ей на грудь. Волета поставила чашку с чаем и обняла белку.
– Ирен, пожалуйста, не забирай меня на корабль. Я действительно думаю, что так будет лучше для меня. Я сходила с ума в той клетке. И я все равно должна искупить вину, не так ли? После вчерашнего ужасного спектакля мне придется многое наверстать, если я собираюсь добиться, чтобы меня пригласили на вечеринку к Марии.
– В следующий раз, когда понадобится побегать, возьми меня с собой. Больше никаких полуночных прогулок в одиночку.
– Это абсолютно справедливо. – Волета протянула руку. – По рукам?
Ирен пожала ее маленькую руку и добавила:
– И сегодня вечером я привяжу тебя к столбику кровати.
– Ты собираешься привязать меня к…
Дверь спальни распахнулась под градом быстрых, преступно громких стуков. Ксения ворвалась в комнату, сжимая газету в поднятом кулаке, как победный флаг. Энн семенила в двух шагах позади, ее чопорный узел волос подпрыгивал, словно от бега трусцой. Она захлопнула дверь, а ее госпожа подбежала к постели Волеты и торопливо заговорила:
– Смотри, смотри! Ты на последней полосе «Грезы». Тут все про то, как ты защищала попугая, что сказала папе, и – ох, он все еще злится на тебя, но теперь уже немного меньше, потому что все говорят о его вечеринке, а они уже давно этого не делали. – Леди Ксения сунула газету Волете в лицо, когда Ирен убрала поднос с завтраком. – Вот, прочти это! Прочти его вслух! О, я так взволнована!
Волета разгладила и расправила бумагу. Она внимательно изучала страницу, пока не нашла свое имя, а затем начала читать:
– «После вчерашней вечеринки можно с уверенностью сказать, что маркиз де Кларк вернул себе мантию Главного Гуляки. Как всегда, он топил нас в вине, откармливал кондитерскими изделиями и смешил так, что ребра трещали. Но пусть не говорят, что это было отрепетировано. Вовсе нет! Талант маркиза приглашать самых очаровательных гостей снова проявился. Необычный стиль леди Волеты Контумакс поначалу казался результатом какого-то наследственного дефекта. Но вот что мы узнали из речи молодой леди в честь попки-дурака: ее внешний вид и поведение, какими бы странными они ни были, не являются бессмысленными. Она – искреннее бельмо на глазу, неприукрашенный оригинал! Она была на высоте, когда стояла пред нами и провозглашала звонким голосом: „Чем красивее толпа, тем красивее мы все!“ Как же права эта леди! И глаза у нее весьма пурпурные».
– Так и есть! – пискнула Ксения.
– Что это за вздор? – сказала Волета, сминая газету пополам. – Я этого не говорила. Я же сказала прямо противоположное!
– Миледи упускает главное, – проворковала Ксения. – Ты им понравилась. Вот и все, что имеет значение.
– А какая часть меня им понравилась? Все, что я вижу, – это оскорбления!
– Ты что, никогда раньше не читала газет? Это блестящий отзыв. Папенька не может сердиться на тебя сейчас. Ты просто хит! – Ксения порылась в карманах своего дневного платья и достала конверт с золотой фольгой, который кто-то вскрыл впопыхах. – А самое лучшее я приберегла напоследок. Посмотри на это! Оно только что пришло.
– Что же это такое?
– Это приглашение на Летний котильон принца Франциска! Должно быть, он прочитал о тебе сегодня утром в газете и сказал себе: «Вот теперь я хочу пригласить кое-кого на свою вечеринку!»
При упоминании имени принца Франциска у Волеты сжало горло.
– Полагаю, это важная вечеринка?
– Ты думаешь, что это… Волета, ты действительно самая большая дурашка в истории человечества. Это же Летний котильон принца! – Ксения произносила каждое слово все громче и отчетливее, видимо полагая, что громкость излечит тупость Волеты. – Там будут все. Меня пригласили всего один раз, и это был самый фантастический вечер в моей жизни! – Она ахнула. – Мы должны начать готовиться.
– Прямо сейчас? Но еще всего лишь утро.
Ксения возбужденно сжала руки Волеты:
– Ах ты, глупая гусыня! Если мы начнем прямо сейчас, то, возможно, с трудом успеем вовремя!

Глава восьмая

Я бы предпочел, чтобы меня неправильно цитировали, чем никогда не цитировали. Некоторые мои лучшие строки на самом деле принадлежат другим авторам.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Ксения настояла на том, чтобы они проверили каждый предмет одежды в багаже Волеты, и было это весьма непростым делом. Байрон набил целый пароходный кофр платьями, еще один – блузками и юбками, еще один – сапогами и туфлями, а четвертый – всем необходимым для молодой женщины: шарфами, колготками, поясами, жилетами, драгоценностями и даже одной-двумя муфтами. Так как олень не был уверен, что именно войдет в моду, он собрал вещи, словно для театральной труппы. Большинство нарядов показались Ксении настолько смешными, что она выпросила разрешение их примерить. Волета натянуто улыбнулась, а Ксения прогулялась по комнате в паре мешковатых шаровар, проволочном турнюре и накидке с перьями.
На каждом кофре имелась бирка с надписью «ДОПУЩЕНО» большими печатными буквами – свидетельство того, что таможня обыскала их на предмет контрабанды. Багаж прибыл с краткой описью конфискованных предметов, которая включала в себя причину их ареста:
2 шестидюймовые шляпные булавки (потенциал для насилия) 
1 флакон духов без опознавательных знаков (подозрителен) 
1 черепаховый гребень для волос (потенциал для насилия) 
1 парчовый пояс (подозрителен) 
1 комплект щипцов для завивки волос (подозрителен) 

Слово «подозрителен» раздражало Ирен. Она достаточно долго проработала в порту и понимала, что это значит на самом деле. Какой-то агент хотел сделать подарок жене, дочери или любовнице и придумал предлог, чтобы присвоить вещь. И с какой стати Байрону взбрело в голову положить щипцы для завивки в багаж женщин, у которых вдвоем не хватало волос даже на один локон?
Лучше бы таможня конфисковала ее капоры.
В конце концов, в багаже был только один предмет, который ее волновал: ожерелье Сфинкса.
Пока Ксения рылась в кофре с платьями, а Волета старалась держать себя в руках, Ирен пустилась на поиски шкатулки с драгоценностями. Она нашла богато украшенную шкатулку из розового дерева под грудой шелковых шарфов. Открыла ее и начала исследовать коллекцию изящных цепочек и колец, проверяя маленькие отделения неуклюжими пальцами.
После первого раунда проверки Ирен ожерелье не нашла, и ее охватила паника. А что, если агент положил его в карман и не зафиксировал кражу в официальной описи? Ожерелье Сфинкса уже вполне могло висеть на шее какой-нибудь незнакомки на другом конце города. Ирен ощутила свой пульс в руках и встряхнула ими, чтобы успокоиться, прежде чем предпринять второй, более тщательный поиск.
Она нашла ожерелье в маленьком бархатном мешочке. Круглая луна, свисавшая с серебряной цепочки, была не больше монеты. Тонко выгравированные кратеры украшали обе стороны изделия, одна сторона была из белого золота, а другая – из темного олова. Светлая и темная стороны должны были символизировать полнолуние и новолуние. Это была простая, но красивая вещь. И что еще важнее, это был их спасательный круг. Ожерелье было маяком, который вызывал посланцев Сфинкса. Пока у них есть ожерелье, они могут общаться с Эдит, Байроном и, если понадобится, со Сфинксом.
– Какая прелестная вещица. Это очень ценно? – раздался сбоку голос Энн. Ирен обернулась и поняла, что маленькая гувернантка наблюдает за ней.
Ирен обхватила ладонью луну:
– Только для меня.
– Ну, в конце концов, только чувства чего-то стоят, не так ли? – сказала Энн.
Ирен улыбнулась ей, возвращая ожерелье в чехол и отделение шкатулки.
– Не думаю, что ваша леди согласится.
– Я впервые вижу, как вы улыбаетесь, – сказала Энн, одобрительно прищелкнув языком. – Я знаю, что это не совсем часть униформы, но вам очень идет. Надеюсь, вы не собираетесь упаковать и улыбку тоже.
Их тихий разговор прервал звонкий смех Ксении. Молодая леди танцевала по комнате, используя в качестве партнера платье Волеты. Расшалившись, она опрокинула стул и смела с туалетного столика серебряный набор для ухода за волосами. При виде этого зрелища Энн поджала губы, но настроение ее не испортилось.
– Я так рада, что сегодня утром в газетах появились положительные отзывы. Прошлой ночью она почти не спала из-за рыданий.
– Волета тоже была на ногах. Неужели маркиз все еще сердится?
– Возможно, но сейчас он не может этого показать. Все до смерти хотят с ней познакомиться.
– Итак. Мы едем на бал к принцу Франциску, – холодно сказала амазонка.
Энн подняла голову. Ирен увидела, как гладкая, почти прозрачная кожа ее лба сморщилась, словно теплый воск. У нее были большие добрые глаза.
– Не волнуйтесь. Балы достаточно безопасны, даже если вокруг бродят волки. Там слишком много людей, чтобы кто-то мог попасть в слишком большие неприятности. Хотя, может быть, вашей леди не захочется сегодня устраивать выступления? Не думаю, что ей стоит гладить принца против шерсти. Он весьма злопамятный, если вы понимаете, о чем я.
– Она меня не слушает, – нахмурилась Ирен.
– Иногда достаточно быть услышанным. По крайней мере, так я себе говорю, – сказала Энн. – Могу я вас кое о чем спросить? Как думаете, сколько лет леди Ксении?
Ирен на мгновение задумалась.
– Семь?
Энн рассмеялась:
– Нет, правда.
– Ну не знаю. Шестнадцать, семнадцать? Теперь уже трудно сказать наверняка.
– Ей двадцать три года.
– Неужели? – Ирен посмотрела на глупую золотоволосую леди, прыгающую по комнате.
– Чем старше она становится, тем ребячливее себя ведет. Она боится, что однажды отец проснется и поймет, что его идеальная маленькая девочка превратилась в идеальную старую деву. И она из главной героини вечеринок отца станет мельничным жерновом в его гостиной. Пелфия не слишком добра к дамам, которые не выходят замуж. Честно говоря, она не очень добра по отношению к дамам в целом, но инфантильное поведение Ксении мешает многим хорошим перспективам. За последние месяцы и годы она получила несколько предложений, в том числе от вполне достойных молодых аристократов, но твердо решила занять более высокое место при дворе. Ей нужен по меньшей мере герцог.
– Значит, все это только притворство?
– Я не знаю, так ли это сейчас. Если достаточно долго притворяться кем-то, то в конце концов становишься им, верно?
– Энн! Энн, скажи папеньке, что мне нужна белка. Вот такая белка, – сказала Ксения, указывая на Писклю, которая сидела на голове у Волеты и покусывала ее волосы. – Скажи ему, что если я не получу белку, то сделаю предложение графу Орлеану, и все наши дети будут толстыми, уродливыми дурашками.
Энн храбро улыбнулась:
– Я сообщу о срочности просьбы миледи. – Она положила свою маленькую ладошку на мускулистую руку Ирен, сжала ее и прошептала: – Дай мне знать, если захочешь поменяться.

Несколько часов спустя две тщательно вымытые, одетые и причесанные леди покинули дом маркиза и отправились гулять по улицам Пелфии в сопровождении гувернанток. И точно так же, как и во время торжественного парада накануне, почти каждая барышня в пределах видимости была одета в тот или иной оттенок оранжевого. Темно-рыжая река шла по следу солнца, присоединяясь к растущему потоку полных надежд придворных дам, которые несли букеты, танцевальные карточки, надежды отцов и страхи матерей. Те молодые леди, которым не посчастливилось получить приглашение на Летний котильон принца Франциска, наблюдали за парадом из внутренних двориков кафе и окон спален, где хмурились и перешептывались о недостатках своих сверстниц.
Волета пребывала в блаженном неведении относительно всех этих злобных взглядов и сплетен. Она обнаружила, что может достичь чуть ли не трансового состояния, если сосредоточится на дыхании, расфокусирует взгляд и будет повторять назидательные фразы, которым Байрон учил ее в последние дни. «Она не станет поднимать шум. Она не станет устраивать сцен. Она не захочет высказывать свое мнение. Когда какой-нибудь тупоголовый дворянин скажет что-нибудь ужасное или глупое, она улыбнется и сделает реверанс. Она будет любезна, сдержанна и уступчива».
Впрочем, она не позволила Ксении выбрать ей платье.
Это «предательство», как называла его Ксения, привело к многочасовым спорам и фонтанам слез. Но Волета твердо стояла на своем. Она наденет собственное платье: простое серебряное, длинное, прямое и без особых изысков по форме. Но оно сверкало, как лезвие, и ей нравилось, как оно сидит.
Ксения сказала, что оно не серебряное. Оно совершенно точно серое. А серый цвет напоминал о голубях, стариках, пепле и строительном растворе. Все носили оранжевый. Оранжевый был цветом рассветов, страстных огней и цветков мака! Серый никогда не пользовался успехом и никогда не будет популярен; и почему Волета так ее ненавидит? Чем она заслужила такую ужасную гостью?
Их ссора закончилась тем, что Ксения пообещала никогда больше не разговаривать с Волетой и держала слово на протяжении всей их прогулки к месту проведения празднества. Конечно, Волета едва ли считала молчание Ксении наказанием, хотя и старалась казаться соответственно несчастной всякий раз, когда Ксения бросала на нее хмурый взгляд. Потому что чем печальнее выглядела Волета, тем решительнее Ксения наказывала ее миром и покоем.
Место проведения котильона называлось Чертог Горизонта, что звучало достаточно величественно. Зал располагался на краю города, наполовину погруженный в несущую стену Башни, где он служил ночным стойлом для механического светила. Но когда Волета мельком взглянула на Чертог с расстояния нескольких городских кварталов, ей показалось, что он поразительно напоминает трехэтажный ком картофельного пюре. Золотой свет просачивался, как растопленное масло, из двери наверху искореженной и ухабистой лестницы. Заводное солнце с треском спускалось по голубой чаше неба, направляясь к неровной вершине Чертога. К удивлению Волеты, дребезжащая звезда не затормозила, когда достигла крыши. Вместо этого пылающие точки погасли, когда выключили газ, и неосвещенный диск канул в щель. Только тогда Волета поняла, что хотел изобразить архитектор, придав холлу такую форму: пушистое облако, колыбель заходящего светила.
Поток дебютанток скапливался на неровных ступенях, их продвижение временно замедлилось из-за организации приема. Каждая дебютантка должна была вручить приглашение швейцару, который проверял его подлинность, прежде чем передать визитную карточку герольду, а тот в свою очередь объявлял гостью. Процесс был неизбежно медленным, поскольку ни одна юная леди не хотела, чтобы ее торопили с дебютом, и поэтому участницам оставалось лишь набраться терпения.
Волета оглянулась на Ирен, прижатую к ней толпой. Она никогда не видела Ирен такой несчастной, хотя, вероятно, это было связано в основном с париком. Ей совершенно не шло быть блондинкой.

Парик был идеей Энн. Пока юные леди принимали ванну, они с Ирен около часа складывали и развешивали одежду, которую разбросала Ксения. Энн воспользовалась моментом уединения, чтобы сказать Ирен, что ей не стоит надевать свой капор на бал.
– Это будет совершенно неразумно и привлечет много внимания, – объяснила Энн, встряхивая шарф, прежде чем расправить его и вернуть на законное место в кофре. – Не думаю, что тебе понравятся такие пристальные взгляды.
– Я не думаю, что они будут пялиться на капор, – сказала Ирен, пораженная тем, как быстро Энн избавилась от беспорядка.
Ирен казалось, что она сама потратила бы полчаса, пытаясь повесить одну шелковую блузку.
– Дело в том, что принц не любит, когда женщины носят шляпы. У него сложилось несколько загадочное впечатление, что шляпа – это мужская вещь.
– Ты хочешь сказать, что меня не пустят, если я надену капор?
– Нет, я думаю, что такое может случиться. И я знаю, что ты хочешь попасть туда ради Волеты. – Энн на мгновение перестала складывать вещи и подошла к Ирен с поднятыми руками, словно собираясь ей сдаться. – Так почему бы нам просто не взглянуть на то, что под ним? – С той же осторожностью, с какой можно гладить бродячую собаку, Энн протянула руку и сняла капор с головы Ирен.
И ахнула. Короткие серебристые волосы Ирен торчали во все стороны. Они выглядели так, словно она сама их стригла. Возможно, в темноте.
Ирен нахмурилась:
– Все так плохо?
– Что ж… – проговорила Энн, поджимая сперва один край губ, потом другой. – Мы решили быть откровенными друг с другом, так что просто скажу: не сомневаюсь, что ты будешь хорошо выглядеть в заурядном, не слишком вычурном, совершенно обычном… парике.
Застряв в толпе возле Чертога Горизонта, Ирен усомнилась в мудрости этого суждения.
Энн обыскала чулан маркиза, где хранила всю одежду и принадлежности, забытые гостями. Ирен перепробовала несколько вариантов, но блондинистый многослойный парик единственный подошел ей по размеру. Энн была уверена, что Ирен он подойдет, но, когда амазонка посмотрела на себя в зеркало, ей показалось, что она выглядит так, словно напялила стог сена.
Энн, плотно прижатая к бедру Ирен толпой у входа в холл, ободряюще улыбнулась ей. Ирен показала зубы в подобии улыбки и попыталась не обращать внимания на пульсирующую, зудящую кожу головы.

Тем временем Волета пришла к печальному выводу, что ей необходимо поговорить с Ксенией. Потому что, как бы ни раздражала ее компаньонка, она была источником полезной информации. Ксения должна была знать, появится ли Сирена на котильоне принца, и смогла бы она узнать ее с первого взгляда. Волета успела лишь мельком увидеть картину с изображением Марии и гравюру в «Ежедневной грезе», и ни то ни другое не давало ясного представления о внешности. Ей нужно было, чтобы Ксения указала на Марию.
Волета на мгновение задумалась: как бы ей снова заманить леди на разговор?
– Ксения, ты бы хотела выйти замуж за принца Франциска?
Перед таким вопросом Ксения не устояла.
– Нельзя хотеть выйти замуж за принца, об этом можно мечтать. О, ты можешь себе представить, какой была бы моя жизнь? Больше никаких просьб у папеньки о домашних животных, платьях и деньгах на кафе. Больше никаких второсортных швей. Больше никакой ворчливой Энн. У меня было бы три служанки, собственная мансарда и постоянное приглашение на любую вечеринку в городе.
– Звучит грандиозно. Но каков же этот принц? – Волета задала вопрос достаточно невинно, хотя уже начала задумываться, не станет ли принц ее союзником в стремлении встретиться с Марией.
– Ну, он чрезвычайно красив и очень хорошо танцует. Он может не только разговаривать с умниками, но и сражаться с крепышами. Он много путешествует – по крайней мере раз в год отправляется в грандиозное приключение. Он то появляется в газетах, то исчезает из них. И ему не нужно ни за кем ухаживать, потому что все заняты ухаживанием за ним.
Судя по увиденному на крыше прошлой ночью, версия Ксении о принце Франциске была вполне правдоподобной. Он был хорош собой, хорошо говорил и отличался впечатляющей самоуверенностью.
– Подождите минутку! Простите, – сказал мужчина у локтя Волеты. Он вытащил из внутреннего кармана сюртука сложенную газету. – Вы та самая девушка из газеты, не так ли?
– Да, – устало вздохнула Волета. – Я была очень груба вчера на вечеринке.
– Нет, нет, вы были на крыше.
Теперь этот мужчина привлек внимание Ирен. Он протянул газету Волете, но Ирен выхватила ее у него из рук.
– С наилучшими пожеланиями, – сказал мужчина, пораженный вмешательством «горничной».
Он приподнял шляпу и двинулся прочь сквозь толпу.
Ирен развернула газету и освободила руку Энн, чтобы та могла читать вместе с ней. Энн читала гораздо быстрее, хотя внимание Ирен было приковано к гравюре, которая занимала четверть первой полосы. На ней изображалась хрупкая женщина в белой ночной рубашке, прыгающая между крышами домов. Сходство не было идеальным, но короткие темные волосы безошибочно узнавались.
– Это вечерний выпуск, – сказала Энн и начала читать вслух: – «Племянницу Сфинкса видели прошлой ночью бегущей по крышам нашего прекрасного города в ночной рубашке. Леди Волета Пеннатус Контумакс, быстро делающая себе имя, испугала принца Франциска, выскочив на его террасу. Принц как раз развлекал герцога и герцогиню Киннир, герцога Патрика…» – Энн замолчала, взглянув на внимательных слушательниц. – Тут просто перечисляется множество титулов. Позвольте мне пропустить эту часть. «По словам принца Франциска, акробатические трюки леди Волеты были весьма занимательны. Он надеется, что она задаст тенденцию среди молодых женщин прыгать по крышам в неглиже. Принц также заметил, что „она милашка“, породив призрак возможной романтической истории, которая, как мы можем только надеяться, даст плоды в виде самой заметной пары этого лета».
– «Пары»? «Милашка»? – Волета сжала кулаки. – Да кем он себя возомнил…
Ксения схватила Волету за плечи и запрыгала вверх-вниз:
– О, у вас будут дети с фиолетовыми глазами!
– Прекрати! – резко сказала Волета и, увидев обиду в глазах Ксении, быстро добавила уже более добрым шепотом: – Я не хочу показаться чересчур самонадеянной.
На припудренном лице ее компаньонки появилось понимающее выражение. Ксения улыбнулась:
– Я все понимаю. Ну разве ты не умница? Ты хочешь поиграть в скромницу. Я знаю толк в скромности. Я – королева скромности. Я много раз играла в скромницу.
Волета хотела сказать Ксении, чтобы она перестала повторяться, но сдержалась.
– Неужели? И как ты это делаешь?
– Ну, я вот так засовываю палец в рот, кладу руку на грудь и широко открываю глаза, а мальчишки падают ниц и творят всякие глупости, пытаясь произвести на меня впечатление.
Волета вдруг поняла, что ее компаньонка – ненасытная любительница флирта.
– Ты несомненно знаток этого дела, Ксения. И мне еще многому предстоит научиться. – Волета взяла Ксению под руку, изо всех сил стараясь казаться приветливой и дружелюбной. Толпа сместилась вперед, и они немного продвинулись. Внутри холла играл оркестр, и музыка звучала все громче. Волета немного оживилась. – О, вы только послушайте! Музыка! Я обожаю музыку. Это моя самая любимая вещь в мире.
– Моя любимая вещь – шоколадный эклер, обмакнутый в розовое шампанское, – сказала Ксения.
– Ну они тоже хороши. Я очень много слышала об этой пианистке, которую называют Сиреной. Ты про нее что-нибудь знаешь?
– Знаю ли я что-нибудь о ней? – усмехнулась Ксения. – Она всего лишь самая замечательная певица в мире! И у нее самая безукоризненная история. Она заблудилась в Купальнях, и ее спас герцог. У них случился бурный роман, на глазах у всех. Ее восхождение к славе было стремительным, как метеорит!
– Метеориты падают вниз, миледи, – вмешалась Энн.
– Да, я перепутала. – Ксения щелкнула пальцами. – Сталактит!
– Все еще нет, – сказала Энн и поспешила продолжить, прежде чем Ксения произнесла еще хоть слово. – Я уверена, что вы обе можете найти более интересных и полезных партнеров для танцев, чем принц Франциск. Не слишком ли дурная у него слава? Он не пропускает ни одной юбки, ведь так?
– О Энн, не говори глупостей! Если принцу Франциску понравится моя юбка, я лишь обрадуюсь. Нет, он не идеален, но я уверена, что, если бы он нашел подходящую женщину, которая любила бы его и обожала, все его недостатки сошли бы на нет. Даже от золотого поезда остается немного сажи!
Они добрались до нижней ступеньки, чей край был резным, как на раковине моллюска. Над ними, сквозь ряды юбок, шлейфов платьев и нетерпеливых дам, можно было увидеть швейцаров, проверяющих приглашения: их руки в перчатках мелькали от конверта к конверту. Внутри теплый баритон герольда возвестил о новейшей гостье. Волета вздрогнула в предвкушении.
– А она будет здесь сегодня вечером, Сирена? Мы можем с ней встретиться?
– Я так не думаю, – сказала леди Ксения. – Она больше не приходит на такие вечеринки. Она теперь слишком знаменита, ее задавит толпа. На самом деле после своего возвращения в город в прошлом месяце она больше похожа на призрака. Она удивила всех, появившись на Торжестве июльских огней несколько дней назад, но это было неожиданно. Лучший шанс увидеть ее – на сцене. Я уверена, что мы могли бы купить билеты на ее выступление. У папеньки никогда не было проблем с покупкой билетов на концерты.
Волета скрыла разочарование за улыбкой.
– Мне бы этого хотелось. Пожалуйста, спроси его. Просто замечательно иметь таких близких друзей.
– Да, тебе повезло! – Ксения просияла.
– Но это, должно быть, ужасно – быть такой знаменитой, что ты даже не можешь больше ходить на балы. Интересно, выходит ли вообще Сирена в свет, – размышляла вслух Волета.
– О, она, наверное, все еще ходит на маленькие вечеринки на крышах. К сожалению, меня туда не приглашают.
– Но ты же леди! – сказала Волета с удивительно невозмутимым лицом.
– Да, но мы стоим в толпе леди! – воскликнула Ксения, протягивая швейцару приглашение. – И цена им – пучок за пятачок. Для такого надо быть герцогиней или принцессой.
Герольд взял визитку Ксении и объявил о ее прибытии.
Пока Ксения входила, Волета ущипнула себя за подбородок и задумчиво нахмурилась. Ирен наклонилась и прошептала ей на ухо:
– Ты ведь собираешься подружиться с принцем, не так ли?
Волета подняла голову и улыбнулась прозорливости Ирен.
– Ну ты же слышала, что сказала леди. Он – золотой поезд.
– Он весь в саже, – сказала Ирен. – Он мерзавец.
– Я в этом не сомневаюсь, но у нас есть два дня, чтобы поговорить наедине с призраком, который появляется только на сцене перед сотнями людей. Если у тебя есть идея получше, я вся внимание.
Волета вручила приглашение швейцару в тот же самый миг, когда Ирен сказала во всеуслышание:
– Если он тебя хоть пальцем тронет, я убью его.
Швейцар вытаращил глаза от испуга. Он посмотрел на конверт, замерший между ним и леди. Его обтянутые перчаткой костяшки касались кончика ее пальца.
Волета похлопала его по плечу:
– Все в порядке – она имела в виду герольда.

Глава девятая

Я видел мужчин, пронзенных подмигиванием, и женщин, ставших жертвами беглого взгляда. Стрельба глазами – это боевое искусство.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Принц Франциск Ле Мезурье стоял рядом с упокоившимся светилом, которое вблизи было гораздо больше, чем казалось на покрытом глазурью небе. От кончика до кончика волнистые лучи медной звезды тянулись почти на двадцать футов. Оно висело на железных рельсах, погасшее и тихое, и выражение его нарисованного лица, которое должно было означать восторг, в тени больше походило на беспокойство.
Принц протянул свой бокал с вином и постучал по острию луча:
– Твое здоровье!
Реджи Уайкот, толстый эрл с лицом, напоминающим овсяную кашу, а также самый надежный друг принца, рассмеялся шутке. Впрочем, эрл Энбридж смеялся надо всем подряд. Он, похоже, верил, что если будет смеяться часто и сильно, то люди подумают, будто у него есть чувство юмора. Но Франциск знал и другое: Реджи был противоположностью остроумца, страдал дефицитом комедийного таланта, а его чувство юмора едва теплилось. Франциску нравилось держать его рядом не из-за заслуг, а ради лестного контраста: недостатки Реджи подчеркивали достоинства принца.
Вечеринка начиналась ужасно. Франциск наблюдал за переполненным бальным залом и всеми его гостями со смутным отвращением. Они пронзительно кричали, как гуси в каньоне. Они принесли с собой облако одеколона и духов, которые плохо маскировали вонь их тревоги. Никому из них здесь не место. Никто из них не заслужил этого вечера, и все они в глубине души это знали. Конечно, он не виноват, что котильон ужасен. Он наполнил зал вином, музыкой и толпой гостеприимных девушек, которые ходили с подносами, полными изысканных закусок и экзотических сигарилл. Он нанял профессиональных танцоров, чтобы они занимали площадку и она никогда не казалась пустой, но стоило предвидеть, что большинству гостей приятнее критиковать танцующих, чем вальсировать самим.
Принц Франциск мог заполучить любую роскошь, любое угощение, любое чудо света – кроме достойной компании.
Он страдал от так называемых мук совершенства. Его проклятием было острое осознание того, как много в Башне идиотов, и он целиком и полностью понимал их незаслуженное, но всепроникающее влияние на мир. Из-за того что идиоты превосходили числом разумных людей, они исковеркали все обычаи в свою пользу. Идиоты писали законы и решали, что такое «порядочность», которая представляла собой концепцию для неженок, защищающую класс неженок. Большинство женщин в Пелфии были тупыми и распутными, большинство мужчин – раболепствующими и никчемными, и каждый хотел использовать его как ступеньку на воображаемой лестнице успеха. Все они жаждали признания, не понимая ни в малейшей степени, что делает человека достойным внимания, служения и преданности. Вот в чем беда с идиотами: они верят, что низкое происхождение и умственную пустоту можно преодолеть трудом – как если бы домашняя кошка могла стать львом, поохотившись на достаточное количество мышей.
Отец Франциска, влиятельный казначей Пелфии, часто обвинял сына в том, что он ищет неприятностей. Но он искал вовсе не неприятностей, а мощных побуждений и честных вызовов, которые трудно было обнаружить там, где все мужчины хотели быть его друзьями, а все женщины – чтобы он развратил их в гардеробе или надругался над ними в винном погребе. Ему наскучила охота на лисиц с собаками. Ему хотелось сойтись в битве с чем-нибудь диким, умным, когтистым и зубастым.
– Первоклассная вечеринка, Франц, – сказал Реджи, поднимая бокал.
Волосы Реджи были черными и редкими, как нагар на свечке, и он словно одержимый дергал себя за челку.
Глаза Франциска сверкнули.
– Ты так думаешь? По-моему, похоже на кормление птиц. Я бросаю горсть крошек, и они кидаются, как будто их никогда раньше не кормили.
– Только ты можешь смотреть на комнату, полную хорошеньких девушек, и думать о голубях. – Реджи поправил черные пряди на лбу. – Беда в том, что ты избалован. Ты съел так много сладостей, что больше не чувствуешь вкуса.
Франциск кивнул на брюшко друга. Смокинг Реджи раздувался, как наполненный ветром парус.
– Кажется, ты нас перепутал.
– Тебе нужно привести в порядок свой вкус. Съешь лимон. Выпей немного уксуса. Проведи ночь с некрасивой девушкой. Тогда наверняка ты сможешь снова наслаждаться всем этим.
– Послушай, тот факт, что тебя застукали с этой блудницей с лошадиным лицом, Беатрис, не значит, что я… – Слова замерли у него на губах, когда он увидел ее: коротко стриженная, оливковая кожа, широкий рот, тонкая фигура, окутанная серебром. – А вот и она. Это та самая маленькая иностранка, о которой я тебе рассказывал. Та, что прыгнула на мою крышу прошлой ночью. Она назвала свое имя… как его там? Валет? Виола?
– Леди Волета Пеннатус Контумакс, племянница Сфинкса, – сказал эрл, напоминая принцу о другой причине, по которой тот держал его при себе: он хорошо помнил все унылые подробности. – Она прибыла на том громадном военном корабле, который сейчас мешает движению в нашем порту.
– Да, я знаю. Вопрос в том, почему ее наряд напоминает мне дудочку?
– Куда это ты собрался?
– Приводить в порядок вкус, – сказал принц Франциск, протягивая другу пустой бокал.

* * *

Энн пришлось отрывать Ирен от Волеты, отчего у последней сжалось сердце. Она против собственной воли постоянно мучила людей, которые о ней заботились: сперва брата, а теперь – амазонку.
Как всегда дипломатичная, Энн пообещала Ирен, что та сможет следить за Волетой из вестибюля для прислуги, который отделялся от бального зала только ширмой. Прежде чем последовать за коллегой в карантин, Ирен наклонилась и сказала Волете:
– Если кто-нибудь тронет тебя пальцем, я его отломаю.
– А я им его скормлю, – ответила она и потрепала подругу по подбородку.
Весть о ночном приключении Волеты влетела вместе ней, когда она вошла в холл. Хрустальные люстры, огромные, как свадебные торты, дрожали от шепота и смеха. «А вот и она! Девушка, которая прыгала с крыши на крышу и угодила в объятия принца!» На следующий день утренний выпуск «Ежедневной грезы» объявит это «очевидным романом, естественным оборотом: безрассудный принц и его дикарка!».
Волета ощутила внимание зала, как изменение давления воздуха. Атмосфера казалась более разреженной, а свет – менее теплым. Это удивило ее. Она ведь не из тех, кто подвержен нервозности. Но это была не совсем нервозность. Нет, это было то же самое удушливое ощущение, которое выгнало ее из постели прошлой ночью. Она почувствовала первобытное желание убежать, вернуться на корабль, улететь и больше не возвращаться. Ни за что на свете она не могла бы определить, что вызвало это жуткое чувство. В зале не было ничего особенно угрожающего, только фонтаны шампанского, причудливые платья и все те же многочисленные взгляды, которые преследовали ее с тех пор, как она сошла на берег. Самым нервирующим элементом бального зала оказалось лупоглазое солнце, взирающее на танцевальную площадку.
Волета задумалась: может, все дело в недосыпе или переедании? Ксения с самого завтрака пичкала ее пирожными и шоколадными конфетами. Да, действительно – такова истинная причина ее состояния.
Не обращая внимания на звенящие в душе тревожные сигналы, Волета решила идти прямо к цели.
Принц Франциск, стоявший на сцене рядом с убаюканным солнцем, казалось, заметил ее в тот же миг, как она заметила его. Огибая край паркетного танцпола, она направилась к нему, когда он спускался по лестнице. Рядом с ней танцоры кружились в объятиях друг друга, вытянув шеи и едва касаясь пятками пола. Лица их были отрешенными, как у спящих.
Ксения изо всех сил старалась вести себя кокетливо, но Волета видела, что ей трудно флиртовать: они шли слишком быстро. Молодая леди делала реверансы и приветствовала аристократов одного за другим, не дожидаясь ответа.
– Притормози! – прошипела Ксения на ухо Волете.
– А вот и принц, – сказала Волета, кивая на свою цель.
– Я думала, мы будем изображать скромность!
– Мы так и делаем! Я лишь хочу привлечь его внимание.
Поскольку Волета отказалась остановиться, Ксения в последнюю секунду выскользнула перед ней, догнав принца на шаг раньше своей гостьи. Золотоволосая леди присела в величественном реверансе и воскликнула:
– Ваше высочество!
Принц Франциск приветствовал ее, засунув руки в карманы сюртука. На его красивом лице расцвела распутная улыбка.
– Ах, леди Ксения! Как ваши дела? Как поживает ваш отец? Какой замечательный человек! Вечеринки у него что надо. Пожалуйста, передайте ему привет от меня.
Все еще запыхавшаяся после пробежки через бальный зал, Ксения выпрямилась и сказала:
– Ха-ха-ха, да!
Принц повернулся к Волете прежде, чем леди Ксения успела сказать что-нибудь еще.
– Ну надо же, инспектор по горгульям крадется по земле. Я с трудом узнаю вас без ночной рубашки.
Волета присела в реверансе со всем изяществом курицы, клюющей зерно, и снова вскочила, чуть покачиваясь.
– Простите, что я прошлой ночью ворвалась к вам на вечеринку. Я была слишком погружена в свои мысли.
– Я тоже умею думать, но мысли еще ни разу не завели меня на крышу.
– Ну что я могу сказать? Видимо, мой мыслительный процесс требует движения. – Волета улыбнулась, но улыбка затронула лишь губы и щеки, не достигнув глаз.
– Какое совпадение! Так уж вышло, что я предпочитаю философствовать во время танца. – Принц вытащил руки из карманов, стукнул каблуками и отвесил быстрый официальный поклон. – Можно вас пригласить?
Рядом с Волетой жалобно пискнула Ксения.
Волета уже собиралась согласиться, когда вспомнила прощальный совет Байрона, обращенный к ней накануне утром: «Что бы ты ни делала, не танцуй».
Олень искренне пытался ее научить. За неделю, на протяжении которой они летали вокруг Башни, Байрон дал ей несколько уроков. Как военный корабль со всеми удобствами, «Авангард» был оснащен необходимым, включая зимний сад с миниатюрным клавесином и скромной площадкой для танцев. Там они с оленем часами репетировали основные па под воинственный аккомпанемент музыкальной шкатулки. Даже с двумя стальными ногами олень оказался в дюжину раз грациознее Волеты. Она натыкалась на него, наступала на пятки и снова и снова путалась под ногами. Прошло несколько дней, прежде чем его терпение лопнуло, но окончательно Байрон потерял самообладание после того, как она подставила ему подножку, заставив опуститься на колено. Он вскочил, фыркая и багровея:
– Как же так? Ты можешь залезть на дерево и качаться на трапеции, но не можешь танцевать вальс! Вальс! Это же танец, созданный для пьяниц!
– Я даже не знаю! Он такой жесткий и неуклюжий! Сплошное трам-пам-пам, трам-пам-пам! – сказала она, ударяя ладонью о ладонь, подражая ритму вальса. – Все равно что ходить кругами!
– Нет! Нет, это совсем не… Ну ладно. Да, похоже на марш. Это уж точно не шимми. И не стомп. Это что-то вроде элегантного, скользящего, нежного как шелк марша.
Принц положил руку ей на бедро, заиграла музыка, и Волета поняла, что совершает ошибку. Ее беспорядочные покачивания не обманут и не впечатлят мужчину, который танцевал бо́льшую часть жизни. Он сразу ее раскусит. Как и остальные. Она, бывалая путешественница, повидавшая весь мир, – не умеет танцевать? Это было за гранью абсурда; это было немыслимо.
– Впрочем, – сказала она, убирая руки с его плеч и снова отступая назад. – Честно говоря, я никогда особенно не любила танцевать. В этом занятии есть что-то такое… Ну, оно немного утомительно, вам не кажется?
Франциск издал насмешливый звук, который не совсем соответствовал его изумленному лицу. Волета подумала, что он не привык к тому, чтобы его предложения отклонялись, и внимательно наблюдала за ним, пытаясь понять, обидится ли он или сочтет ее вызов забавным.
Принц Франциск поднял руку, подавая знак дирижеру, который тем же жестом заставил замолчать камерный оркестр. Внезапно Волета услышала все шепотки в комнате. Она огляделась в поисках Ирен, надеясь увидеть дружелюбное лицо, но ничего не обнаружила. Неужели она совершила ту же самую ошибку, что и накануне вечером? Она оскорбила очередное любимое развлечение в кольцевом уделе.
Принц Франциск потянул за свои украшенные драгоценными камнями запонки.
– Знаете, я ни разу не слышал, чтобы о танцах высказывались иначе, нежели как о воплощении красоты и культуры.
Кто-то в толпе закричал: «Слушайте, слушайте!» Принц поднял палец, демонстрируя, что хочет продолжить.
– Но про себя я часто думал, что танцы действительно довольно скучны.
По танцевальному залу прокатилась волна потрясения. Нанятые танцоры, в частности, пришли в ужас.
Волета скрестила руки на груди, с облегчением увидев на лице принца прежнюю волчью ухмылку. Похоже, он любил шокировать людей. Ну если у нее что-то и получалось хорошо, так это заставлять толпу охать и ахать.
– Давайте так, ваше высочество: на каждую причину, по которой вы считаете танцы ужасной рутиной, я предложу собственную. Посмотрим, кто сдастся первым.
– Салонная игра! Великолепно. Мне нравятся игры. Ладно. Я начну. – Принц некоторое время расхаживал взад-вперед, хотя Волете это показалось скорее театральным представлением, чем подлинными раздумьями. – Это занудство, – сказал он, ударив кулаком по ладони. – Просто отсчет до трех, и так до бесконечности.
Женщина в огненно-рыжем парике, казалось, подавилась рыданием, а ее партнер скрыл смешок.
– От них ужасно болят ноги! Я вся в волдырях и мозолях, – сказала Волета, слегка приподнимая подол серебристого платья, чтобы показать серебряные туфельки. Ксения позеленела при упоминании о мозолях, но дама рядом с ней зааплодировала. – Вот видите, она знает, что это правда!
– На прошлой неделе я чуть не остался без пальца из-за леди с плохим чувством ритма и чрезмерной любовью к бандт-кексам, – сказал принц, поворачиваясь к толпе и ухмыляясь.
Реджи зааплодировал, как заводная кукла.
– Музыка плохая, – выпалила в ответ Волета.
– Эй, послушайте! – воскликнул молодой человек в толпе.
Его гнев быстро заглушили смех и колкости.
– Нет-нет, она права. Она права! Наши композиторы в творческом кризисе. Давай не будем притворяться. Давайте не будем щадить чувства пьяницы, – сказал принц. – Сойдемся на ничьей?
– Вы уже сдаетесь? – сказала Волета, небрежно скрестив руки на груди.
– Тогда еще одна последняя жалоба. – Он протянул ей руку. – В танце можно лишь гнаться за добычей, но нельзя ее поймать.
Принц склонил голову и стал ждать. Блики света пробегали по его густым волосам и открытой ладони. Волета на мгновение задумалась над тем, откуда исходит свет, прежде чем поняла: это она была его источником. Серебряные нити в ткани платья отражали сияние люстр, и от этого вокруг нее мерцали маленькие белые звездочки.
Волета перевела дыхание.
Толпа подалась вперед.
Она вложила свою руку в его, и он ее поцеловал.

Ирен наблюдала за Волетой через украшенную маргаритками ширму, которая тянулась вдоль всего вестибюля для слуг. Помещение было переполнено, но другие лакеи и гувернантки очень подозрительно относились к великанше в парике, похожем на стог сена, и изо всех сил старались держаться от нее подальше. Когда на площадке для приемов Волета начала проталкиваться сквозь толпу, Ирен помчалась вслед за ней вдоль всей ширмы, вынуждая носильщиков и нянек лихорадочно отпрыгивать в сторону. Она была слишком рассеянна, слишком взволнована, чтобы заметить причиняемый хаос. Энн, которая бежала следом, первой поняла, к кому направляется Волета.
– Ох, боже мой. Это же принц Франциск.
Ирен остановилась и вцепилась в ширму, как в прутья клетки. Она сердито смотрела на принца, который стоял, засунув руки в карманы, и наблюдала, как шевелятся его губы. Она возненавидела его с первого взгляда. Она не могла отделаться от ощущения, что Волету используют как отважную приманку в трусливой ловушке. Весь план смердел опасностью. Она обязательно скажет об этом Сфинксу, когда увидит его в следующий раз.
– Ирен, не хочу показаться назойливой, но разве ты не предупредила ее о принце Франциске?
– Я так и сделала. Я пыталась, – сказала Ирен, чувствуя непреодолимое желание оправдаться.
Энн не понимала, что собой представляет Волета. Предупреждение было равносильно приглашению.
– Я знаю, что поначалу он кажется очаровательным, но…
– Он нам нужен, – сказала Ирен.
Музыка смолкла, вокруг Волеты и принца собралась толпа. Ирен едва могла разглядеть темный ежик волос Волеты, мелькающий в море искусных причесок.
– Не может быть! Ни одна леди не нуждается в лорде так сильно, как в собственной безопасности и счастье. Есть вещи и похуже, чем быть незамужней и не иметь титула, поверь мне. Это не обязательно должно быть так…
– Не с этой целью. Он нам не для этого нужен.
– Я не понимаю, – сказала Энн.
– Нам нужно, чтобы он помог нашему другу.
Танцпол взорвался смехом и аплодисментами. Толпа немного расступилась, открывая окошко, сквозь которое Ирен смогла взглянуть на происходящее.
– Это все, что я могу сказать, – закончила она, наблюдая, как принц кланяется Волете. Казалось, он просит ее руки. Волета протянула ему руку, и он поцеловал ее.
Что-то в мозгу Ирен щелкнуло. Энн, почувствовав внезапную перемену, выдохнула:
– Подожди, Ирен, дорогая, не надо!
Но Ирен уже устремилась вперед, оттесняя лакеев и гувернанток к стене. Она обогнула край ширмы, проскользнула мимо швейцаров, которые даже не успели возразить, и с грохотом спустилась в главный зал. Ирен на самом деле двигалась не думая. Она лишь представляла себе, что сделает с принцем. Схватит его за ногу и будет мотать из стороны в сторону, пока он не превратится в окровавленный мешок с желеобразными костями. Оторвет ему голову, выльет мозги и потопчется в луже. И если кто-то встанет у нее на пути, она убьет и его тоже. Она убьет их всех.
Ирен раздвинула толпу, как трещина в земле. Толкнула белокурого лорда, и он, качнувшись на каблуках, плеснул себе в лицо из собственного бокала. Когда путь ей преградила чья-то осиная талия, она проскочила мимо, от чего дама закрутилась, как волчок. Ирен отдавливала пальцы, наступала на юбки и разбивала танцевальные пары, ничего не замечая и не извиняясь.
Она так напугала Волету и принца, что оба подпрыгнули. Ирен сердито посмотрела на них сверху вниз, тяжело и сердито дыша.
– Я думаю, ваша лошадь готова, миледи, – сказал принц, пытаясь за шуткой скрыть испуг.
Придя в себя, Волета хлопнула в ладоши:
– О, ты как раз вовремя, Ирен! Как раз вовремя! Мне нужен мой календарь. Принц Франциск только что пригласил меня присоединиться к нему в его ложе в «Виванте» завтра вечером. – Волета сделала паузу, чтобы изобразить перед принцем неглубокий реверанс. – Сирена дебютирует в новой пьесе. Я сказала, что очень хочу ее послушать. И его высочество также пригласил меня на вечеринку после представления. Разве это не замечательно с его стороны?
Волета умолкла, но продолжила общаться с Ирен движением бровей, говоря: «Успокойся. Все в порядке. Это работает в нашу пользу».
Ирен немного смягчилась, осознав сообщение Волеты. Она не могла заставить себя извиниться, но все же склонила голову.
– Мы не можем допустить, чтобы вы сказали Сфинксу, что мы – немузыкальный клан, – сказал принц Франциск, изучая внушительную гувернантку, словно пытаясь определить ее вес на глазок. – Если Сирена не сможет оправдаться за всю нашу музыку перед вами, леди, то и никто другой не сможет.
– И я с нетерпением жду ее оправданий, ваше высочество! – весело сказала Волета.

Волета закрыла дверь спальни за все еще бормочущей Ксенией, посмотрела на Ирен и раздраженно спросила:
– О чем ты думала? Вот так напасть на принца, на глазах у половины кольцевого удела?
– Не знаю! – Ирен сорвала с головы парик и швырнула его в зеркало туалетного столика. Она действительно не знала, что на нее нашло. Она вообще ни о чем не думала. Она действовала, повинуясь внезапному и настойчивому инстинкту. – Он нападал на женщин!
– В каком смысле? – Волета плюхнулась на пол и начала расстегивать ремешки туфель.
Ирен пересказала услышанную от Энн историю о трагической кончине горничной на борту корабля принца. Слушая, Волета повесила платье на плечики и спрятала туфли в кофр.
– Ну и откуда мне было все это знать?
– Я не знаю! – прогремела Ирен.
– Тогда почему ты кричишь на меня?
Ирен вскинула руки и уронила, как будто признавая себя побежденной. Затем она заговорила снова, тихо и сдержанно:
– Потому что завтра тебе не следует туда идти.
– Конечно следует! – Волета натянула ночную рубашку. – Ведь мы ради этого и страдаем. Ради этого ты носишь парик тряпичной куклы, а я хлопаю ресницами перед ядовитой жабой. Если завтра я смогу хоть на минуту остаться наедине с Марией, все закончится. К утру мы снова будем на корабле, а к обеду – в воздухе, и Сенлин с женой наконец-то воссоединятся. И вот что я тебе скажу: после такого мы все заслужим медовый месяц! Я выйду замуж за Писклю, и мы не будем заниматься никакими домашними делами в течение недели. Мы будем лежать в постели весь день и бегать по кораблю всю ночь.
Ирен ощутила в горле жгучий ком, такой незнакомый, что ей потребовалось мгновение, чтобы понять: это – подступающие слезы.
– Тебе стоит поумерить надежды.
– На что?
– На то, что Мария вернется с нами.
Волета затрясла головой – сперва чуть-чуть, но по мере того, как она говорила, все сильней и сильней.
– Всего через два дня я уже не могу терпеть это дурацкое место. Представьте себе, что она должна чувствовать после года! Она наверняка захочет уйти. Она ухватится за эту возможность. И я это знаю. Я знаю!
Ирен присела на край кровати. Она вдруг почувствовала себя опустошенной и очень старой. Она ненавидела это ощущение.
– Я провела последние два дня, беспокоясь о том, сможешь ли ты это сделать. Сможешь ли справиться со своим темпераментом и вписаться в компанию на вечеринках? – Она усмехнулась. – Мне следовало бы побеспокоиться о себе.
Волета села рядом с подругой. Этим вечером она накрасилась сама, и у нее получилось гораздо лучше. И все равно Ирен не понравилось. Она не понимала, почему женский макияж по цвету напоминает синяки и кровь и почему напудренные лица бледны, как у трупов.
Она вытерла румяна Волеты краешком своего передника.
– Не нравится мне этот принц. Он опасен.
– Так и есть, – согласилась девушка, терпя, пока амазонка вытирала ей щеки. – Но не забывай, Ирен, – мы тоже опасны.

Глава десятая

Фигура леди – это ее гроссбух. Стареть простительно. Толстеть – нет.
Столик леди Грейверли: редкие добродетели и общий позор

На следующее утро Волете не принесли завтрак в постель. Вместо этого ровно в восемь появилась горничная и сообщила, что маркиз попросил леди присоединиться к нему за завтраком в столовой через час.
Волета сама получила это сообщение, потому что Ирен все еще сидела на кровати и пыталась застегнуть пуговицы на платье-униформе.
– Плохо спалось? – просила Волета.
– Нет. Все время просыпалась, чтобы посмотреть, не улизнула ли ты снова.
– Ну нет. Я спала всю ночь, как мурлычущий котенок.
– Верю. Видела, – сказала Ирен, зажмурив покрасневшие глаза.
Волета предложила Ирен поспать еще несколько часов. Когда амазонка воспротивилась, Волета напомнила, что она не нужна для завтрака с маркизом и Ксенией, но понадобится для вечера с принцем. Приняв эту логику, Ирен откинулась на кровать, все еще одетая в наполовину застегнутую униформу, и мгновенно захрапела.
Волета не знала, чего она страшилась больше этим утром: застрять за столом с маркизом или получить раннюю почту. Она знала, что их дело выигрывает от шумихи, которую подняла из-за нее «Ежедневная греза», но не могла вникнуть в суть. Она не была новостью; она была в лучшем случае начинающей звездой в городе, полном знаменитостей-любителей. Наверняка существовали преступления и несправедливости, больше заслуживающие внимания общественности.
Но девушка была полна решимости беречь свое самообладание и репутацию достаточно долго, чтобы сопроводить принца Франциска на вечеринку после представления с Сиреной в главной роли.
Все, что ей нужно сделать, – это пережить еще один день.
Она не знала, что надеть на завтрак, но также знала, что обдумывание не даст лучшего результата. Она выбрала платье наугад – длинное, белое, с высокой талией – и провела остаток часа, играя с Писклей, которая проснулась в веселом настроении. Она ни разу не посмотрелась в зеркало, не накрасилась и старалась не думать о тех вещах, которыми занялась бы охотнее, чем идти завтракать. Список был очень длинным.
Когда настал назначенный час, она оставила Ирен крепко спать в постели и пошла по коридорам с высокими потолками, путешествуя по дому маркиза одна. На каждой стене висело либо богато украшенное и безукоризненно отполированное зеркало, либо произведение искусства, изображающее Ксению, ее отца или же их вместе. Там была картина маслом – портрет Ксении в образе девочки с огромным бантом в кудрявых волосах; гобелен, на котором маркиз стоял перед величественным жеребцом; и фреска – они вдвоем, лежащие на красном бархатном диване. На всех семейных портретах не было ни следа жены или матери. Опыт жизни Волеты в Башне научил не расспрашивать об отсутствующих членах семьи, потому что ответ никогда не был радостным, а воспоминания редко приветствовались.
Ей пришлось немного побродить в поисках обеденного зала, но, увидев, она узнала его безошибочно. Огромный стол полностью заполнял комнату. Там было не меньше двадцати стульев, и она с удивлением обнаружила, что только одно место пустует. Остальные заняли официально одетые мужчины и женщины. И, судя по скрипу столового серебра о фарфор, трапеза уже началась.
Маркиз, сидевший во главе стола, увидел неуверенно притаившуюся в дверях Волету и жестом указал на единственный свободный стул справа от него. Маркиз пребывал в приподнятом настроении. Он говорил с Волетой таким теплым, дружеским тоном, что она на мгновение задумалась, не перепутали ли ее с кем-то другим – с кем-то, кто маркизу нравился. Он настоял на том, чтобы она позволила самому налить ей чаю, что и сделал, но такой слабой струей, что чай остыл еще до того, как попал в чашку. Он говорил, наливая, – рассказывал, какое это было облегчение, что она не поранилась на крыше, и какое чудесное влияние оказала на его дочь. Ксения после одного или двух бальных сезонов все еще не сумела вызвать интерес герцога, не говоря уже о сыне казначея. Принц Франциск! Какой неожиданный поворот для них всех!
Волета изо всех сил старалась слушать, как маркиз приписывает себе ее достижения, но все ее внимание было приковано к Ксении, сидевшей напротив за центральным украшением из веточек остролиста и фазаньих перьев. Дочь маркиза поразительным образом переменилась. Она молча смотрела на нетронутое яйцо в подставке и теребила волосы – то, что от них осталось. Ее длинные ниспадающие локоны были коротко обрезаны. Она стала похожа на одуванчик. Ксения, судя по виду, сожалела о предпринятом шаге.
Маркиза на мгновение прервал дворецкий, который принес ему образцы нескольких вин для завтрака, чтобы он попробовал их и отобрал к столу. Волета наклонилась вперед и спросила Ксению:
– Кто все эти люди? – Она кивнула в сторону вереницы болтающих и жующих мужчин и женщин в вечерних нарядах.
Только тогда Волета поняла, что на Ксении сверкающее серебристое платье, напоминающее то, в котором она была накануне вечером, хотя и с гораздо более глубоким вырезом.
– Кучка сплетников, которых отец нанял, чтобы заполнить стол.
– Кто?!
– Ну кто-то же должен быть здесь и смотреть, – сказала Ксения.
– На что смотреть?
Ксения взяла тост-солдатик и помахала им, как волшебной палочкой:
– На нас, конечно. Ну, в основном на тебя. После вчерашней ночи и всего, что было с тобой и принцем, папа не хотел допустить, чтобы что-то случилось, когда никто этого не увидит. Все произошло так быстро, что он не мог заставить своих обычных гостей прийти, поэтому нанял сплетников. Не беспокойся. Все они – идеальные профессионалы.
Волета посмотрела на джентльмена в золотых очках, сидевшего справа от нее. Она поняла, что сплетник резал и перекладывал еду на фарфоровой тарелке и яростно двигал челюстями, но на самом деле он ничего не ел. Он наблюдал за ней краем глаза.
– Почему ты всегда наливаешь такие маленькие образцы, Биллиум? – крикнул маркиз дворецкому. – Как я могу что-то пробовать, если даже не могу покрыть вином язык?
– Ты ничего не сказала о моих волосах, – театральным шепотом произнесла Ксения, снова привлекая внимание Волеты.
Ксения погладила себя по остриженной голове и закатила глаза, как кукла.
Волета подумала: может, она еще не проснулась? Она посмотрела на даму рядом с Ксенией, которая прихлебывала из пустой ложки, потом на безупречную сервировку и дымящиеся блюда, полные еды: копченая сельдь и оливки, свиная грудинка и вишни, маисовая каша и мед, к которым никто не притрагивался. Она почувствовала внезапное сонливое головокружение, как будто провалилась в кошмарную дрему. Потягивая холодный чай, чтобы прийти в себя, она сказала:
– Это замечательно, миледи. Но почему вы их отрезали?
Прежде чем Ксения успела ответить, в разговор вмешался маркиз, который этим утром вообще не носил парика, а только накинул на голову кружевной платок. Один угол свисал у него между бровей, как вдовий пик.
– Ах! Вот чего мы так долго ждали! – прокричал он. Через холл прошел лакей с серебряным подносом, на котором лежала сложенная газета. – Утреннее помахивание пальцем!
Маркиз сделал неприличный жест, и весь стол в унисон разразился отрепетированным смехом. Он взял газету с подноса и развернул ее, взмахнув пышными манжетами.
– Как я и ожидал! Первая полоса. Смотри! Вот ты здесь, моя дорогая девочка, и губы принца прижимаются к твоим пальцам. Разве не прекрасная гравюра? Я не знаю, как они это делают.
Он повернул газету к Волете. Она уставилась на изображение хрупкой женщины и мужчины во фраке, стоявших перед стилизованным солнцем, и только через мгновение поняла, что это – она и принц Франциск. Принц целовал ей руку, а она прикасалась к своему обнаженному горлу, словно теряя сознание от желания.
Первым побуждением Волеты было разорвать газету в клочья, хотя – что толку? В эту самую минуту тысячи других экземпляров открывали и читали по всему кольцевому уделу. Она едва ли могла надеяться уничтожить их всех.
– Итак, я прочту эту статью за столом, – объявил маркиз де Кларк. Тщательно прочистив горло, он принялся читать. – «Леди Волета и принц слились воедино, как два магнита. О, эти электрические искры, наполнявшие воздух от их разговоров! Ну и флирт! Обмен остротами! Все равно что заглядывать за горизонт в то беззвездное пространство, где солнце и луна иногда встречаются и падают друг другу в объятия, как ненасытные любовники». – Маркиз сделал паузу, чтобы заметить: – Очень хорошо! Подожди, это еще не все. «Леди Волета рассказала анекдот о танцах, который мы все будем слышать в дурном исполнении местных острословов в течение следующих двух недель. Принц Франциск поцеловал ей руку, и дама покраснела от издревле известного томления юных чресл. Затем оркестр заиграл новый вальс Хобсона, который был хорошо принят всеми».
– Это ложь, милорд, – сказал мужчина в очках, сидевший рядом с Волетой. – Вальс Хобсона был как негодный пирог, который услали обратно на кухню. Никто не аплодировал. Хобсон безутешно напился. Его пришлось везти домой в портшезе друга. – У профессионального сплетника, чье выражение лица было добродушным и теплым, голос оказался холодным, как воздух высокогорья.
– А остальное, мистер Тат? – спросил маркиз.
Мистер Тат вытер салфеткой чистый рот:
– Эта дама стала настоящей сенсацией.
Стол взорвался сдержанными аплодисментами. Маркиз сложил газету и протянул Волете:
– Для коллекции, миледи.
– Если не возражаете, я спрошу, – сказал мистер Тат, поворачиваясь на стуле к Волете. – А что вы думаете о молодой женщине, которая умерла?
– Молодая женщина, которая – что? – сказала Волета, оглядываясь по сторонам. Фраза удивила только ее.
– Этого нет в утреннем выпуске, но я уверен, что будет во всех вечерних газетах.
– О чем вы говорите? – сказал маркиз, растерявшись из-за смены настроения во время праздничного завтрака. – Я приглашал вас не для того, чтобы затмить наш триумф грязными сплетнями!
– Это связано, милорд. – Тат вскинул руки в знак почтения. – Вчера поздно вечером с крыши дома упала молодая леди. На ней была белая ночная рубашка. – Он с нескрываемым интересом наблюдал, как дружелюбная улыбка Волеты сначала дрогнула, а потом исчезла.
– Боже мой! – воскликнула Ксения с отработанной скорбной дрожью в голосе. – И кто же это был?
– Дочь комиссара Паунда, Женевьева.
– Бедняжка, – машинально произнес маркиз, и его мысли уже перешли к более важному вопросу. – Его дочь подражала нашей гостье, не так ли?
– Я не хочу напрасно строить догадки, милорд, – сказал мистер Тат с фальшивым смирением.
– Ну ладно. – Маркиз сдвинул платок, который еще больше съехал на затылок.
Волета уставилась на вереницу сплетников, которые жевали воздух и наблюдали за ней с недружелюбными улыбками. Никогда в жизни ей так сильно не хотелось кричать.
– Никто не знает, какие чувства таятся в остановившемся сердце, но среди живых бытует мнение, что леди Женевьева отдавала дань уважения леди Волете. – Мистер Тат поправил очки. – Редакторы «Грезы» считают, что ваша светлость может стать следующей Сиреной. Вообще-то, они уже придумали имя. Они называют вас Прыгающей Леди.
Волета наблюдала, как служанка поставила перед ней подставку для яиц – верхушка яйца всмятку уже была разбита, желток внутри блестел, как рана. Она подумала о молодой женщине, распростертой на выбеленных булыжниках мостовой, и задалась вопросом, какими были ее последние мысли. Было ли у нее время горевать или сожалеть, когда она падала? Думала ли она о своей жизни, о семье, любви, надеждах… или только об утренней почте? Теперь ее жизнь была не более чем слухом, произнесенным незнакомыми людьми за завтраком, – трагедией, которая станет пустяком к обеду, а к ужину забудется.
Волета встала, удивив всех, и отошла от стола в оцепенении.
– Вы все были свидетелями, – сказал маркиз, взмахнув пальцем. – Именно в этот момент Прыгающая Леди впервые услышала свое новое имя!

Волета смотрела вниз с балкона спальни на людей, снующих по улицам. Доминирование оранжевого цвета сломалось в одночасье, и никто, похоже, не знал, что должно заменить его. Пелфийцы теперь носили всевозможные оттенки, фасоны, аксессуары. Рассеянное единообразие стало источником огромной тревоги. Горожане сновали туда-сюда, вертя головами и бросая взгляды, обыскивая витрины магазинов и друг друга в поисках нового консенсуса.
Волета почувствовала сильный прилив жалости к ним – холодной и бесполезной.
Она видела, как сквозь тускнеющий оранжевый проглядывает доказательство ее влияния. Она видела женщин в простых серебристых платьях и белых ночных рубашках, их волосы были коротко острижены или зализаны, чтобы казаться такими.
Она смутно осознала, что Ксения вошла в ее комнату без стука. Дочь маркиза какое-то время кудахтала и ворковала над Писклей, а потом удивленно взвизгнула. Волета мягко улыбнулась.
Ксения вышла к ней на балкон, посасывая укушенный палец.
– Зачем нужно домашнее животное, которое тебя кусает? Это все равно что держать горничную, которая создает беспорядок. Или повара, которого надо кормить. В этом нет никакого смысла.
– Она не домашнее животное, – сказала Волета, закрывая глаза. – И она не любит, когда незнакомые люди берут ее в руки.
– Ну я бы тоже не любила. Как это глупо с моей стороны! Глупо, глупо, глупо! – сказала Ксения нараспев и легонько хлопнула себя по щеке. Она ждала, что Волета начнет спорить с ее драматическим самобичеванием. Когда Волета промолчала, она продолжила: – О нет! Тебе грустно из-за упавшей девушки?
– Зачем ты подстриглась?
Ксения ощупала обнаженную шею и затылок:
– Я просто хотела сосчитать выпуклости на черепе. Ты же знаешь, как говорят: один любовник на каждую. У меня их восемь. Восемь выпуклостей.
– Прекрати. Почему на самом деле?
– Потому что я поставила свое имя рядом с твоим, глупая гусыня. Мы же сестры-по-сплетням. Чернила нас породнили. Я ведь рискнула, связавшись с тобой, знаешь ли. Я предложила тебе дружбу. Я была рядом, когда ты совершала ошибки. Думаю, будет только справедливо, если я разделю твои успехи. В конце концов, я была неплохой компаньонкой. – Ксения попыталась придать своему хорошенькому личику хоть какое-то выражение искренности, хотя со стороны казалось, будто ей что-то попало в глаз.
– Ты ведь напрашиваешься на приглашение, не так ли? Пытаешься проникнуть в ложу принца в «Виванте».
Ксения возмущенно фыркнула:
– Я совершенно не понимаю, о чем ты говоришь! Никогда в жизни меня так не оскорбляли! Вот я здесь, веду невинный разговор с подругой, и… – Ксения взмахнула коровьими ресницами. – Да, наверное, так и есть. Я имею в виду, что там должно быть место для меня.
– Это последнее место, где тебе следует быть. Этот человек – негодяй. Ты ведь все понимаешь, не так ли? Ты должна знать, что говорят о нем. С чего тебе вдруг захотелось оказаться в обществе такого мужчины, если этого можно избежать?
– Потому что он принц! – прорыдала Ксения.
Трое солдат в черных мундирах подняли головы в поисках источника звука и приподняли фуражки. Ксения махала им, пока не затряслась рука, а потом послала воздушный поцелуй.
Волета хлопнула ладонью по перилам:
– Зачем ты это делаешь?
– Делаю что? – сказала Ксения, все еще махая солдатам, которые уже потеряли к ней интерес и снова исчезли в толпе.
– Почему ты бросаешься на каждого встречного мужчину?
– Потому что у меня есть уверенность в себе. – Улыбка молодой леди застыла на ее лице, как приклеенная.
– Уверенность в себе! – выпалила Волета со смехом. – Ты самый неуверенный человек, которого я когда-либо встречала. Ты вечно себя загоняешь, надеясь, что кто-то тебя поправит. Тебе нужна постоянная проверка, одобрение и внимание! Клянусь, если ты когда-нибудь найдешь себе мужа, то позволишь ему пинать тебя, как мячик, лишь бы он хоть изредка говорил, что ты хорошенькая.
– Какие ужасные вещи может сказать подруга.
– Но мы же не подруги! Я для тебя всего лишь игральная кость! Я – твоя азартная игра! Неужели я стану сенсацией? Или провалюсь? А если я добуду тебе приглашения на лучшие вечеринки? Ты заботилась обо мне только потому, что считала хорошей ставкой. Что ж, позволь сказать, мои друзья – мои настоящие друзья – не думают о том, принесу я им удачу или неудачу, они вообще не думают про азартные игры!
– Почему ты так злишься?
– Потому что вы каким-то образом превратили все это процветание и возможности в тюрьму! Я не знаю, как вы это сделали, но вам удалось. Это ужасно! И ты можешь уйти от этой ерунды завтра же. У тебя есть средства, чтобы удрать куда угодно. Если бы ты только могла просунуть свою большую голову сквозь решетку вечеринок, принцев и утренних газет, ты бы вырвалась на свободу!
– Но ты же ничего не понимаешь! – отрезала Ксения, словно хлыстом щелкнула. – А если мы не будем подругами, то мне придется поговорить с папенькой о том, что ты больше здесь не останешься. Ты ешь и пьешь за наш счет. Твоя маленькая крыса укусила меня! – Ксения подняла палец, демонстрируя невидимую рану. – Ты мне не нравишься. Ты же дурашка, которая даже не улыбнулась, когда принц поцеловал тебе руку! Я видела, что ты торчишь там, словно труп на колу. Как я ни стараюсь, на меня не смотрит никто, кроме толстых старых эрлов. Но ты! Принц Франциск пришел к тебе, как пес! И ты даже не стала с ним танцевать. Ты такая тупица. Как бы мне хотелось, чтобы именно ты упала с этой крыши!
– Прошу прощения, дамы. – Энн стояла у балконной двери. Она держала в руках жесткий конверт, похожий на белый флаг. – Принц Франциск послал свои приветствия вашему отцу, Ксения, и тот был очень рад их принять. Принц также прислал вам билет, чтобы вы присоединились к нему и леди Волете в его ложе сегодня вечером.
Ксения бросила на Волету обжигающий взгляд.
– Пожалуйста, передайте принцу, что я смиренно принимаю его предложение. – Волета закатила глаза. – И еще, Энн, пожалуйста, поблагодари его за то, что он думает обо мне. Передай ему, что сегодня вечером я буду в довольно чувственном настроении. Подпишись за меня, пожалуйста. Твоя подпись намного лучше.
– Миледи, – сказала Энн с напряженным терпением.
– В чувственном настроении! – взвизгнула в ответ Ксения. Она вылетела с балкона и от души хлопнула дверью спальни.
Энн вздохнула и улыбнулась Волете:
– Я надеюсь, что леди своим… настроением не испортит вам вечер.
– Спасибо тебе, Энн. Все нормально. Уверена, все будет хорошо, – сказала Волета, и ее гнев быстро остыл.
Проходя через спальню Волеты, Энн обратила внимание на большую, причудливую бабочку, которая сидела на крышке шкатулки с драгоценностями. Окраска крыльев была до жути похожа на настоящий узор пейсли.
– Какая странная штучка, – пробормотала гувернантка, беря в руки сложенный вчетверо номер «Ежедневной грезы».
Она подняла газету над насекомым. Бабочка сложила крылья, словно в молитве.
Волета подлетела и схватила бабочку, напугав Энн.
– Поймала! – воскликнула девушка.
Затаив дыхание, Энн посмеялась над собой.
– Вы же понимаете, что мотыльки – смертельные враги экономок? Хотя у нас много смертельных врагов. Мыши, сверчки, собаки или вообще все, что любит бегать по улице. Однако мы дружим с кошками.
– Ну, они едят мышей, – храбро сказала Волета, поднимая сложенные чашечкой ладони. – Я выставлю врага наружу.
Энн все еще улыбалась, когда повернулась и столкнулась с Ирен, которая возвращалась из ванной. От нее пахло так, словно она облилась розовой водой. Ее униформа намокла у воротника и на бедрах пятнами. Волосы торчали иглами дикобраза.
– Ну и видок у тебя! – сказала Энн.
Ирен потянула за лишнюю ткань вокруг своего живота.
– По-моему, Байрон считает, что я толще, чем есть на самом деле.
– А кто такой Байрон?
– Мой… портной.
Энн положила руки на ее бедра, изучающе склонила голову.
– Ну, я далека от того, чтобы критиковать чужую работу, но достаточно ловко управляюсь с иглой. Если убрать несколько дюймов здесь и еще немного здесь, – сказала она, подобрав на локте форменного платья немного ткани. – Уверена, что будет сидеть гораздо лучше.
– Не знаю… – сказала Ирен, растягивая слова.
– Ты все еще не простила мне парик, не так ли? Что ж, поделом. Я еще не простила себя. Это была ужасная идея. Но хорошая новость заключается в том, что твоя юная леди добилась общественного признания для коротких волос. Так что, думаю, ты можешь обойтись без капора и парика и просто быть собой. Как, наверное, и следовало с самого начала. В любом случае, если хочешь попытать счастья с моей иглой, приходи ко мне в комнату после чаепития, и мы быстро сделаем подгонку.
– О, она придет! Это замечательная идея, – сказала Волета, все еще сжимая в руках мотылька, который хлопал крыльями и щекотал ей руки. – А теперь, Энн, если ты не возражаешь, мы должны обсудить мой вечерний наряд.
– Конечно, конечно. И увидимся после чая. – Не дожидаясь ответа, Энн закрыла за собой дверь с такой привычной осторожностью, что та едва щелкнула.
– Эти люди сумасшедшие, – сказала Волета совсем другим тоном. – Бросаются с крыш, обвиняя во всем меня. Нет, на самом деле они мне благодарны. А вот я виню себя.
– Энн рассказала мне об этой девушке. Она была дочерью Паунда.
– Не желаю жалеть этого человека. Почему все здесь так решительно настроены погубить себя? Ради толики внимания? Я никогда в жизни не встречала столько тщеславных и отчаянных людей, а ведь я жила в борделе!
– Все, кроме Марии, наверное? – предположила Ирен.
– Мария совсем другая. Вот увидишь. А теперь давай послушаем, что скажет Байрон в свое оправдание.
Волета обвила крылышки мотылька вокруг тельца, затем повернула его голову. Голос Байрона жужжал и метался, как муха в банке. Ирен сложила ладони чашечкой вокруг устройства, усиливая звук. Байрон говорил в завуалированных выражениях – если бы сообщение перехватили, то ничего бы не поняли.
– Для тех, кого это может касаться. Человек, отвечающий за Белый город, согласился вернуть картину хозяина. Было бы замечательно, если бы вы обе закончили все немного раньше, если получится. Капитан считает, что мы должны обойтись без долгого прощания. Она передает привет. Хозяин посылает обычный набор выговоров и комплиментов. – Запись, казалось, закончилась, но мгновение спустя что-то щелкнуло, и Байрон снова заговорил более тихим голосом. – Постскриптум. Капитан показала мне последнюю «Грезу». Должен признаться, хотя мне и не удалось превратить тебя в подобие леди, ты каким-то образом превратила толпу в подобие себя. Молодец! Передай мои наилучшие пожелания нашей грозной подруге. И надень луну, ради бога. Возможно, мне придется срочно передать тебе сообщение».
– Вот она, – сказала Волета, открывая крышку шкатулки с драгоценностями. Она вытащила бархатный мешочек и вытряхнула на ладонь серебряную цепочку и лунный кулон. Расстегнув застежку, надела на шею ожерелье Сфинкса. – Либо сегодня вечером, либо вообще никогда.
– А что будет, если Мария скажет «да»? Если она захочет уехать с нами? – спросила Ирен. – Если нас поймают вместе с ней…
Волета лишь отмахнулась:
– Мы наденем на нее парик или накинем пальто. Будем действовать осторожно.
– Но ведь наша сила не в этом, не так ли? – Ирен сунула уснувшего мотылька в карман униформы. – И мы совершенно не собираемся ее похищать.
– Нет, я не собираюсь ее похищать! – Волета с нарочито оскорбленным видом поправила ожерелье в зеркале. Она остановилась на полуслове, застигнутая врасплох собственной внешностью. На мгновение она увидела себя в свете новой славы: волосы, платье, драгоценности. Она посмотрела себе в глаза, высунула язык и повернулась к амазонке. Подняла палец, чтобы подчеркнуть свое заявление. – Но я обязательно ее уговорю.

* * *

Энн медленно двигалась вокруг Ирен, крепко зажав булавки в губах. Спальня гувернантки была маленькой, опрятной и залитой теплым светом единственной газовой лампы, чей огонек мерцал так сильно, что шипение светильника сделалось неровным.
Это была не особенно сложная работа – ей требовалось только убрать достаточно лишней ткани так, чтобы шов не сморщился. И все же она работала с такой осторожностью и тщательностью, что Ирен не могла не чувствовать себя немного польщенной.
– Мне нравится эта ткань. Она называется бомбазин. Разве не прекрасное слово? Я знаю, некоторые люди думают, что она грубовата на ощупь, но я думаю, это идеальная текстура. Некоторым дамам нравится носить только шелк и атлас, потому что они такие маслянисто-мягкие, но мне такое не по душе. Эти ткани скользят, льются и прилипают к телу. Предпочитаю бомбазин или хорошую шерсть. Что-то достаточно грубое, чтобы его ощущать. – Энн говорила так бесцеремонно, словно общаясь сама с собой.
Впрочем, Ирен это не было неприятно. На самом деле, впервые за очень долгое время, она обнаружила, что может ослабить бдительность. Она не думала ни о Волете, ни о Сенлине, ни о глупом плане Сфинкса. На самом деле она ни о чем не думала. Она чувствовала себя сонной, хотя и не устала. «Вот, наверное, на что похоже расслабление», – подумала она.
– Моя мать – швея и домоседка, которой всю жизнь было наплевать на подъем по служебной лестнице, внимание толпы и все такое прочее, – сказала Энн, переходя к новой теме. – Она замечательная мать. Она также была терпеливой женой. Мой отец всегда нервничал из-за того, что его любили на работе, и он тратил на нее кучу времени. Часов всегда не хватало. – Она вздохнула и покачала головой, казалось находя это воспоминание печальным, но достаточно привычным, чтобы больше не причинять боль. – Моя мама все еще любит сидеть за кухонным столом и вырезать силуэты, когда приходит домой с работы. – Энн кивнула на стену, где в овальных рамах висели два черных профиля. – Она сама их сделала. Это мой отец и она.
Ирен посмотрела на профили, отметив острый подбородок мужчины и высокий лоб женщины. И в том и в другом она разглядела частичку Энн.
– Я была единственным ребенком в семье и все восемь лет хорошо училась, – продолжала Энн. – Когда я окончила школу, не захотела сидеть дома. Мне нужно было работать. Я не стала дожидаться, пока меня призовет какой-нибудь поклонник, решив, что я ему подхожу. Брак – это просто бизнес и политика, с которыми ложишься в постель. Мне такое никогда не нравилось. – Энн резко вскинула взгляд. Ирен посмотрела вниз. Странно, но она чувствовала себя так, словно смотрит вниз с горного склона, а не на собственную грудь. – Ты ведь не замужем, правда?
– Нет, – ответила Ирен.
– Не задерживай дыхание, дорогая. А то все мои булавки выскочат. Ну вот и все. Вот так-то лучше. Я начала работать гувернанткой, когда мне было семнадцать. За последние тридцать лет я вырастила пятерых детей для трех хозяев. Некоторые оказались лучше других, но до сих пор я не вырастила ни одного абсолютного дурачка. Абсолютного. – Энн надавила на бедро Ирен, и та послушно прошлась по кругу, пока Энн не остановила ее и снова не начала вкалывать булавки. – Восемь или девять лет назад Ксения была совсем другим человеком. Ты бы ее не узнала. Она была очень доброй. Любознательной. Простой, но не глупой. Честной, прямолинейной девушкой. У нее была манера кривить рот особым образом всякий раз, когда она натыкалась на что-то озадачивающее. Моя маленькая мыслительница, любительница устраивать спектакли! – Энн рассмеялась, продолжая сжимать булавки в уголках рта. – Она терла подбородок, чесала голову и ходила взад-вперед, пока не разгадывала загадку или не оставляла попыток. Она редко сдавалась. Но это было раньше. А теперь… она выйдет замуж еще до конца года. Маркиз пожмет мне руку, может быть, даже подарит мину за годы моей службы и закроет дверь. Это всегда так странно. – Ее голос понизился и замедлился до мечтательного бормотания. – Странно быть человеком, настолько вовлеченным в чужую жизнь, – на тебя полагаются, а потом, после долгих лет, на протяжении которых ты необходим, внезапно… – Энн резко остановилась, покачала головой и похлопала по последней вколотой булавке. – Прошу прощения, но я что-то заболталась. О чем ты меня спрашивала?
Ирен задумчиво наморщила лоб:
– Разве я что-нибудь спрашивала?
Энн отодвинула табурет и воткнула оставшиеся булавки в подушечку на своем бюро рядом с вазой, полной сухих, бесцветных цветов.
– Прости. Не знаю, откуда все это взялось. Я полагаю, что…
– Мне понравилась твоя история, – вмешалась Ирен. Теперь, вновь получив возможность шевелиться, она посмотрела на себя в туалетное зеркало Энн. Она не помещалась в нем целиком, но то, что видела, ей нравилось. Цепи, которые она носила на талии в течение многих лет, придавали ее фигуре некие очертания. Теперь те сделались совсем иными. Ирен не знала, нравится ли ей этот облик, но рассматривать себя было интересно. Она повернулась так, чтобы увидеть спину. – Кажется, у тебя милая семья.
– Спасибо. Но, гм, а как же ты?
– А что я?
– Ну, всякое такое – где ты родилась? Какие у тебя отношения с матерью? С тобой плохо обращались в школе? – Энн бросила на Ирен приятный, но отчего-то умоляющий взгляд. Ирен понятия не имела, что он значит, и этот факт, должно быть, отразился на ее лице, потому что Энн объяснила: – Я чувствую себя немного выставленной напоказ, дорогая. Не могла бы ты рассказать мне что-нибудь про себя, чтобы я не выглядела такой… – Энн замолчала, безнадежно подыскивая подходящее слово, и наконец сказала: – Дурой.
Внезапно Ирен подумала о тысяче вещей, в которых она никогда не сможет признаться. И не только потому, что это выдало бы ее и друзей как мошенников и пиратов, но и потому, что Ирен знала: ей будет очень трудно понравиться. Вся жизнь Энн состояла из форм и силуэтов. А у нее – сплошное насилие и воровство.
И все же, глядя на Энн, которая казалась такой уязвимой и смущенной, амазонка поняла, что должна что-то рассказать. Она порылась в памяти в поисках какого-нибудь счастливого момента.
– Помню, была одна кухня, где подавали суп любому, кто появлялся до того, как кастрюля опустеет. По-моему, это случалось каждый четверг, вечером. Я часто ходила туда, когда была маленькой девочкой, лет семи-восьми, примерно такого роста. – Ирен приложила руку к бедру. – Повар, который варил суп и раздавал его, отказался дать мне что-нибудь в первый раз, когда я пришла. Я была так голодна и зла, что чуть не ушла, но тут он сказал: «Суп! – она погрозила пальцем, повторяя запечатленную в памяти сцену, – суп слишком жидкий для растущего мальчика». Он сказал: «Растущему мальчику нужно набить желудок!» И дал мне огромный кусок кукурузного хлеба, больше моей ладони, и большую пивную кружку с молоком. Он стоял там и смотрел, как я съедаю все это, чтобы убедиться, что никто не попытается украсть угощение.
Энн улыбнулась, но в ее глазах блеснуло совсем другое чувство.
– Мы ведь жили очень по-разному, верно?
Ирен старалась не смотреть в пол, но тот так и притягивал взгляд.
– У меня нет своего дома. У меня никогда не было ни друзей, ни семьи. Ну разве что до недавнего времени. Все это… очень ново для меня. – Ирен говорила осторожно, словно ощупью пробиралась ночью по краю обрыва.
– Ты здесь, чтобы защитить Волету, не так ли? И не только в качестве гувернантки. Я думаю, ты больше похожа на телохранителя.
– Правда?
– Да. Я уверена, что у тебя это тоже очень хорошо получается. Я точно не хотела бы встать у тебя на пути. И я не думаю, что ты должна быть похожей на других гувернанток, чтобы заботиться о ком-то, особенно о такой девушке, как Волета. Половина гувернанток, которых я знаю, так озлоблены, что даже не обращают ни на что внимания. Их девочки, по сути, сами по себе. Как и многие из нас. И послушай, в любом случае это не мое дело. Я не осуждаю тебя и никому ничего не скажу. Я просто хотела сказать, что, по-моему, Волете будет гораздо лучше, если ты будешь рядом.
Ирен громко рассмеялась.
– Нет, правда. Она уважает тебя, как и я, независимо от того, что тебе пришлось сделать. Я уверена, что твоя работа сопровождается всевозможными трудностями и… сожалениями. – Энн снова поставила табурет рядом с Ирен, которая стояла, затаив дыхание, в платье, утыканном иголками.
Энн взобралась на табурет.
– Надо быть очень сильной, чтобы выдержать такое давление. Да, ты очень сильная и очень храбрая. – Она ухватилась за плечо Ирен и встала на цыпочки, поднявшись на уровень ее глаз. На лице Ирен застыла испуганная гримаса, а серые глаза округлились. – И к тому же довольно хорошенькая.
Энн наклонилась и поцеловала ее в плотно сжатые губы.
– Ну вот, – сказала Энн, вытирая свою помаду с губ Ирен. – Теперь все наши карты на столе.

Глава одиннадцатая

Нет ничего менее очаровательного, чем отвергнутая женщина. Я бы предпочел оказаться в ловушке в горящем доме, чем наедине с убитой горем девушкой.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Если бы у спеси был храм, он был бы похож на «Вивант».
Знаменитый мюзик-холл постоянно перестраивали и переделывали, отчего он был навечно заточен в клетку строительных лесов. Он нависал над площадью, словно болезненный патриарх: бледный, исхудалый и горделивый. Известняк, из которого состояли его костлявые шпили, стены и ступени, был мягок, как мел, и оставлял след на каждом, кто к нему прикасался. Белый отпечаток на куртке считался знаком отличия, особенно среди заурядных орд, отчаянно стремившихся к славе и влиянию. На протяжении своей истории «Вивант» становился свидетелем слияния судеб, планирования войн, возвышения и падения многих королей. Его сцена была зарезервирована только для самых лучших актеров на пике карьеры. Никто не вышел на пенсию в «Виванте», хотя там спели немало лебединых песен. Говорили, что с его высокой сцены старлетка может точно увидеть, как далеко ей придется падать.
Леди Ксения и ее гостья вместе с хорошо одетыми, надушенными и причесанными людьми пересекли площадь и медленно направились к священному залу. Все прижимались друг к другу, как пальцы в ботинке. С узкими утесами городских кварталов позади небо казалось обширнее, а воздух – насыщеннее.
Ксению переполняло чувство собственного достоинства – она привлекала к себе внимание, а еще – вокруг было столько людей и множество новинок моды! Она убедилась, что решение обрезать волосы было правильным, хотя отец расплакался, когда впервые увидел ее. Ее отец бывал таким сентиментальным! Ее дурашка-гостья тоже привлекала к себе много внимания, но, конечно же, ей это совсем не нравилось. Угрюмая маленькая иностранка заставила отца отослать портшезы, которые он нанял специально для этого случая. Леди Волета сказала, что это недостойно, когда тебя носят на спине другие люди. «Недостойно», – сказала девушка, которая жила с крысой в блузке и прыгала с крыши на крышу в ночной рубашке. Недостойно! Ксения была совершенно уверена, что нет ничего более достойного, чем ехать в портшезе, когда твои лодыжки – на уровне глаз остального мира. Куда бы она ни посмотрела, всюду были дамы, сидящие во взятых напрокат креслах, их платья колыхались, как флаги, их лица были совершенно спокойны, как будто они только что проснулись от превосходного сна.

– Почему ты не можешь хотя бы улыбнуться? – Ксения топнула ногой по булыжнику. – Это величайшая ночь в нашей жизни, а ты похожа на огромную надутую корову!
За минуту до этого Волета очень напряженно думала о том, что она скажет Марии, когда придет время. Казалось, не было никакого хорошего способа выразить то, что она должна сказать: «Я здесь, чтобы сделать еще одну попытку спасти тебя, так как наши последние усилия потерпели неудачу. Конечно, если ты хочешь, чтобы тебя спасли. А, так ты не знаешь? Ладно. Это потому, что ты хорошо проводишь время или потому, что герцог держит тебя на мушке? Кто же я такая? Просто девушка, которую твой муж спас из борделя. Но я уверена, что Том уже рассказал тебе обо всех своих ошибках и сомнительных друзьях…»
Потом Ксения обозвала ее надутой коровой, и Волета, обернувшись, увидела накрашенное лицо молодой леди, прижатой к ней вплотную. Первым побуждением Волеты было сказать что-нибудь язвительное, но она знала: нет никакой пользы в том, чтобы противостоять компаньонке, особенно сейчас. Ей нужно было, чтобы Ксения отвлекла принца на время, достаточное для того, чтобы она добралась до Марии. Волета не могла позволить себе быть мелочной. Настало время для самоконтроля!
Но прежде чем Волета успела ответить, их внимание привлек резкий крик, а затем громкий смех. Прямо перед ними молодая женщина в сером платье без бретелек начала кружиться и подниматься над толпой. На какое-то мгновение показалось, что ее затягивает неторопливый смерч, а потом над толпой возник пьедестал, на котором она стояла. Любопытная колонна была покрыта резьбой, как винт, и украшена красивыми завитушками-арабесками. Волета заметила табличку, прикрепленную к колонне. Ее глаза были достаточно остры, чтобы разобрать слова: «БЛУЖДАЮЩИЙ ОГОНЕК: Дар Сфинкса».
Колонна наконец перестала подниматься и чуть содрогнулась, от чего дама на ней издала еще один вопль – впрочем, на этот раз между приступами смеха. Никто не выглядел обеспокоенным из-за вывинтившегося монолита. Хотя, когда в его поверхности возник проем, все рванулись как безумные, желая забраться внутрь. После короткой борьбы дверь в колонну снова закрылась, и толпа разочарованно вздохнула в унисон.
– Что это за штука? – спросила Волета, когда колонна начала ввинчиваться обратно в землю, опуская молодую леди на руки сопровождающего и хороня того, кто был внутри.
– Это «Блуждающий огонек». Некоторые люди называют его Шкатулкой желаний, – сказала Энн из-за спины Волеты. – Это старое развлечение. – Гувернантка, которая была не выше Волеты, не стеснялась расчищать себе место. Она ткнула локтем пьяного денди, который подошел слишком близко, и продолжила. – Они попадаются по всему городу. То и дело выскакивают наугад.
– Они кое-что показывают, – добавила Ксения. – Некоторые люди говорят, что видят приятные вещи. Свое будущее, мечты или умерших близких. Но они мне не нравятся. Я думаю, что они отвратительны. Как-то раз я зашла туда и увидела морщинистую старую ведьму. Она показала мне язык. Я испугалась, что она попытается меня лизнуть. Я заорала во всю глотку. Целую неделю не могла заснуть. Не знаю, почему они так нравятся людям. Хотя тебе стоит попробовать. Ты, наверное, скорее поцелуешь ведьму, чем принца.
Волета хотела побольше узнать о Шкатулке желаний Сфинкса и, возможно, заглянуть туда самой, но сейчас не было времени. Ей следовало подготовить Ксению к ее роли в вечернем представлении.
– Мне очень жаль, Ксения. Я знаю, что была в плохом настроении. – Волета изо всех сил старалась казаться раскаявшейся. – По правде говоря, я просто нервничаю. Принц такой красивый и образованный. Я ничего не могу поделать, но чувствую, что меня немного превзошли. Что такая девушка, как я, будет делать наедине с принцем?
Волета тайком оглянулась на Ирен, которая шла по пятам. Поймав ее взгляд, «гувернантка» попыталась изобразить ободряющую улыбку, но Волета заметила, что подруга очень напряжена. Ирен была начеку. «Хорошо», – подумала девушка.
– Я не думаю, что готова к такому большому роману, – заключила она с тяжелым вздохом.
Ксения лучезарно улыбнулась ей:
– О, это не совсем твоя вина, что ты не готова. – Они добрались до первой из многочисленных лестниц, ведущих в холл. Ксения приподняла юбку и, начав подниматься, перешла на крик. – У тебя просто недостаточно опыта в приличном обществе. Я хочу сказать, тебя в значительной степени воспитали воздухоплаватели и грязючники, не так ли? Все эти путешествия! И все мы знаем, почему девушки путешествуют. Потому что семьи терпеть их не могут. Но из иностранцев получаются ужасные няньки. Просто чудо, что ты умеешь правильно держать ложку, честно говоря. Я готовилась выйти замуж за принца всю свою жизнь и только сегодня чувствую себя по-настоящему в нужной кондиции. – Ксения, которая только что лучезарно улыбалась, вдруг нахмурилась. – Это действительно твои лучшие украшения?
Волета не надела ни сережек, ни браслетов – только ожерелье Сфинкса. Скромный кулон в виде луны висел над вырезом простого черного платья. Ксения нацепила все свои лучшие драгоценности; она блестела, как варенье на бутерброде. Ее платье с глубоким вырезом было сшито из серебристого батиста. Преодолев последнюю ступеньку к «Виванту», со всех сторон теснимая толпой с билетами в руках, Ксения остановилась, обернулась, вскинула руки и радостно закричала:
– Ваша будущая принцесса прибыла!
Мелкое дворянство внизу на мгновение оторвало взгляд от ступенек, покосилось на нее с легким раздражением, а затем продолжило подниматься.
Энн слегка подтолкнула свою подопечную, и они вошли.
Когда Волета была совсем юной – во времена на самой границе воспоминаний, – отец взял их всех с собой в путешествие к морю. Она помнила только обрывки того дня: бегущего красного краба, сине-зеленую волну и замок, который они построили, роняя с кончиков пальцев смесь воды и песка, создавая горки, которые вырастали в шпили, а те – в подобие базальтовых столбов.
Вестибюль «Виванта» выглядел так, словно просочился сквозь пальцы великана. Несомненно, он получился причудливым и грациозным, но Волета теперь не удивлялась, почему фасад мюзик-холла целиком закрыт лесами. Это была хрупкая элегантность.
К ним подошел капельдинер, поклонился и попросил билеты, которые Энн тут же предъявила. Увидев, что они направляются к ложе принца, капельдинер отвесил второй, более глубокий поклон и начал расчищать путь к лестнице в мезонин. Ксения заважничала от такого особого обращения, но не смогла удержаться, чтобы не потереться плечом о меловую колонну, как кошка о ногу.
Пройдя несколько поворотов по винтовой лестнице, привратник отодвинул черный бархатный занавес на входе в ложу принца. Ксения чуть не сбила Волету с ног в стремлении быть первой.
Тусклая ложа больше походила на логово джентльмена, чем на театральный балкон. На полу лежали темные ковры; стояло несколько потертых диванчиков и небольшой бар в дальнем конце комнаты. Стены украшала экзотическая стая чучел птиц. Волета подумала, что этот мрачный декор – зловещий выбор для человека, которому поручили изучать великолепных созданий.
Принц Франциск Ле Мезурье и Реджи Уайкот, эрл Энбридж, тяжело облокотились на стойку бара из красного дерева, держа в руках бокалы с джином. Их черные смокинги были относительно строгими – признак меняющейся моды. Позади висела огромная сипуха с распростертыми крыльями, словно благословляя юношей. Увидев дам и их гувернанток, Франциск и Реджи выпрямились и принялись теребить свои манжеты и приглаживать волосы, как пара провинившихся детей. Они не были пьяны. Они готовились к вечеру. В худшем случае их можно было обвинить в том, что они слишком хорошо подготовлены.
Приветствия оказались немного неловкими из-за настойчивого желания Ксении говорить от имени леди Контумакс и принца Ле Мезурье, а также от себя самой. Она едва успевала переводить дыхание, выбирая из трех ролей, стоило Франциску или Волете открыть рот.
– Мой отец шлет вам свои самые теплые пожелания, ваше высочество, и я уверена, что вы хотите их вернуть, а также мы должны выразить нашу вечную благодарность за эту честь, особенно леди Волета, которая весь день была в полной растерянности, беспокоясь о том, что сказать и сделать, но я сообщила ей, что ваше высочество известны своей любезностью, а также ей посчастливилось иметь меня рядом как образец поведения леди в обществе принца.
Только Реджи остался в стороне и неловко топтался рядом с троицей, ухмыляясь, как запыхавшаяся собака, без всякой видимой причины.
Пока Ксения болтала, принц Франциск переводил взгляд с Волеты на Ирен и обратно. Волета видела, что он нервничает из-за Ирен, хотя и старается изо всех сил казаться невозмутимым.
А Ксения тем временем все еще говорила:
– …но это же так необычно, ваше высочество! О, посмотрите на эту прелесть. Может быть, это утка? Я знаю только уток. Мне они все кажутся утками. Придет ли кто-нибудь еще, или вы будете в моем полном распоряжении?
– Кто-нибудь еще? – Наконец-то принц улыбнулся ей. – Знаю, что некоторые бедняги вынуждены прибегать к найму сплетников, но я всегда находил эту практику жалкой. Разве не для этого существуют друзья – чтобы быть свидетелями чьего-то триумфа? Вот почему я так рад, что вы с Реджи смогли присоединиться к леди Волете и ко мне сегодня вечером.
Принц Франциск, казалось, не заметил, как вытянулось лицо Ксении.
– О, что за вид! – сказала Волета, надеясь отвлечься от уныния компаньонки.
Она махнула рукой в сторону похожего на пещеру театра за перилами. Белые проходы, темная оркестровая яма и черная сцена казались очень далекими. Их ложа была такой же уединенной, как гнездо на скале.
– Что бы вы хотели выпить, леди Волета? – спросил принц Франциск.
– А у вас есть ром?
– Ром? – Принц рассмеялся. – Вы действительно полны сюрпризов. Такая леди – и опрокидывает ром!
– Так у вас его нет?
– Конечно есть! Я люблю ром.
– Я тоже люблю ром! – заявила Ксения.
– Ну что ж. Всем ром. Как будете пить свой?
– Из кружки, – сказала Волета, к вящему изумлению принца.
Он пообещал использовать эту шутку в будущем и, демонстрируя великое смирение, пошел сам разливать напитки.
Пока они ждали его возвращения, Реджи изо всех сил старался поразить Ксению остроумием. Он отметил интересный стиль ее стрижки, сказав, что та напоминает ему о младенце. Это сравнение Ксении совсем не понравилось, и Реджи выпалил целую серию уточнений извиняющимся тоном: ее прическа великолепна, прекрасна, красива, она точно золотой одуванчик! Он откинул челку собственных редких волос со лба, его щеки пылали от смущения.
Принц Франциск вернулся с подносом в руках.
– Не дуй так сильно на угли, Редж, – сказал он, раздавая напитки. – Потушишь пламя.
– Я уже вся горю, ваше высочество! – воскликнула Ксения. – Почувствуйте, как полыхает мое сердце! – Она схватила руку принца, все еще холодную ото льда, и прижала к своей груди. – Ощутите, как оно колотится!
– Без запинок, – сказал Реджи с несчастным видом.
Шум в зале изменился, и они подошли к перилам балкона, чтобы взглянуть на сцену внизу. Они собрались у перил, хотя бокалы в руках не давали присоединиться к аплодисментам. Принц вполне был доволен тем, что за него хлопали другие.
Сирена прорвалась сквозь занавес и, наклонившись, пробежала по сцене. Она неуклюже упала на черную скамью возле рояля – рухнула, тяжело дыша, как человек, выброшенный на берег кораблекрушением. Ее длинное синее платье запуталось у ног. Темно-рыжие волосы растрепались, а щеки под румянами казались бледными.
На мгновение воцарилась жуткая тишина, пока все пытались решить, было ли это частью представления.
Затем Сирена глубоко вздохнула, и оркестр громыхнул из ямы. Она взяла первые аккорды еще до того, как села прямо. Буйный рев из лож, бельэтажа и партера на мгновение заглушил музыку, затем оркестр дал отпор, и Сирена запела.
Воздух наполнился отголосками струнных, труб и литавр, рождая густой туман звуков. Голос Марии рассек его, как солнечное копье. Она пела с беспомощным отчаянием. От ее тембра по шее и спине Волеты забегали мурашки.
Странно было смотреть сверху вниз на цель столь немыслимых усилий. Вот оно, чудо Сенлина. Его надежда. Его бывшая жена. Волета вцепилась в перила балкона до побелевших костяшек.
Она понятия не имела, как долго слушала игру Марии, и встрепенулась, лишь когда принц заговорил так близко к ее уху, что она почувствовала его дыхание.
– Нравится?
– Очень. – Волета заставила себя улыбнуться ему, хотя ее взгляд снова метнулся к сцене. – Я никогда не слышала ничего подобного. Я не могу дождаться встречи с ней.
– Тогда у меня есть кое-что для вас. – Нечто в его голосе заставило Волету обернуться, и она увидела, что он держит деревянную дощечку, старую и потрепанную, с вырезанным на ней словом «Вивант». – Пропуск за кулисы. У меня только один – они очень желанны, – но я одолжу его вам.
Взяв жетон, Волета подумала, что это какой-то трюк. Скорее всего, принц пытался произвести на нее впечатление и заставить почувствовать себя обязанной ему. Хотя какое это имело значение? Волета прикинула в уме: она может пойти в гримерку Сирены, встретиться с Марией, рассказать о цели своего визита, вернуться в ложу принца, притвориться больной, пропустить вечеринку и забрать Писклю. Они с Ирен вернутся на корабль еще до полуночи. Если Мария захочет пойти с ними, они найдут способ выкрасть ее из мансарды герцога или дворца, или где бы они там ни жили. Мария могла бы вылезти в окно, соскользнуть по водосточной трубе – и вуаля! Они могли бы накинуть ей на голову шарф и благополучно вернуться на борт «Авангарда», прежде чем кто-нибудь что-то сообразит. Волета не бредила. Она знала, что план местами туманный, и вся идея – дерзкая, но времени на обдумывание не было. Она улыбнулась принцу:
– Благодарю, ваше высочество.
Франциск в ответ коварно ухмыльнулся:
– Вы можете поймать ее во время антракта, если хотите. Обычно она все это время проводит в гримерке. Но тогда придется отправиться вниз совсем скоро. И даже немного побегать. Я позову капельдинера, чтобы он проводил вас.
Принц извинился и вышел. Реджи отправился «освежить бокал», оставив Волету наедине с Ксенией, которая, казалось, вот-вот закричит от отвращения. Волета поспешила успокоить ее достаточно тихим голосом, чтобы Реджи ничего не услышал:
– Ксен, это просто замечательно. Когда я уйду с дороги, принц, естественно, обратит на тебя внимание. Ты обведешь его вокруг пальца еще до того, как я вернусь. С этого момента ты будешь получать специальные пропуска.
Лицо Ксении мгновенно просветлело. Она взяла Волету за руку и уткнулась в нее носом, как ребенок.
– Ты сказала, что мы не подруги, но я знала – ты меня обожаешь!

Ирен и Энн неподвижно сидели на мягком диванчике под крыльями филина, прибитого к стене. Они смотрели, как молодые люди, облокотившись на перила, что-то бормочут под музыку. Сцена казалась весьма безобидной.
Потом принц ушел, Волета обняла сияющую Ксению, после чего подошла к ним. Девушка показала Ирен деревянную пластинку и объяснила, что это такое.
– Ладно, пошли, – сразу же сказала Ирен, поднимаясь.
Волета мягко усадила свою громадную подругу обратно.
– Нет, нет, нет. Жетон только для одного. Кроме того, здесь будет Франциск. Я думаю, тебе следует приглядывать за ним.
Ирен заворчала, но уступила. Если им придется разделиться, то лучше сделать это здесь, а не на шумной вечеринке, и она действительно не хотела выпускать принца из виду. Пришел капельдинер, безобидный на вид коротышка, и Волета ушла вместе с ним.
Но стоило ей уйти, как у Ирен разыгралось воображение. Так много всего может пойти кувырком. Мария могла решить, что Волета шарлатанка, и позвать констебля, или портового охранника, или, что еще хуже, мужа. А вдруг принц нанял головореза, чтобы тот устроил засаду на Волету, как только она выйдет из комнаты? Где именно вход за кулисы? Как Ирен найдет ее, если Волета попадет в беду? А как она узнает, если это случится?
Раздражение Ирен переросло в гнев, который, не имея лучшей цели, сосредоточился на ее униформе. Она чувствовала каждую пуговицу, каждый шов, каждую кромку кружева, похожую на пилу.
– Я не кукла! – рявкнула Ирен. – Не кукла! Почему ты все время пытаешься меня принарядить?
Энн подскочила на стуле от неожиданной вспышки гнева. Маленькая гувернантка выглядела ужасно обиженной.
– Ирен! Дорогая, я никогда не думал о тебе как о…
– Я вовсе не красавица! – сказала Ирен, хлопнув себя по груди. – Я лучше этого.
– Мне так жаль! Я вовсе не хотела тебя оскорбить. Это последнее, что я хотела бы сделать. По-моему, ты просто чудо, – сказала Энн, в отчаянии ломая руки. – Я лишь пыталась помочь тебе… приспособиться, но не потому, что у тебя есть какие-то недостатки, а потому что… Ну, честно говоря, приспособление сослужило мне хорошую службу. Нет никакого преимущества в том, чтобы выделяться – по крайней мере, для таких людей, как ты и я. Потому я и научилась быть мягкой, кроткой и терпеливой; я научилась держать язык за зубами, носить форму и играть свою роль. И в награду мне позволено жить. Не на улице. Не с родителями или с мужем, который мне не нужен. Но самой по себе, так, как я хочу. И все, что от меня требуется, – это… выглядеть соответственно. – Последнее слово прозвучало как признание, которого она сама от себя не ожидала.
После чего она ушла в себя.
За перилами прекратилась музыка. Аплодисменты грянули, словно гром, превратившись в оглушительный грохот, а затем – в медленный рокот, который сменился тишиной. В партере богатая публика встала, как по команде, втиснувшись в проходы, и поспешила в вестибюль, где вино лилось рекой, а остроумцы обменивались колкостями. Некоторые считали антракт главным развлечением вечера и с нетерпением его ждали.
Капельдинер просунул голову в занавешенный проем. Обе гувернантки наблюдали, как принц Франциск потряс бокалом перед эрлом, словно говоря: «Пойди посмотри, чего хочет этот мерзавец».
Реджи неохотно прервал безуспешную попытку произвести впечатление на леди Ксению забавной байкой о том, как он одним выстрелом убил трех птиц. Эрл одернул жилет, постарался придать лицу более серьезное выражение и пошел посмотреть, что нужно прислужнику.
Капельдинер, светловолосый, как метла, и такой же худой, заговорил с Реджи, опустив голову, словно в смущении. Ирен не расслышала ни слова, но заметила, что выражение лица Реджи становится все более мрачным. Через мгновение эрл вытащил из кармана несколько монет и отдал их капельдинеру, который с облегчением исчез.
Реджи повернулся к ним лицом. Увидев его взгляд, Ирен сразу поняла: что-то случилось. Она вскочила так стремительно, что диван чуть не опрокинулся. Энн пришлось ухватиться за раскачивающуюся скамью, чтобы не упасть.
Реджи поднял руки, когда Ирен бросилась на него, и закричал:
– Она в порядке, она в полном порядке! Она всего лишь упала в обморок!
Ирен остановилась, едва не задев его бархатные туфли. Руки Реджи дрожали.
– Прыгающая Леди? Упала в обморок? – спросил принц, хотя и без особого беспокойства. – Полагаю, это следует списать либо на возбуждение, либо на ром. – Он обвил рукой талию Ксении, которая выглядела так, словно только что выиграла приз. – Ради бога, Реджи, опусти руки. Она же нянька, а не бык!
Реджи опустил руки, шумно сглотнул и сказал:
– Они положили леди в охладитель для мехов. Подумали, что прохладный воздух приведет ее в чувство.
– Отведи меня к ней, – сказала Ирен, направляясь к двери.
Принц Франциск тряхнул обнажившимся льдом в бокале и крепче прижал леди Ксению к своему бедру.
– Да, будь добр, Реджи.
Реджи выпрямился, как доблестный рыцарь, получивший благородное поручение. Он поклонился Ксении и подошел к ней с безупречной улыбкой:
– Простите меня, миледи, но долг зовет. Я сейчас же вернусь. В этом можете не…
– Сейчас же! – прогремела Ирен из коридора, и доблестный рыцарь взвизгнул.

Глава двенадцатая

К славе ведут две дороги: начало одной – удача, другой – глупость.
Джумет. Чашу ветра я изопью

Волета последовала за молодым капельдинером, который уже дважды повторил, что для него большая честь сопровождать Прыгающую Леди за кулисы. Он споткнулся о ступеньку, стараясь держать ее в поле зрения, как будто она была птичкой колибри, способной растаять в воздухе. Он осыпал ее похвалами: она была намного красивее, чем гравюра в «Грезе», и грациозна, и храбра, и уникальна, и неудивительно, что она привлекла внимание принца. И каким же ничтожеством он должен казаться ей, будучи всего лишь капельдинером без всякой надежды возвыситься.
Когда музыка смолкла и публика высыпала из зала, капельдинер расчистил ей дорогу, крича: «Направо, направо! Дайте дорогу Прыгающей Леди!» Они спустились в бельэтаж, затем в вестибюль и обошли его по кругу, пока коридоры не сузились и толпа не начала рассеиваться. Великолепные гобелены на стенах уступили место мрачным табличкам с надписями: «Соблюдайте тишину», «Только для уполномоченных лиц» и «Шпионов выдворим вон».
Наконец они добрались до плохо освещенного и грязного тупика. Мужчина, похожий на баррикаду, сидел на табурете и читал газету; и то и другое казалось слишком маленьким для него. На рукаве у него были нашивки сержанта, а в ушах – ватные тампоны. Увидев их, он сложил газету вчетверо и с недовольным видом поднялся на ноги.
Капельдинер остановился недалеко от охранника:
– Здесь я должен вас покинуть, миледи. Это была большая честь для меня.
Волета оборвала его, махнув рукой.
– Могу я дать один совет? – Капельдинер выглядел невероятно польщенным. Его грудь раздулась, как у голубя. Взгляд Волеты стал острым. – Найди порт. Присоединяйся к команде. Уплывай и никогда больше не оглядывайся назад.
Восторг растаял на лице капельдинера.
Волета протянула деревянную пластинку неулыбчивому сержанту. Он тщательно осмотрел пропуск, прежде чем вернуть. Затем, не произнеся ни слова, открыл изумрудную дверь, ведущую за кулисы «Виванта».

Волету удивило, насколько все показалось знакомым. В зале, выкрашенном в черный, господствовала путаница веревок и подпорок, сквозь которую протискивались люди. Музыканты, раскрасневшиеся и вспотевшие после первой половины вечерней программы, сидели в обнимку с инструментами и держались особняком. Она прошла мимо группы скрипачей, стайки виолончелистов и стада трубачей, опорожнявших сливные клапаны на пол. Все они были слишком заняты, чтобы заметить ее. Внезапное ощущение анонимности было чудесным. Она спросила флейтистов, где гримерная Сирены. Они закатили глаза при упоминании имени звезды, но сказали, куда свернуть. Потом надо было искать дверь, отмеченную блестящей звездой.
Продираясь сквозь толпу, орудуя коленями и локтями, Волета вскоре обнаружила, что стоит перед дверью, украшенной этим серебряным, сверкающим знаком.
Она разгладила платье, глубоко вздохнула и постучала.
Дверь распахнулась, и из нее выскочила Сирена – радостная и словно бы вздохнувшая с облегчением. Волета от удивления вскрикнула, и возбуждение Марии рассеялось. Ее лицо вытянулось. Очевидно, она кого-то ждала и вовсе не стриженую незнакомку.
Мария оставила дверь распахнутой и, не сказав ни слова, вернулась на скамеечку у туалетного столика.
Огромное зеркало окаймляли лампы. Угол наклона ламп позволял сидящему за туалетным столиком быть самым ярким объектом в захламленной комнате. Мария сияла, как полная луна. На углу ее столика стояла ваза со страусовыми перьями. Среди множества горшочков с пудрой, щеток и гребней высился безголовый бюст, погребенный под нитками бус. Вдоль стен комнаты громоздились вешалки, чьи «рога» ломились от мантий, шалей и накидок. На стене за линией вешалок висели портреты в рамах – звезды минувших лет. Эти ухмыляющиеся идолы, казалось, осуждающе уставились на Волету.
Лицо Марии было напудрено до мертвенной бледности. От темного макияжа ее глаза казались больше и ярче. Медного цвета ленты вплетались в темно-рыжие волосы, растрепанные после выступления. Мария взглянула на себя в зеркало, заметила лохматость, но не стала поправлять. Она повернулась на скамейке лицом к Волете, ее осанка была безупречной, а взгляд – прямым.
– Вы та самая Прыгающая Леди, не так ли?
– Мне не нравится это имя, – сказала Волета.
– Нет, конечно же нет. Мне тоже не понравилось имя, которое мне дали, – сказала Мария, глядя на молодую женщину с нескрываемым любопытством. – Ты не очень-то похожа на гравюру в газете. Впрочем, я тоже. Их сделал один и тот же человек. Стипл, Стампл, Стимпл, что-то в этом роде. Он бездарь или абсолютный халтурщик, я точно не знаю. Он приделывает нам всем одно и то же лицо. Меняет прическу, делает бюст чуть больше, чуть меньше. Лица всегда одинаковые.
– Газеты как таковые мне тоже не нравятся.
– Тогда у тебя есть хоть какая-то надежда. – Мария повернулась на скамейке лицом к огромному зеркалу. Она стерла с губ помаду и снова принялась ее наносить. – Ты прибыла сюда на том огромном корабле в порту, о котором все говорят, на лодке Сфинкса. – Это был не вопрос.
– Верно.
– Стоит отдать тебе должное: ты изначально очень хорошо проявила себя. Уверена, у тебя все получится. Тут любят эффектные появления.
– Я здесь вовсе не для этого. На самом деле я с нетерпением жду отъезда. Я думаю, что все это… – Волета указала на скопище накидок на вешалках и самодовольных улыбающихся звезд в золоченых рамах, – немного глупо. Ты прекрасно поешь и играешь, но это место, эти люди – они ужасны.
Мария отложила губную помаду и посмотрела на отражение Волеты.
– Ты еще слишком молода, чтобы так разочаровываться. Зачем приходить сюда, если ты настолько выше всего этого?
– Я пришла за тобой.
– За мной?
– Да, – сказала Волета и потянулась, чтобы закрыть дверь. – Я пришла, чтобы спасти тебя.
Мария снова повернулась к Волете с отвисшей челюстью. Фыркнула, рассмеялась:
– Спасти меня? От кого же?
– От герцога. Меня прислал Сенлин.
Мария захлопнула рот, клацнув зубами.
– Окажись это правдой, ты бы знала, что я уже дала ему ответ. Я не могу уйти. Я не уйду.
– О, кое-кто не хотел, чтобы я приходила. Они сказали, что ты уже приняла решение, и…
– Они были правы. Тебе стоило прислушаться. Что ты можешь сказать такого, чего уже не сказал он? И если он не смог убедить меня, почему же ты надеешься преуспеть?
– И что же он сказал?
– Он был очень… откровенен. – Мария принялась рыться в беспорядке перед собой. Она рассеянно перебирала кисточки и пудреницы. Надела браслет, сняла его и снова надела. – Он рассказал мне обо всех своих отчаянных поступках и о том, как ему за них стыдно. Я простила его и попросила оставить меня в покое.
– Он сказал, что спас мою жизнь и жизнь моего брата? Потому что так оно и было. Не раз. Он совершил много ошибок, но и одержал несколько побед. У него есть…
Руки Марии тяжело опустились на туалетный столик.
– Я очень рада, что у него есть такие преданные друзья. Честное слово. Это очень вдохновляет. И я не виню его за то, что он сделал. Я не чувствую себя выше его, или тебя, или кого-либо еще. Мы все делали отчаянные вещи, чтобы выжить. Но я скажу тебе то же самое, что и ему: я не брошу свою жизнь.
– Но почему? – парировала Волета, скрестив руки на груди.
Мария не смогла полностью скрыть своего потрясения, а может, не хотела и пытаться. Она покачала головой, моргнула:
– Это действительно не твое дело, юная леди.
– Послушай, я понимаю, что ты меня не знаешь, но я провела последние шесть месяцев, питаясь овсянкой, спасаясь от смерти и разыскивая тебя. Ты говоришь, что Сенлин смирился с твоим ответом. Ну так помоги мне смириться! Почему ты не хочешь уйти? Эти люди ужасны. Это ужасное место! А твой муж…
– Не читай мне нотации о моей жизни! – рявкнула Мария и стукнула по туалетному столику с такой силой, что ее гребень подпрыгнул. – Я знаю, на что она похожа!
Поняв, что гнев делу не поможет, Волета глубоко вздохнула и заговорила снова, сдержаннее:
– У меня никогда не было такой гримерной, как эта, и такой великолепной публики, как у тебя. Но не так давно был человек, который нависал надо мной и моей жизнью. Его звали Родион. Он руководил заведением… борделем, где я жила и работала и который я не могла покинуть. Он отчитывал меня. Он мучил меня. Он доминировал надо мной. Он заставлял меня танцевать ради ужина и каждый день говорил, как мне повезло, что я попалась в его ловушку, была привязана к его сцене, была у него под каблуком. Потому что единственным, что стояло между мной и самой невыразимой судьбой, был он. Он был дьяволом, сдерживающим тьму. – Волета почувствовала, что ее голос задрожал. Она прочистила горло и сказала более отчетливо: – Я потеряла всякую надежду на спасение. А потом Сенлин…
– Мне очень жаль! – сказала Мария так громко и твердо, что это прозвучало скорее упреком, чем извинением. – Мне очень жаль, что твоя жизнь была такой ужасной. Но, пожалуйста, не путай свои страдания с моими. Я люблю мужа. Он разумный человек, энергичный деловой партнер и прекрасный о… у меня нет никакого желания возвращаться к той скудной, глупой жизни, которую я вела раньше! – Говоря это, она снимала драгоценности – кольцо, серьгу, браслет и колье, – как будто эти блестяшки были источником ее несчастья. – А теперь прошу меня извинить, мне нужно закончить представление.
Избавившись от драгоценностей, Мария с трудом поднялась и оттеснила Волету к двери.
– Я знаю, что это пугает, но, поверь мне, становится легче, когда ты оказываешься далеко от всего этого, далеко от него. Поверь! Ты должна мне поверить! – взмолилась Волета в отчаянном порыве и продолжила умолять, даже отступая.
Ничего не ответив, Мария открыла дверь, готовясь вытолкнуть незваную гостью в коридор. И она, и Волета изумились, увидев перед собой краснощекую служанку с запеленатым младенцем на руках.
– Мне очень жаль, миледи, – тут же заговорила горничная. – Я знаю, что ужасно опоздала, но герцог нас сильно задержал. Он сказал, что мне не следует утруждать себя визитом, но я знала, что вы захотите увидеть ее хотя бы на мгновение. – Горничная передала завозившегося младенца на руки Марии. – Она долго спала и хорошо поела.
Лицо Марии излучало любовь, которая на мгновение заслонила собой весь остальной мир. Она поцеловала девочку и уткнулась в нее носом.
– Все хорошо. Я знаю, какой он. Спасибо тебе, Молли.
Волета в изумлении уставилась на ребенка:
– А это еще кто? Погоди, это же…
– Тише, – сказала Мария. Она снова поцеловала девочку и вернула в объятия служанки. – Отвези Оливет домой, пожалуйста. Я надеюсь, что не опоздаю, но не задерживайтесь с отходом ко сну из-за меня.
– Да, миледи, – ответила Молли, снова заворачивая ребенка в коридоре.
Мария захлопнула дверь, не выпуская Волету из комнаты. Выражение ее лица совершенно переменилось. Прежняя уверенность и строгость рухнули. Она вцепилась в руку Волеты, глядя напряженно и испуганно:
– Ты не должна говорить об этом.
– Как же ты держала это в секрете?
– Ты даже не представляешь, на что он способен.
– Кто? Герцог? Погоди, а Сенлин знает? Это его ребенок?
Мария не ответила, но ей и не нужно было отвечать. Правда была запечатлена на ее лице.
– Поклянись, что никогда ему не скажешь.
– Почему я должна скрывать это от…
– Потому что это единственное, что держит нас в безопасности.
– От герцога?
– Конечно от герцога! Он согласился растить Оливет как свою дочь, пока я буду петь, улыбаться и… не подарю ему сына. Как только я подарю ему сына, он официально и публично усыновит мою дочь. Он скажет, что она сирота, но я смогу быть с ней. – Мария отвела взгляд. – Врачи сказали, что мы должны подождать три месяца, прежде чем пытаться завести еще одного ребенка. Срок уже почти истек.
– Это еще одна причина для побега! Ты должна пойти со мной. Мария, мы сможем защитить тебя от герцога. Мои друзья очень…
– Нет, нет, ничего не получится. Он невероятно богат. Он может созывать флоты и армии. У него повсюду союзники. Даже если мне удастся ускользнуть, он не остановится, пока не выследит меня и не притащит сюда. Он убьет Оливет. Он убьет меня. Он ревнивый, безжалостный человек.
От резкого стука в дверь обе вздрогнули. Кто-то крикнул через дверь:
– Две минуты!
– Пожалуйста, пожалуйста, умоляю ради моего ребенка, ради его ребенка, не говори Тому. Пожалуйста. Просто оставь нас в покое.
Мария подобрала шлейф платья и открыла дверь гримерки. В холле царил настоящий переполох. Прежде чем шагнуть в поток тел, Мария поколебалась, но все же сказала:
– Уходи, пока они не решили, что хотят тебя оставить. Как только решат… будет слишком поздно.
А потом она исчезла.
Волета стояла в гримерной Сирены, ошеломленная и потерянная. В коридоре толпа, устремившаяся к сцене, сделалась плотнее, а затем начала редеть. Мимо пронесся запоздалый скрипач, засунув руку в рукав развевающегося смокинга. Потом все исчезли, и она осталась одна.
Она почувствовала боль в ладони, и, разжав ее, обнаружила, что сжимала деревянный пропуск за кулисы так сильно, что кожа побелела.
– О, забавно, – сказала она, вспомнив, кто дал ей этот знак.
Она подняла взгляд и увидела, что принц Франциск загородил собой открытую дверь. Уродливая ухмылка искривила его красивый рот; глаза под нахмуренными бровями казались черными.
– Действительно забавно, – сказал он.
– О. Привет. Пришли проводить меня обратно, милорд? – сказала Волета, а по затылку пробежали мурашки от страха. Принц захлопнул дверь прежде, чем она успела остановить его. – Или пытаетесь пустить слухи?
– Ты когда-нибудь страдала от любви? – сказал принц, проводя рукой по нарядам, висевшим на вешалках. Ей не хватало места, чтобы обогнуть его и добраться до двери. Может, если заманить его немного дальше… – Когда-то в юности я знал молодую леди по имени Корделия Танталус. – Он произнес это имя так, словно речь шла об экзотической пряности. – Я влюбился в нее по уши. Тосковал по ней долгие годы. Ее родители были друзьями моих родителей, так что мы росли в компании друг друга. Она была красива, умна и сообразительна. Она называла меня своим доверенным лицом. Она сидела у меня на коленях, как будто я был ее любимым креслом, и рассказывала мне о своих увлечениях другими мужчинами. – Принц поднял шелковый рукав висевшей блузы и прижал к щеке. Сквозь стены гримерной проникали грохот и трели оркестра. Представление продолжалось. Звезды в рамах задребезжали на стенах, словно от волнения. Волета сделала еще шаг назад. – Она заставила меня называть ее Кори, как будто была моей сестрой. Она мастерски издевалась надо мной, переходя от холодной привязанности к теплому флирту и обратно. Она могла сказать, что любит меня, но я знал, что это означает прямо противоположное.
Делая вид, что внимательно слушает, Волета медленно отодвинулась в сторону в надежде получше нацелиться на дверь. Она должна была это предугадать. В стремлении увидеть Марию она неправильно истолковала ловушку. Она чувствовала себя полной дурой из-за того, что позволила загнать себя в угол. Она могла бы позвать на помощь, но никто не услышит ее из-за закрытой двери, под грохот оркестра.
Принц Франциск рванулся к ней, и Волета отскочила назад, задев туалетный столик.
– И все же я надеялся, терпел и страдал, веря, что однажды она проснется и поймет, что предполагаемый брат больше всего на свете хочет быть ее любовником. – Он протянул руку через плечо Волеты и вытащил из вазы перо. – Так продолжалось много лет: мне не хватало мужества быть откровенным, она не могла полюбить меня из чувства приличия.
И вот однажды, вскоре после моего семнадцатого дня рождения, я обнаружил, что стою на бушприте воздушного корабля отца, сжимая шарф, который стащил с ее шеи, пока она спала. – Он пером погладил себя под подбородком. – Я чувствовал себя таким никчемным негодяем! У меня не было права появляться на свет. Моя голова была полна саморазрушительных мыслей. Если я не могу обладать ею, то отдам себя пустоте! Затем, пока я представлял себе, какой кратер оставлю в земле, налетел порыв ветра и вырвал из рук ее шарф. – Принц помахал страусиным пером, а затем коснулся пушистым концом кончика носа Волеты. – Ветер не спрашивал, может ли он это сделать. Не сказал «пожалуйста» или «спасибо». Ветер просто пришел и забрал, что хотел.
– Мы пропустим представление, милорд, – сказала Волета.
Он сделал вид, что не слышит.
– Ветер не надеется, не завидует и не злится. Он прозрачен. Он такой, какой есть. – Он протянул руку и погладил ее по голове над ухом, прижимаясь к ней всем телом. – Я ветер, Волета, а ты – мой экзотический маленький шарф. И я унесу тебя, куда мне заблагорассудится.
Она пристально посмотрела на него непоколебимым взглядом:
– Франциск, я выдувала из своей задницы ветры покрепче.
А потом вмазала коленом с такой силой, что у принца перехватило дыхание.
Он согнулся пополам, опустив голову и хрипя от боли. Она схватила со стола пудреницу и разбила о его затылок. Шлейф талька взметнулся вверх, когда принц схватился за голову и отшатнулся назад. Облако пудры пронеслось по полу и поднялось вдоль стен, скрывая вешалки и ревнивые взгляды мертвых звезд. Когда они оба закашлялись, вдалеке послышался приглушенный стук литавр.
Бледная, как статуя, Волета вскочила на туалетный столик и ударила ногой побелевшего принца. Она задела его ухо, и от удара над головой Франциска поднялось облачко талька. Оглушенный ударом, он все же оказался достаточно быстр, чтобы поймать ее за ногу. Он крутанул ее так, что она упала лицом вниз на стол. Волета рухнула среди баночек и щеток с криком отчаяния и боли. Он схватил ее за подол платья и потянул, пытаясь стащить с возвышения на пол. Она ударила его свободной ногой, попав каблуком в живот.
Принц попятился среди плащей, взметнув густое облако пудры.
Волета вытерла испачканное мукой лицо; из глаз текли ручьи слез.
Она швырнула в туман керамическую баночку с румянами и услышала, как та бесполезно ударилась о стену. Она бросила еще один горшочек с косметикой и услышала звон разбитого стекла. На пол с грохотом упала рама от картины.
Поняв, что облако дает ему укрытие, принц попытался еще больше всколыхнуть пудру. Он встряхнул плащи и разгонял туман, пока воздух не стал белым и непрозрачным, как простыня. Волета атаковала дымовую завесу, швырнув горшок с синими тенями для век, серебряный гребень, позолоченную щетку и все, что попадалось под руку, нацеливаясь на звук хлопающих накидок и грохочущих вешалок. Ей показалось, что она попала в цель раз или два, хотя в этом хаосе трудно было сказать наверняка. Она схватила тяжелую стеклянную вазу, разбросав повсюду страусиные перья, и подняла ее над головой.
Принц выскочил из облака пудры, схватил ее за талию и прижал спиной к зеркалу. Она выпустила вазу из рук, та покатилась по его спине и треснулась об пол. Не обращая внимания на вспышку боли в позвоночнике, Волета ухватила голову Франциска под мышку. Она потянулась и изо всех сил прижала его шею к своим ребрам. Он попытался приподнять ее, воздеть руки, чтобы добраться до нее, но она закинула ногу ему на спину, перераспределяя вес; прижала его руку к боку. Он запыхтел от досады и растущей тревоги. Казалось, он не ожидал такой драки. Он использовал неуклюжую тактику хулигана, который выиграл больше сражений благодаря внезапности и запугиванию, чем умению. Она чувствовала его панику, его судорожное дыхание, дрожь его рук и знала, что будет сжимать его горло, пока он не потеряет сознание, сжимать, пока он не станет фиолетовым, потом синим, потом снова белым. И только тогда она подумает о том, чтобы отпустить его.
Двуствольный пистолет размером не больше ладони, казалось, появился из ниоткуда, хотя Франциск, должно быть, вытащил его из кармана. Принц вслепую помахал пистолетом над своей пойманной в ловушку головой, пытаясь прицелиться в нее, а она выгибалась, увертываясь. Первый выстрел расколол воздух, оглушив обоих. Грохот оркестра показался приглушенным гулом.
Пуля малого калибра пробила звезду в зеркале позади ее головы. Дуло добавило горьковатый запах дыма к сладко пахнущему облаку, окутавшему комнату.
Вцепившись в его голову, как в упрямый сорняк, она гадала, что напишут утренние газеты. «Прыгающая Леди душила принца, пока тот не обгадился».
Оставалось лишь надеяться, что это войдет в моду.
Волета не услышала второго выстрела, не увидела его и не почувствовала, как пуля пронзила ей голову.
А потом не стало ни комнаты, ни света, ни ее самой.

Глава тринадцатая

Только те, кто рано ложится спать, верят в счастливый конец. Мы, ночные совы, понимаем, что счастье не обретается в финалах. Оно живет в предвкушении, в шумном веселье и в банальных приветствиях. Конец всегда печален.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Полчаса назад Энн Гоше пыталась решить, стоит ли говорить своей подопечной что-нибудь об ужасной нехватке самоуважения. Леди позволяла принцу гладить себя, как любимую собаку. Но затем, едва Ирен и Реджи ушли, чтобы найти и привести в чувство Волету – бедняжка! – принц, казалось, потерял всякий интерес к Ксении. Он отпустил ее руку, словно дохлую рыбу, и пошел к бару, чтобы наполнить бокал. При этом налил себе не из того же графина, что весь предыдущий вечер, а вытащил из-за стойки какую-то покрытую пылью редкость. Он плеснул медового цвета жидкость в бокал и вдохнул аромат, как будто нюхая розу.
Ксения погналась за ним, смущенная внезапной переменой его настроения, но тем не менее твердо решив не упускать добычу.
– Теперь, когда мы одни, ваше высочество, можете сказать, что на самом деле думаете об этой забавной маленькой иностранке. Она просто шок, не так ли? Всегда одевается так, будто собирается на собственные похороны. С трудом держит вилку и ужасно флиртует. Я видела, как она целовалась с дюжиной мужчин с тех пор, как приехала сюда.
– А вот и нет, – сказал принц Франциск, улыбаясь и потягивая бренди. – Но я понимаю, почему она вам не нравится. Она – соперница, а вы не очень-то готовы к соревнованиям, не так ли? Маркиз уже много лет проматывает ваше наследство. О, как бы мне хотелось взглянуть на его бухгалтерские книги!
Оскорбление задело Ксению за живое – она вздрогнула и побледнела.
– Все эти пышные вечеринки через некоторое время начинают отдавать отчаянием, не так ли? И ему до сих пор не удалось найти супруга для дочери. Сколько тебе сейчас, Ксения, двадцать пять – двадцать шесть лет? Тридцать уже не за горами! – Он оперся локтями о стойку бара и обратился к ней небрежно, безразлично, как будто к младшей сестре. Ксения скорчила гримасу отчаяния. – Тебе никогда не казалось, что твоя жизнь – это воздушный шар с дыркой? Ее не найти, но ты слышишь шипение и чувствуешь, как судно идет вниз, вниз, вниз. – Он взболтал алкоголь по стенкам бокала. – На самом деле Реджи – далеко не худший вариант для тебя. Сдается мне, ты должна радоваться возможности заполучить эрла.
Нижняя губа Ксении задрожала, а глаза остекленели от слез, но принц не пощадил ее чувств. Поняв, что все усилия потрачены впустую, девушка поплелась к перилам балкона и повисла на них, словно обиженный, переутомленный ребенок. Принц наблюдал за ней, слегка позабавленный.
Мгновение спустя Реджи вернулся из холла, запыхавшись, но быстро взял себя в руки. Пригладил жидкую челочку, дыхнул в ладонь, проверяя, не кажется ли дыхание кислым. И подошел к Ксении, решив попытать счастья еще раз. Та нашла в себе силы улыбнуться несчастному эрлу, который, по крайней мере, был лучше графа.
Реджи объявил, что с Волетой теперь все в порядке – она полностью пришла в себя. Холодный воздух мехового охладителя сотворил чудо. Леди Контумакс решила отправиться на встречу с Сиреной и взяла с собой чудовищную гувернантку.
– О, я так рада, – сказала Ксения, хотя вид у нее был несчастный.
Принц опрокинул в себя остатки памятного напитка, как человек, собирающийся с духом. Он вытащил из жилетного кармана второй деревянный жетон-пропуск за кулисы, подбросил, щелкнув по нему большим пальцем, и поймал на лету.
– Ну ладно, Реджи, – сказал он. – Пора погреть руки у костра, который мы развели. – Принц хлопнул друга по спине, отодвинул занавес и исчез.
– Наконец-то мы одни, миледи! – сказал Реджи, беря Ксению за руку.
Он влажно поцеловал ее, и она послушно захихикала.
Никем не замеченная и забытая, Энн проследила взглядом за принцем, когда тот вышел из-под крыльев большой совы. Гувернантка нахмурилась. Вся эта ситуация ужасно беспокоила ее, хотя долго размышлять о причине беспокойства не пришлось, потому что Ксения засыпала ее дюжиной мелких просьб.
– Энн, не могла бы ты освежить наши напитки, пожалуйста. И налей так, как это делает папенька. Мне нравится с чуть большим количеством лайма. И можешь что-нибудь сделать с этим светом? Он слишком яркий и жесткий, не так ли? Разве нельзя чуть приглушить лампы, чтобы эрлу не пришлось щуриться? У вас такой великолепный лик, милорд! Я могла бы смотреть на вас весь день. А конфеты здесь есть? Я бы с удовольствием съела конфетку. Не могла бы ты заглянуть за барную стойку, Энн? Да, вишенка сойдет. Я люблю вишни в сиропе, а вы, милорд?
Пока эрл и госпожа флиртовали, Энн весь антракт металась по ложе, все больше беспокоясь. Только когда эрл заткнул рот Ксении шквалом шумных поцелуев, у Энн появилась возможность посидеть и подумать. У принца всегда было два жетона, но он послал Волету на встречу с Сиреной одну. Почему? Чтобы леди чувствовала себя непринужденно? Конечно же нет. Чтобы разлучить ее с Ирен? Логично. Тот факт, что Волете стало плохо, казался слишком удобным для принца – ведь иначе Ирен никогда бы не выпустила его из поля зрения и у него не появилась бы возможность воспользоваться вторым пропуском. Если, конечно, Волета и впрямь упала в обморок. Возможно, первый капельдинер был вынужден прервать вечер новостями о внезапном недомогании Волеты – ложью, единственной целью которой было выманить Ирен. Предполагалось, что гувернантка не может сопровождать хозяйку за кулисы. Так почему же Ирен не вернулась? Где она? Ирен никогда бы не позволила принцу воспользоваться своим пропуском, если только…
Энн вскочила, осознав, что произошло. Изо всех сил скрывая испуг, она подошла к Реджи и Ксении, воркующим у перил.
– Простите, леди Ксения, а не пойти ли нам проверить вашу гостью?
Ксения ошеломленно посмотрела на Энн:
– Не глупи, Энн. Разве ты не видишь, что я разговариваю с эрлом?
Губы эрла скользили по ее шее, как улитка по садовой стене.
– Миледи… – начала Энн, но леди Ксения оборвала ее:
– Ты мне не мать!
Терпение Энн лопнуло.
– Послушай, избалованная девчонка, или ты сейчас же пойдешь со мной и бросишь этого слюнявого пса, или я уйду одна, и ты никогда больше меня не увидишь.
Реджи поднял взгляд, демонстрируя влажные щеки; его раздражение смягчалось похотью. Похоже, он решил позволить леди самой разобраться с прислугой.
Ксения закашлялась от возмущения и наконец выпалила:
– Не смей так со мной разговаривать! Ты всего лишь горничная! Я расскажу папеньке, что ты натворила. Он вышвырнет тебя на улицу!
Энн смотрела на свою подопечную с жалостью. Ее привязанность наконец-то иссякла.
– Леди Ксения, – проговорила она. – Надеюсь, через год вы все еще будете довольны своим выбором. Я же в своем точно не разочаруюсь.

Выйдя в коридор, Энн услышала глухой стук. Она последовала на звук барабанного боя по изогнутому коридору, вдоль которого с обеих сторон тянулись выветренные каменные вазы и испачканные мелом занавески, прикрывающие входы в другие эксклюзивные ложи. Она наткнулась на того же худого, как метла, капельдинера, который пришел за Реджи, – теперь он стоял перед дверью, покрытой сталью и отделанной перфорированной кожей, которая вела в меховой охладитель. Он весь вспотел, выпучил глаза и едва мог смотреть на Энн, когда она остановилась перед ним, уперев кулаки в бока.
– Вынужден сообщить, что в меховой комнате бродит обезьяна, мэм, и вам туда нельзя, – сказал капельдинер.
– Послушай, я собираюсь открыть эту дверь. Это не подлежит сомнению. – Дверь за ними яростно громыхнула, и юноша подпрыгнул. – Вопрос в том, хочешь ли ты быть здесь, когда я это сделаю?
Почти не раздумывая, капельдинер с нескрываемой поспешностью удалился по коридору.
Энн постучала ногтями по дверце охладителя и громко проговорила в шов:
– Ирен, дорогая! Это я, Энн. Сейчас я открою дверь. Пожалуйста, не раздави меня!
Она на миг прислушалась и, ничего не услышав, отодвинула задвижку на двери и распахнула ее. Наружу вырвались клубы холодного воздуха. Ирен стояла, тяжело дыша, посреди тусклого чулана для меховой одежды, окруженная великим хаосом из пальто, палантинов и вешалок, свидетельствующим о ее недавнем буйстве.
– Где он? – рявкнула Ирен. – Где этот грязный эрл?
– Сейчас для него нет времени. Принц Франциск отправился за Волетой. Я не знаю, что он собирается делать, но уверена, что это нехорошо.
– Как попасть за кулисы? – спросила Ирен, входя в теплый коридор.
– Не имею ни малейшего представления. – Энн заметила, что рукава униформы Ирен разорваны на локтях.
– А где тот парень в шляпе?
– Капельдинер? Убежал.
Застонав от ярости, Ирен оторвала рукава от платья и бросила на ковер. Намереваясь также разорвать тесную юбку, она ухватилась за нее в районе бедер и нащупала комок механического мотылька Сфинкса.
Откровение рассекло туман ярости: если мотылек нашел маленькую луну внутри раскинувшегося города, не отыщет ли он ее и в сумрачных коридорах «Виванта»?
Ирен осторожно извлекла из кармана хрупкий цилиндрик, а Энн смотрела на него, пораженная внезапным спокойствием подруги. Ирен повернула голову механизма, пока тот не издал тихий щелчок, и его крылья развернулись. Крылья с узором пейсли двигались медленно, словно пробуя воздух на вкус.
– Наверное, это прощание, – сказала Ирен, оторвав взгляд от заводного насекомого и посмотрев на Энн.
Маленькая гувернантка наклонилась, взяла подол юбки Ирен и ловко разорвала его по шву до самого бедра.
– Ну вот, теперь ты можешь бежать, – сказала Энн, уклоняясь от взгляда Ирен, очевидно скрывая чувства. – Как легко отменить целый день работы!
Все еще вытягивая ладонь, на которой лежал проснувшийся мотылек, Ирен наклонилась и потянула Энн за подбородок полусогнутым пальцем с огрубелой костяшкой. Энн подняла голову и улыбнулась через силу.
– Мне кажется, тебе было хорошо, – сказала Ирен.
Энн закашлялась слезливым смехом и обвила руками шею амазонки.
Мотылек выпрыгнул из руки и, подпрыгивая, полетел по изогнутому коридору.
Женщины расстались, и Ирен бросилась бежать.

Швейцар за кулисами заерзал на табурете. Он опять отсидел ногу.
Было время, когда он наслаждался музыкой, выискивал вечерние спектакли и хранил программки в маленькой шкатулке под кроватью; время, когда у него было мнение о том, убил ли вальс каденцию и следует ли выдавать этюд за мелодичный рефрен, и это мнение он отстаивал на мягком диване в каком-нибудь салоне до самого рассвета.
Но это было еще до того, как ему пришлось сесть на жесткий табурет за кулисами «Виванта». Он обнаружил, что слушать музыку через стену – все равно что целовать женщину через стекло. Это не приносило никакого наслаждения и оставляло после себя лишь ощущение пародии – нелепой и отвратительной. Необходимость мириться с избалованными музыкантами и их титулованными посетителями только усугубляла эстетическую травму своей оскорбительностью.
Две вещи удерживали его в здравом уме – ватные тампоны, затыкающие уши, и вечерняя пресса, занимавшая взгляд. Эта комбинация превращала мучения в однообразие, которое, по крайней мере, можно было стерпеть.
Этот конкретный вечер оказался чуть утомительнее обычного. Статьи в «Грезе» были дурацкие, а пианино на сцене душили так, что поток звуков грозил прорвать плотину в его ушах. Мысли швейцара устремились к бутылке коричневого портвейна, ожидавшей дома, – как вдруг пестрый мотылек приземлился на верхний край газеты.
Он с любопытством оглядел насекомое, а затем понял, что на него несется очень большой человек. Времени на то, чтобы отреагировать, не было, хотя музыка, казалось, замедлилась и сгустилась в грохот. Швейцар подумал: «Ну и ну! Я давно хотел уйти на пенсию». Затем чей-то кулак разорвал его газету и избавил от докучливой осознанности бытия.

Ирен не стала задерживаться над распластавшимся часовым и опрокинутым табуретом. Она распахнула дверь за кулисы, позволяя самонаводящемуся мотыльку продолжить погоню. За кулисами было темно и почти пусто, если не считать нескольких случайных рабочих сцены, и вокруг эхом отдавалась музыка, играющая по другую сторону занавеса. Было так громко, что у нее в душе все затрепетало. Хотя дело не только в музыке, но и в знакомой атмосфере этого места. Оно напомнило ей закулисье «Паровой трубы». Ассоциация воспламенила Ирен не только воспоминанием о воинственности, эгоизме и жестокости Родиона, но и воспоминанием о собственном бездействии, о ее соучастии в эксплуатации стольких женщин. Чувство вины пронзило ее, и она не стала защищаться.
Мотылек порхал вперед, как обрывок сна, ведя ее по закутанному в саван коридору, который все изгибался, и не было ему конца. Наконец заводное насекомое опустилось на дверь гримерки, отличавшуюся от остальных сверкающей звездой.
Ирен не стала проверять ручку, прежде чем открыть дверь каблуком.
Принц, с ног до головы покрытый тальком, стоял и курил сигариллу. Он прижал руку ко лбу, как человек, размышляющий над загадкой. Казалось, кто-то разбросал по комнате мешок с мукой. Все, от пола до вешалок и потолка, было покрыто чем-то белым – все, кроме красной лужи на полу у ног принца. Голова Волеты лежала на багровом пятне, словно это была подушка, а не ее излившаяся жизнь.
– Вот проклятье, – пробормотал принц Франциск.
Ирен схватила ближайшую вешалку, стряхнула с нее одежду и бросилась на принца, держа орудие ровно, как копье. Острие попало ему в грудь, сила удара сбила с ног, перенесла через скамеечку и туалетный столик, покрытый рассыпанной и разлитой косметикой, измазанными украшениями, на широкое зеркало, обрамленное желтым светом. Хотя принц не мог отступить дальше, «копье» не остановилось.
Зеркало треснуло от нажима. Казалось, узор трещин – это настоящая паутина, которая удерживает Франциска на месте.
Пригвожденный к стене и с ногами, оторванными от пола, принц не мог ни говорить, ни двигаться. Его глаза блуждали по туалетной комнате, постепенно наполнявшейся ослепительным светом. Он почувствовал, как в лицо ему ударил прохладный ветерок. Мимо пролетел шарф, яркий и знакомый. Голубое небо заполнило помещение. Мимо пронеслась стая шарфов, их концы хлопали, как крылья. Он посмотрел вниз и не обнаружил под собой ни корабля, ни земли. Все вокруг стало темно-синим, беззвездным небом.
Он начал падать и падал вечно.

Ирен склонилась над Волетой.
Девушка, которая никогда не могла спокойно сидеть на стуле, лежать в постели или пройти мимо дерева, не взобравшись на него, лежала очень тихо. Глаза были распахнуты, но они не походили на ее глаза: они были тусклыми и лишенными жизни. Ее губы были яркими от крови.
Ирен нащупала маленькую круглую рану под подбородком. Она осторожно поискала, но не нашла второй дыры. Голова Волеты безвольно повернулась в ее руках.
Ее вдруг охватило желание устроить пожар, сжечь мюзик-холл дотла вместе со всеми, кто еще в нем оставался. Она могла бы запереть двери, и пусть бы они все изжарились в своих ложах.
Этот порыв вызвал в памяти воспоминание о том, как она застукала Волету и Адама за заговором позади театрального занавеса «Паровой трубы». Пока зрительный зал наполнялся дымом от забытой сигары, брат с сестрой так напряженно шептались, что даже не заметили, как их обнаружили. Когда Ирен крикнула «Пожар!», Волета испугалась, словно лань, и бросилась бежать.
Это было первое слово, которое Ирен когда-либо сказала ей. Пожар.
Ей снова захотелось выкрикнуть это слово. Происходящее было похоже на пожар. Все в ее душе горело и становилось черным.
Затем Волета чуть слышно перевела дыхание.
Оцепенев от надежды, Ирен наблюдала, как грудь молодой женщины вздымается – движение было едва заметным, но вполне определенным. Она дышала. А где дыхание, там и жизнь.
Хотя разве может обычный врач вылечить от пули в голове? Такая травма требовала чуда, а Ирен знала только одного человека, который торговал чудесами. Если Сфинкс спас Красную Руку от рокового падения, он спасет и Волету.
Ирен знала, что, как только музыка смолкнет, мертвого принца обнаружат. Вызовут полицию. Ее поймают и застрелят, и Волете конец. Нет, единственной надеждой Ирен было быстрое возвращение на корабль.
Она схватила плащ с вешалки, стоявшей достаточно далеко, чтобы ее не обсыпало пудрой. Она завернула Волету в накидку с капюшоном и прижала к груди. Все, что следовало сделать, – опередить известие о смерти принца. Учитывая количество сплетен, с которыми она имела дело, Ирен знала: это будет очень опасная гонка.

* * *

Народу на площади меньше не стало. Толпа гоготала, пела и спорила сама с собой – неразумное стадо кружило между городскими кварталами и достопримечательностями подле хребта кольцевого удела. Ирен плечом прокладывала путь, поглядывая на звезды и пытаясь сориентироваться. Она уже заметила, что созвездие винной бутылки указывает на порт Добродетель. Она уточнила направление, прежде чем покинуть просторный бульвар и выйти на более узкие улицы.
Со дна городских долин было гораздо сложнее следить за газовыми звездами, но она ориентировалась достаточно хорошо, чтобы преодолевать незнакомые повороты и внезапные тупики, встававшие на пути. Она избегала самых переполненных кварталов, где толпы людей собирались вокруг театров, салонов и прочих заведений. Ей выпала полоса удачи, когда каждая преграда выводила на более четкую дорогу, но затем Ирен загнал в угол духовой оркестр, который шествовал по улице впереди нее и всякий раз, поворачивая, отрезал путь на следующую улицу. Амазонка свернула в переулок, который был лишь чуть-чуть шире ее плеч. Она прижала голову Волеты к своей груди, боясь, что та оцарапается о что-нибудь в темноте.
Затем среди сложных теней узкого коридора раздался грубый голос:
– Приди, Король Ходов! Приди, Король Ходов! – снова и снова, как безутешный сумасшедший.
Старые флаги и лохмотья путались под ногами. Ей казалось, что она бежит во сне. Переулок словно бы удлинился, а ее ноги потяжелели. Она зарычала на безумца, кричащего в темноте. Ей ответил сухой звук хлопающих крыльев.
Затем переулок внезапно перешел в улочку, освещенную ярче. Витрины магазинов по обе стороны были заполнены стеллажами с обувью. Магазины закрылись на ночь, благодаря чему уменьшилось количество прохожих. Осознав, что она хрипит, Ирен остановилась, чтобы отдышаться. Улица была усеяна светящимися дисками. Маленький мальчик присел на одну «тарелку», как лягушка на лилию. Рядом на мостовой лежал большой мешок, набитый вроде бы палками. Мальчик держал ладонь против света и изучал оранжевое свечение на пальцах. Амазонка увидела, что у него нет уха. Шрам, который тянулся от голой дыры вниз по челюсти, казался слишком старым для такого молодого человека.
– Как пройти в порт? – спросила Ирен.
И только задав вопрос, она поняла, что мальчик одет в простой наряд хода.
Он посмотрел снизу вверх на нее – высокую, в платье без рукавов, прижимающую к груди сверток огромными ручищами.
– У нее замерзнут пальцы на ногах, – сказал молодой ход, указывая на пару болтающихся босых ног, торчащих из-под плаща. Ирен снова закутала ноги, смутно гадая, когда же туфли успели свалиться. Затем он указал вдоль улицы и прибавил: – Порт в той стороне.
– Спасибо, – сказала Ирен, устремляясь в нужном направлении.
– Приди, Король Ходов, – ответил мальчик и улыбнулся, когда Ирен оглянулась.
В конце переулка перед ней появились два констебля в темно-синих мундирах. Они кивнули, давая понять, что обратили на нее внимание, но не проявили особого беспокойства, что она восприняла как хороший знак. Это означало, что она все еще опережает известие об убийстве принца. Но затем, когда она перешла на другую сторону улицы, чтобы пройти мимо них на более удобном расстоянии, пара в форме передумала. Возможно, им стало любопытно, почему женщина в порванной униформе бегает со свертком в форме человека в руках. Они двинулись наперехват.
Ирен охватил неистовый порыв – она могла застать их врасплох, сбить с ног, возможно, украсть пистолеты. Но амазонка решила этого не делать. Стоит показать себя, и все очень быстро изменится, а она не хотела переполошить портовую охрану.
– Что это у тебя такое? – спросил один констебль.
Черный ремешок его фуражки соскользнул с подбородка и застрял под губой. Он вытянул шею, пытаясь рассмотреть содержимое свертка.
Ирен решила, что лучше сказать правду, чем показать ее.
– Это леди Волета. Она устала после вечеринки, и я несу ее домой.
– Леди Во… Это Прыгающая Леди, да? Я же говорил тебе, Гаффо: сегодня мне очень повезет! А теперь посмотрим, так ли она хороша, как пишут в газетах. – Констебль с еще большим любопытством уставился на капюшон, закрывающий лицо Волеты.
Ирен изогнулась, мешая ему.
– Леди плохо себя чувствует, – сказала она и заставила себя улыбнуться, хотя гримаса вышла скорее свирепой, чем соблазнительной.
Констебль выглядел разочарованным, но – в профессиональном смысле слова. Похоже, он понимал, что гувернантка лишь выполняет свою работу.
– Наверное, леди подхватила легкий грипп от шампанского, – сказал констебль. – Я слышал, что у нее был довольно…
Его прервал резкий свист, эхом разнесшийся по улице.
– Еще один бюллетень. Вот тебе и «повезло»! Ну что ж, доставь леди домой и спокойной ночи. – Констебли щелкнули каблуками и побежали по переулку туда, где кто-то свистел.
На перекрестке собирались люди в синих мундирах. Ирен догадывалась, о чем идет речь в этом бюллетене.
Амазонка повернула в другую сторону и бросилась бежать. Теперь она не думала о том, чтобы остаться незаметной или не растрясти Волету, хотя и боялась усугубить рану. Надо добраться до корабля. Ирен чувствовала, как удел сжимается вокруг них, словно ловушка.
Город остался позади, и вместе с ним исчезла толпа. Стена Башни, выложенная синей плиткой, мрачно возвышалась перед Ирен, изгибаясь над головой и переходя в поле мерцающих звезд. Железнодорожная станция была достаточно близко, чтобы Ирен увидела, как пар вырывается из туннеля. Амазонка добралась до него в тот же миг, когда ночной воздух ожил от пронзительных свистков.
Не рискуя взбираться на платформу, она пробежала по узкой тропинке между паровозом и стеной туннеля, затем спрыгнула на рельсы и помчалась по шпалам, топая все громче по мере того, как пыхтение паровоза удалялось. Была ночь, и вход в туннель открывался в затянутое тучами небо. Мгновение – и они будут в безопасности на борту корабля; еще одно – и полетят к Сфинксу и его чудесам. К утру Волета уже встанет и будет бегать…
Ирен выскочила из туннеля, миновала городские ворота и оказалась в глубоком ветреном мраке. Портовые огни погасли – зловещее предзнаменование, которое амазонка не сразу оценила. Она побежала вниз по ступеням, веером расширяющимся к батареям «оловянных солдатиков».
Амазонка не заметила, что все орудия батарей направлены на пришвартованный «Авангард» – но увидела, что главный люк корабля открыт и из него льется свет.
Позади корабля внезапно выросли три черные луны. «Арарат», пришвартованный у края порта, был неразличим на фоне беззвездного неба. Ирен едва успела удивиться его появлению, как «Арарат» открыл огонь.
Дредноут не атаковал сверкающий корпус «Авангарда». Вместо этого он выстрелил в оболочку корабля, в длинный царственный аэростат из шелка и водорода, который удерживал судно в воздухе. Изогнутые снаряды волочили за собой огненные хвосты. Ирен сразу поняла, что это не пушечные ядра, а горящие копья.
Огненные стрелы поразили огромную оболочку в дюжине мест. Волны оранжевого пламени заструились по шелковистой шкуре.
Ноги Ирен задрожали и подкосились.
Казалось, на траверзе у корабля Сфинкса ненадолго взошло солнце. Взрыв согрел ей лицо.
Стоя на коленях и прижимая к сердцу Волету, Ирен смотрела, как «Авангард» падает с небес.

Черная тропа

Надежда – сон. Отчаянье,
кошмар. И лишь
борьба в ночи реальна.
Джумет. Чашу ветра я изопью

Сенлин понятия не имел, каким образом Финн Голл превратился из богатого импортера в нищего хода, но предполагал, что его катастрофический уход из порта бывшего нанимателя сыграл свою роль в падении этого человека.
И похоже, нечто большее, чем простое невезение, вернуло Сенлина на орбиту Финна Голла. Нет, Голл был не из тех, кто полагается на совпадения. Он был человеком, который предпочитал перестраховываться, предусматривать пути отступления и создавать хитроумные западни. Из всех людей, с которыми Сенлин пересекался в Башне, именно Голл казался наиболее склонным к мелочным обидам и терпеливым в своей мести. Сенлин не сомневался: если бывший властелин порта сочтет, что ему причитается какой-то долг, он потребует его вернуть. Хотя предпочтет ли Финн получить компенсацию золотом или кровью, еще предстояло разобраться.
Но сразу стало ясно, что преступления капитана Мадда хорошо известны в лагере фанатиков. Мадд и его команда вторглись в основной лагерь движения, захватили бочонок с порохом и прикончили одиннадцать ходов, ранив вдвое больше во время побега.
Сенлин ненадолго задумался, не попытаться ли подредактировать эту историческую хронику. Дело в том, что он отправился в Золотой зоопарк в надежде на честную и открытую сделку, а вместо этого стал жертвой фальшивого гостеприимства Марата. Именно Марат послал своих людей разграбить «Каменное облако» и обглодать его до самых ребер. Сенлин и его команда пошли на преступления, обороняясь. В остальном они были невиновны. Пусть Волета и совершила набег на кладовую…
Но Сенлин был не так глуп, чтобы надеяться урезонить разъяренную толпу. Не видя лучшего выхода, он продолжал настаивать на том, что изменился. Он совершенно другой человек. Теперь он ход. Да, в прошлом он принимал немало презренных обличий, вел множество жизней под разными псевдонимами, но все эти личности мертвы. И разве недавними деяниями в Пелфии он не доказал подлинность своего преображения?
Видя, что большая часть толпы все еще колеблется, Сенлин заявил о желании выучить новый язык. И, изо всех сил стараясь не вздрогнуть от лжи, крикнул напирающим массам:
– Написанное слово лишь делает праздные умы более ленивыми, а продажные – более опасными!
– Ты действительно в это веришь? – спросил Содик, теперь уже скептически относясь ко всему, что говорил Сенлин. – Скажи мне, капитан Мадд, что, по-твоему, стирание привносит в наш мир?
Мысли Сенлина неслись как безумные. Как ответил бы фанатик? Конечно, обвинил бы знание, а не тех, кто его применяет, как азартный игрок винит во всем карты, а не собственную игру.
– Представьте себе, что наша раса потеряла бы хотя бы формулу пороха! – выпалил он. – Разве это не было бы потрясающе? Представьте себе, что мы могли бы забыть процесс захвата водорода, его хранения и использования. Мы истекаем кровью из-за собственного ума, не так ли? Мы околдованы книгами!
Вопли толпы несколько притихли, хотя охлаждение одних страстей, казалось, раздувало пламя других. Несколько ходов потребовали снова надеть на него клобук, и Сенлин содрогнулся, когда кто-то предложил засыпать в эту штуку многоножек, прежде чем закрепить на голове.
Но чем сильнее кричала толпа, тем спокойнее выглядел Содик. Сенлин видел, что он больше озадачен, чем разгневан. Похоже, ему было трудно примириться с тем фактом, что его спас капитан Мадд, убийца ходов.
Внезапно Содик рявкнул разъяренным товарищам, чтобы они возвращались к своим делам. Кто-то ведь должен ухаживать за грибными грядками, опорожнять ловушки для жуков и нянчить младенцев? Фанатики разошлись сразу и безропотно, все, кроме Финна Голла, который сел на каменную скамью перед журчащим фонтаном. Бывший властелин порта пошевелил задом, устраиваясь поудобнее и давая понять, что никуда не денется.
– Чего ты хочешь, ходдер Финн? – Усталость в голосе Содика намекала на сложные отношения.
Голл выглядел изможденным и постаревшим больше, чем на те полгода, что прошли с их последней встречи. Хотя, конечно, отчасти перемены в облике были связаны с наголо выбритой головой и отсутствием сшитого на заказ одеяния. Теперь он был бледен, как репа, и одевался в лохмотья. В его щетине было больше серебра, чем черного. Однако выражение лица и жесты оставались такими же молодыми и энергичными, и Сенлин увидел призрак человека, который однажды беседовал с ним на пивной карусели.
– Чего я хочу? – переспросил Голл, прижимая короткие пальцы к надутой груди в неубедительной пантомиме невинности. – Я лишь хочу помочь товарищам-ходам. И конечно, я хочу увидеть Башню стертой до пенька не выше, чем табурет. Я хочу закинуть больные ноги на эту старую колонну и…
– Ну говори уже, Финн, – сказал Содик, взмахнув рукой.
– Ну предположим, я хочу награду за обнаружение этого преступника.
– Эй, погоди-ка, – вмешался Тарру. До этой минуты Джон молчал и только выражал общее потрясение, предположительно во благо лагеря. Его поведение было достаточно убедительным, чтобы Сенлин засомневался, остался ли друг-громила на его стороне. – Ты никого не обнаружил! Я притащил этого негодяя сюда. Если кто и заслуживает награды, так это я!
– Ты? Да ты даже не знал, кого ведешь! – Голлу пришлось до смешного запрокинуть голову, чтобы посмотреть на Джона сверху вниз, хоть ему это и удалось.
– Я знал, что это кто-то особенный. Клобуки не надевают на кого попало.
– Вот что я тебе скажу: ведро оставь себе, а я возьму человека, – заявил карлик.
Содик поднял руку. Раньше этот жест делал его похожим на сдержанного ученика, но теперь Сенлин подумал, что он больше напоминает старика в кафе, устало пытающегося привлечь внимание официанта.
– Ходдер Джон, ходдер Финн, я не уверен, что у вас есть равные права на этого человека, но нахожу ваше рвение поживиться одинаково отвратительным. Награда предназначалась для того, чтобы привлечь помощь посторонних. А вовсе не для того, чтобы последователи опустошили нашу казну. И поверьте, ста мин недостаточно, чтобы выкупить любого из вас. Вы – ходы. Вы всегда будете ходами. Если хотите сбежать с Черной тропы, единственный способ – уничтожить ее. – Грудина старого хода выпирала, словно кираса. – Но почему я трачу воздух на вас двоих? Жадность сделала вас забывчивыми. Никто из вас еще не передал этого человека ходдеру Люку, а ведь таковы условия вознаграждения.
– Тогда я закончу то, что начал, – заявил Тарру, схватив Сенлина за руку.
Финн Голл вскочил на скамью и схватил «ходдера Тома» за другую руку.
– Закончишь то, что ты начал? Я нашел этого негодяя, когда у него еще грязь на ботинках не высохла.
– Ну что ж, если хочешь разломать его, как кость-вилочку, я с радостью помогу, – прорычал Тарру. – Ты тяни за ту руку, я потяну за эту, и у кого останется кусок побольше, тот и победил!
– Прекратите, оба! – рявкнул Содик командным голосом, и ходы – и боец с арены, и карлик – отпустили Сенлина. – Вы вместе доставите его к ходдеру Люку в Мола-Амбит и разделите позор своей награды. И только для того, чтобы ни у кого из вас не возникло дурных мыслей: если вы не прибудете туда вдвоем, то независимо от причины выжившего обвинят в убийстве товарища-хода и повесят.
Это заявление окончательно охладило пыл Джона и Финна. Содик улыбнулся при виде их упавшего духа и добавил:
– О, не беспокойтесь: вы сможете унести награду на виселицу. Толика лишней тяжести еще не испортила ни одно повешение.

Как пленник, Сенлин должен был играть роль мула для всей группы. Вьюк, который ему выдали, состоял из мешковины, бечевки и жесткой сыромятной кожи, которая мгновенно стерла обнаженные плечи до крови. Во вьюке лежали свежие бинты и травы для припарки ходдера Джона, три грубых одеяла, шесть фунтов «жучиных лепешек», которые, как с разочарованием обнаружил Сенлин, так называли неспроста, два бурдюка с водой и сотня футов пеньковой веревки, разорванной на две части. Он понял, что, как бы скромно ни выглядели припасы, они были великой жертвой для лагеря.
Для самозащиты Тарру вручили нож. Клинок был с зазубринами и покрыт ржавчиной, но достаточно острый. Финну Голлу, который провел несколько месяцев среди фанатиков, доверили короткоствольный мушкетон. Раструб древнего ружья был помятым, а приклад не развалился лишь благодаря кожаному ремешку. Но Содик заверил, что оружие выстрелит, когда придется, хотя пороха хватало только на один выстрел. Остальные запасы черного пороха в лагере недавно отправили куда-то ради другой цели.
Каждому дали по фонарю в клетке: внутри сферы из пузырчатого стекла лежал пучок сумерина. Ходдеру Финну вручили карту, замысловатую как отпечаток пальца, и уклономер, некоторые называли его «компасом для склонов». Маленький человечек с жучиными бровями быстро становился лидером группы, к большому неудовольствию Сенлина.
Их пункт назначения, Мола-Амбит, был отмечен на карте маленькой черной буквой «х». Мола-Амбит лежал в стене рядом с пятнадцатым кольцевым уделом – Ниневией. Они должны были подняться туда через сеть вентиляционных шахт, через которые поступал свежий воздух на Черную тропу и во многие кольцевые уделы Башни. По вентиляционным шахтам, как правило, не путешествовали, потому что они были пустынными, труднопроходимыми и сбивающими с толку. Без карт, которые были чрезвычайно редкими и часто устаревшими, вход в вентиляционный лабиринт считался просто окольным путем самоубийства. В темноте легко было заблудиться. А еще следовало помнить о котах-трубочистах, как быстро заметили Финн и Джон.
– Конечно, это опасно. Как думаете, почему я вооружил вас? – ответил Содик.
Тарру поднял старый кинжал, который ему дали:
– Это не оружие. Это столовый прибор.
Содик проигнорировал Джона и обратился к Сенлину:
– Я понимаю, что, несмотря на все опасности, которые ждут тебя впереди, ты все еще захочешь сбежать. Я бы точно захотел. – Содик улыбнулся ему, как заблудшему сыну. Сенлин не мог не задаться вопросом, кем же был Содик до того, как Черная тропа расколола его, а Марат снова собрал по частям. – Но ведь ты и раньше убегал, ходдер Том, не так ли? У тебя затравленный вид человека, который бежал во всех направлениях и сражался со всеми противниками, но врагов у него почему-то так и не убавилось; человека, который так интриговал, что утратил имя, друзей и едва не лишился жизни. Ты уже знаешь, что происходит, когда убегаешь. Ты знаешь, что паника не приведет к свободе, а беспокойство не поможет вернуться домой. Ты должен встретиться лицом к лицу со своими страхами. Единственный выход – это путь внутрь.
– О да, я согласен, – сказал Сенлин и, желая в последний раз воззвать к чувствам этого человека, добавил чуть эмоциональнее: – Я полагаю, что уже столкнулся лицом к лицу со своими страхами. Разве я не противостоял этим хулиганам в переулке вместе с тобой? Мне только жаль, что я не смог вернуть твою книгу.
– Она бесполезна. Я взял ее из чисто сентиментальных соображений. Хотел уничтожить сам, смаковать ее стирание, как сигару… Да, когда-то я вкушал такие удовольствия. Этот том содержал такое ужасное, прекрасное знание. Возможно, будущие поколения будут достаточно развиты в нравственном отношении, чтобы им доверили столь полное и ясное понимание природы, космоса и времени. Когда мы уйдем и все книги, которые мы написали, будут уничтожены благодаря усилиям или безразличию, эти окаменевшие существа продолжат скрываться под землей, ожидая, когда их найдут. Утешительная мысль, не так ли? – На лице Содика, чьи щеки ввалились из-за выпавших зубов, появилась задумчивая улыбка.
Сенлин с некоторым удивлением понял, что не все последователи Марата поверили бы в его логику, хотя и согласились бы с выводом: человек слишком умен, и Башня должна пасть.
Начальник лагеря вновь заговорил официальным тоном:
– Я сообщил ходдеру Люку о твоих добрых делах. Честно говоря, я рад, что не мне решать, насколько искренне твое обращение. Вот что я скажу: вопреки тому, что ты можешь думать, ты не идешь навстречу неизбежной гибели. Если бы ходдер Люк хотел твоей смерти, он бы не тратил столько сил на прощание. Он хочет поговорить с тобой, а значит, есть надежда. Или, по крайней мере, ответ.
– Я все еще не понимаю, почему мы не можем просто пойти по Тропе, – вмешался Финн Голл, который, казалось, уже несколько минут обдумывал эту жалобу. – Да, она извилистая и медленная, но безопаснее.
Содик покачал головой:
– В ту минуту, когда станет известно, что великан и карлик ведут капитана Мадда, чтобы получить награду, вы станете мишенью для каждого жестокого преступника на Тропе. Нет, вы слишком очевидная компания, чтобы идти открыто. Вы пойдете по вентиляционным шахтам, потому что это самый безопасный путь для вас троих.
Ближайший вход в сеть вентиляционных шахт открывался сразу за лагерем, на вершине искореженной лестницы, которая отделялась от главной Тропы и закручивалась спиралью, как свиной хвост. Прежде чем трое мужчин начали подниматься, Содик дал им на прощание несколько советов, по тону напоминающих речи усталого отца, не слишком надеющегося на детей.
– Послушайте меня: вы либо выживете вместе, либо будете страдать поодиночке. Будьте добры друг к другу. Мы все здесь ходы.
Пока трое мужчин поднимались по извилистой и неровной лестнице – Голл шел первым, – Тарру чуть наклонился назад и, шевеля лишь краем рта, обратился к Сенлину:
– Не волнуйся, Том, я вовсе не предал тебя. Все это было притворством. Неплохо, а? Я надеялся, что смогу убедить их позволить мне забрать тебя самостоятельно. Ну и ладно. Мы что-нибудь придумаем. Этот подлый коротышка рано или поздно заснет. И тогда мы заберем мушкетон. Посмотрим, будет ли он по-прежнему чувствовать себя командиром.
Наверху лестницы была узкая площадка. Суматоха Тропы, похоже, осталась далеко позади. Вход в вентиляционную шахту находился так же низко над землей, как сток ливневой канализации. Отверстие было не больше ширины плеч и около двух футов высотой. Дувший оттуда ветер был слабым и теплым. Воздух не казался особенно свежим; он пах скорее трупом в пустыне, чем открытым окном. Внутри темнота казалась бесконечной и монолитной.
Синий свет моховых ламп был далек от сияния, но его хватало, чтобы рассеять мрак. Тарру, который все еще выглядел изможденным от потери крови, вызвался идти первым. Он зажал нож в зубах, лег на живот и, как младенец, пополз по желобу на локтях, толкая перед собой лампу.
Когда ступни Тарру исчезли, Сенлин повернулся к Финну Голлу:
– После вас, сэр.
Карлик навел мушкетон на грудь Сенлина:
– Я рад слышать, что вы так быстро подружились. Хотя, очевидно, он идиот, который не знает, как хорошо здесь разносятся звуки. Не буду врать: заполучить сто мин было бы неплохо. Это капля в море. Большая капля. И все же… – Скрюченный палец Голла крепче сжал спусковой крючок. Его вздернутый подбородок задрожал от едва сдерживаемой ярости. – Ты разрушил мою жизнь, Том. Ты испортил все, что я сделал для моей семьи. Я знаю, что в конечном счете ты стоишь для меня больше живым, чем мертвым. Но, ох, чтобы склонить чашу весов, нужно весьма немногое. – Финн Голл ткнул мушкетоном в вентиляционное отверстие. – А теперь захлопни пасть и полезай в дыру.
Похоже, сейчас было не время испытывать терпение Голла. Толкая перед собой тяжелый вьюк, Сенлин пробрался в шахту. Камень под ним был грубым и теплым. Склон оказался достаточно крутым, и пришлось упираться руками в стенки шахты, чтобы не соскользнуть назад. Он сразу же вспотел, причем обильно.
Сенлин на мгновение ощутил сильнейшее физическое отвращение к самому себе. Ему предоставили так много возможностей. Снова и снова злой рок губил женщину впереди него или уничтожал мужчину позади него, а он проскальзывал невредимым. И что же он сделал со своей удачей? Ничего. Он каким-то образом умудрился бросить вызов закону Башни, гласившему: «потерянное однажды потеряно навсегда», только чтобы испортить чудо, когда оно пришло. Он завел друзей только для того, чтобы потерять их. Он заслужил то, что получил. Он заслуживал худшего, и Марат, вероятно, это обеспечит. Что ж, хорошо. Сенлин будет умолять своих палачей не торопиться.
О, ненависть к себе была так соблазнительна, так свята, так неприступна! Циник в нем кричал: «Возьмите мою надежду! Заберите мою жизнь! Да какая разница?» Как будто капитуляция могла компенсировать его неудачи или помочь людям, которых он любил. Какая же это ложь – думать, что он страданиями искупит вину. Какая отвратительная ложь!
Внезапный поток холодного воздуха окутал Сенлина. Он холодил пот на спине и щекотал ноздри ароматом неба. Он вспомнил, что по этому небу плывут его друзья. И это было то же самое небо, которое простиралось над пустыней, горами и пологими склонами холмов и тянулось до самого его коттеджа у моря.
Мысль о доме вызвала в памяти старую матросскую песню о скудном улове и плохой погоде, которую любила Мария и которую они вместе пели в «Синей татуировке» – она заливалась соловьем, а он каркал, словно ворона. Теперь он напевал ее про себя, вдыхая и смакуя медовый воздух. Он не мог одновременно ненавидеть себя и любить ее. Он должен выбрать любовь. И не один раз, а снова и снова на всю оставшуюся жизнь.
Финн Голл сзади велел перестать петь, пока ему не прострелили нижний мозг.
Сенлин прервал песню ровно настолько, чтобы сказать ему «нет».

Самыми крутыми склонами, по которым Сенлин когда-либо взбирался, были покрытые травой горы за пределами Исо. Местные жители называли их «горами», хотя на самом деле это были холмы – факт, которым Сенлин когда-то любил делиться так же, как все не любили его слышать. Самым высоким пикам давали причудливые прозвища вроде Маковое копье, Гора-Гусыня и Два Пикника – в последнем случае подъем был достаточно высоким, чтобы упаковка провизии для второго привала сделалась целесообразной. Сенлин много раз туда забирался. Он любил ходить пешком с тростью; ему нравилось ощущать жжение в легких и тепло в бедрах от напряженного подъема. По правде говоря, он считал, что холмы превосходят горы во всех отношениях. Холмы не требовали ползти на четвереньках, не испытывали веру в крепость веревок и не царапали руки неумолимыми выступами. Былой директор школы, который пытался покорить только те вершины, которые удавалось одолеть за один день, воображал себя начинающим альпинистом.
Вентиляционные шахты, змеившиеся сквозь стены Башни, быстро развеяли все удовольствие, которое Сенлин когда-либо получал от восхождения, и все иллюзии, которые он питал относительно своих способностей. Каждый дюйм его тела болел. Мозоли на руках образовывались недостаточно быстро, чтобы облегчить продвижение по склонам, напоминающим наждачную бумагу. От необходимости постоянно смотреть вверх у него защемило нерв в шее и спине, и после первого же дня ноги стали не более упругими, чем печные трубы.
Система вентиляции напоминала лабиринт, расположенный под острым углом. Наклон каждой шахты варьировал от неприятно крутого до почти вертикального, а по ширине они могли походить как на речной брод, так и на садовый ручеек. Некоторые участки пути были настолько тесными, что приходилось ползти на животе, обдирая локти и колени. Другие проходы были настолько просторными, что на них не хватало мощности сумериновых ламп, и путникам приходилось подниматься зигзагами, прыгая взад и вперед, как горные козлы.
Прежде всего Сенлин удивился – хотя, вероятно, не должен был, поскольку ему описали базовую функцию системы, – что ветер в туннелях настолько порывистый. Порой потоки холодного воздуха накатывали с такой силой, что у него стучали зубы, и приходилось цепляться за щели в кладке непослушными, пульсирующими пальцами. В другие моменты горячее дыхание пустыни, что струилось снизу вверх, толкая в спину, становилось настолько жестоким, что Сенлину казалось, его вот-вот унесет, словно упавший лист. Нередко ветра яростно схлестывались там, где соединялись шахты. Образовывались миниатюрные торнадо, которые были достаточно сильны, чтобы отполировать камень до стеклянного блеска.
Силы ветра хватало, чтобы остановить рост сумерина, а это означало, что только лампы стояли между ними и безумием полной темноты. Если лишайник увлажняли, он мог прожить несколько недель, прежде чем возникнет нужда в удобрении или замене. Опаснее всего было бы случайно стукнуть лампу обо что-то. Если стеклянные пластины, защищающие лишайник, разобьются, ветер унесет последний свет, который им суждено увидеть.
Помимо ламп, самыми ценными активами компании были карта и уклономер. За карту отвечал Сенлин. Ее сложность ошеломляла, а детали зачастую выглядели туманными. Строители вентиляционной системы не обозначили перекрестки, которых здесь были тысячи. Единственное, что отличало одну артерию от другой на карте, – крошечные цифры, фиксирующие угол наклона каждого склона. Прибор, по большому счету, представлял собой нивелир, измеряющий подъем или спуск, благодаря чему они могли отличить один путь от другого.
Поскольку Содик дал им пункт назначения, но не маршрут, пришлось самим – точнее, Сенлину, как носителю карты, – выбирать стезю. Но всякий раз, когда Сенлин придумывал дорогу к Мола-Амбиту, Тарру возвращался из какой-нибудь трубы и говорил, что ему не нравится, как там пахнет. Иногда воздух был затхлым и разреженным, а время от времени Джон чуял неповторимую вонь котов-трубочистов. Что бы ни преградило им путь, Сенлину приходилось искать альтернативу. Новый маршрут часто требовал возвращения назад, но все понимали, что наказанием за торопливость станет неприятная смерть. И поэтому никто не жаловался, когда после многочасового восхождения приходилось идти обратно.
На пятый день пути они наткнулись на колонию летучих мышей, устроившихся на ночлег под сводом перекрестка. Вонь аммиака сделалась такой нестерпимой, что трое мужчин ничего не видели из-за слез в глазах и не могли говорить из-за рвотных позывов. Встреча с колонией летучих мышей особенно разочаровывала, потому что они отправились к этому перекрестку в надежде разбить лагерь. Как оказалось, редчайшей ценностью в лабиринте воздушных путей была ровная поверхность. Плоский пол, обозначенный на карте нулем, означал возможность настоящего отдыха и полноценной трапезы. Тот факт, что колония летучих мышей заняла самую большую плоскость из всех, что им попадались, только для того, чтобы превратить ее в туалет, мягко говоря, удручал.
Но им нужно было отдохнуть. Они не могли позволить себе ту неуклюжесть, которая приходит с усталостью. После нескольких минут изучения карты Сенлин нашел еще одно ровное место, до которого надо было ковылять примерно полчаса. За нулем, отмечавшим площадку на карте, следовала звездочка, которая всех заинтриговала. Они сгрудились над картой, щурясь на пятнышко, а оно, казалось, извивалось в подводном свете ламп.
– Это может быть чернильная клякса, – сказал Сенлин, пристально вглядываясь до тех пор, пока тоненькие линии и крошечные цифры не закружились вокруг миниатюрной отметки. – Или там есть что-то необычное.
– Например, кровать? – сказал Голл.
– Или кафе, – предположил Тарру.
Был только один способ выяснить. Подойдя к краю отвесной шахты, которая вела к ровной площадке, они изумились ее ширине. Свет фонарей не достигал другой стороны отверстия, и они даже не могли разглядеть дна. Холодный ветер струился сверху вниз. Сенлин бросил в пропасть камешек и досчитал до четырех, прежде чем услышал отдаленный и гулкий щелчок.
В первый раз за все время у них не осталось другого выбора, кроме как использовать веревки, которые дал Содик. У них было два куска, по пятьдесят футов каждый, оба обтрепанные на концах и истертые посередине. Джутовые волокна посерели от старости и скрипели, когда их натягивали. Но если бы Содик намеревался убить их, он бы придумал более быстрый и надежный способ, чем путешествие с небезопасными веревками.
Теоретически.
После недолгих споров они решили привязать фонарь к веревке и опустить его первым. Если его свет не обнаружит желанного убежища в скале, они разобьют лагерь там, где оказались. Пузырь голубого света опустился на тридцать футов, прежде чем путники увидели то, что, по общему мнению, было краем длинного выступа. Хотя с того места, где они стояли, невозможно было разглядеть, насколько он глубок.
Сенлин вызвался идти впереди, и Голл согласился только после того, как вынудил Сенлина отдать карту и вьюк в качестве гарантии, что он не попытается сбежать. Вместо того чтобы снова поднять лампу, Сенлин скользнул вниз вслед за ней, заполучив по пути несколько ссадин от трения.
Когда он спустился на выступ, то с удивлением обнаружил, что поверхность мокрая и скользкая от какой-то разновидности нефритово-зеленых водорослей. Убедившись, что твердо стоит на скользком полу, Сенлин отвязал лампу, крикнул «все чисто» и начал осматривать ровную землю.
Площадка не соединялась с другими вентиляционными шахтами. У задней стены, которая тянулась примерно на пятьдесят шагов, возвышалось корыто глубиной с ванну. К своей радости, Сенлин увидел, что в этой длинной «поилке» есть вода, скопившаяся благодаря журчащему роднику. Журчание текущей воды звучало, словно музыка. Зеленая слизь, покрывавшая бассейн, со временем засорила сток, и вода разлилась по всей площадке. Корыто было домом для крошечных светящихся креветок, которые напоминали молочную галактику, когда двигались ленивой стайкой.
Три забрызганные затиркой каменные емкости, точно огромные купальни для птиц, стояли на самом краю оазиса. По обе стороны площадки под стеллажами с древними деревянными инструментами лежали груды песка и засохшей извести. Немного поразмыслив, Сенлин понял, что это за место: давным-давно здесь готовили строительный раствор.
Голл и Тарру благополучно спустились вниз, и ни один даже не попытался скрыть разочарования по поводу заболоченного пола, нехватки матрасов и полнейшего отсутствия официантов. Их немного успокоила свежая вода, которая казалась пригодной для питья. И хотя площадку покрывала вязкая слизь, на которой спать было бы не очень приятно, нашлись, по крайней мере, деревянные ведра – годная замена табуретов.
Сенлину потребовалось несколько дней, прежде чем кризис голода пересилил отвращение к их пайкам. Лепешки из жуков были гротескными по текстуре и отвратительными по вкусу, но удивительно сытными. Измученные дневным подъемом, они расставили ведра по кругу и передали друг другу мешок с галетами.
– Знаешь, – сказал Тарру, – даже если не позволять себе думать о том, что ты ешь, пока ты это ешь, они все равно малосъедобны. – Он демонстративно изучил лилово-серую «шайбу» со специфической текстурой. – Это как паштет из потрохов с изюмом, да? Нет, не изюм. Как думаешь, что это такое? Головы?
– Джон, пожалуйста. Я хочу удержать съеденное внутри, – сказал Сенлин между глотками из бурдюка с водой.
Они сидели вокруг сумериновой лампы, словно у холодного костра. Остальные фонари стояли в резервуарах для приготовления раствора, по одному на каждом конце площадки.
Голл держал мушкетон на коленях, пока ел лепешку из насекомых, и переводил взгляд с Сенлина на Тарру, неизменно настороженный и подозрительный. Прежде чем они сели, Голл вновь забрал у Сенлин вьюк с припасами и теперь сам таскал его на спине, чтобы никто из спутников не сбежал. Сенлин задумался, куда именно они могли бы убежать. Каким бы умным он ни был, летать все равно не умел. В своем теперешнем изнеможении он даже не был уверен, что сможет подняться обратно по веревке, по которой они спустились. Но паранойя Голла оказалась сильнее здравого смысла.
За пять дней, прошедших с начала восхождения, у них не было возможности поговорить. Они лишь обменялись парой слов, чтобы Тарру понял, что Голл прекрасно осведомлен о его попытке заговора. Голл не скрывал своего желания застрелить Тарру. Поскольку не было никаких причин продолжать притворяться вежливым, Джон принялся подкалывать Голла, и между ними быстро возникла взаимная неприязнь, которую могло успокоить только молчание.
Площадка для смешивания раствора оказалась первой ровной поверхностью, располагающей к беседам, с тех пор, как лагерь фанатиков остался позади. Сенлин гадал, сколько времени потребуется этим двоим, чтобы начать осыпать друг друга колкостями. Ответ пришел довольно скоро.
– Итак, расскажите нам, мистер Голл О’Вастый, как именно вы связались с фанатиками? – спросил Джон. – Попались в крысиную ловушку? Или они приняли вас за уродливого сироту и усыновили?
– Я убегал от стаи громил-переростков вроде тебя, которые ошибочно полагали, что я должен им деньги. – Обритая голова Голла и его заметная худоба лишь подчеркивали его большие и подвижные брови. Голл выглядел, подумал Сенлин, как карикатура на себя прежнего. – Я знал, что фанатики защищают новообращенных. И я не против маленькой лжи, если она спасет от побоев.
– Да что ты? Предпочитаешь лежать лицом вниз или вверх?
– Наверное, я следую примеру твоей матери, ходдер: позволяю джентльмену решать самому.
Тарру хлопнул ладонью по воздуху:
– Перестань нести эту чушь про ходдера! Ты самый худший актер, которого я когда-либо видел, а я побывал в тысячах пьяных «театров и ужинов».
– Или, как говорят твои друзья, «чаепитиях с Джоном».
– Содик видел тебя насквозь. Мне было неловко смотреть, как ты ухмыляешься и пожимаешь плечами, как будто кого-то дурачишь. Ты, кажется, ошибочно решил, что сарказм – законный драматический прием.
– И все же почему-то не в меня стреляли дважды за неделю, – сказал Голл.
– В меня стреляли всего один раз.
– А ты еще поговори! – Голл погрозил ему мушкетоном, который не очень-то устрашающе задребезжал.
– Что же с тобой случилось, если ты такой угрюмый? – спросил Тарру.
– Что со мной случилось? – Финн Голл швырнул кусок жучиной лепешки через плечо в зияющий овраг за спиной. – Со мной случился Томас Сенлин! Я знаю, что он не выглядит грозным. О, это меня и одурачило! Но за один вечер он убил моего управляющего, сбежал с моей восходящей звездой сцены, уничтожил мой порт и похитил мою личную телохранительницу. – Голл отмечал каждую жалобу, загибая палец. – Моим врагам потребовалась всего неделя, чтобы распотрошить остатки моего имущества, и еще неделя, чтобы обратить к взысканию все мои долги. – Он сжал руки в кулаки и затряс ими, как безутешный младенец. – У меня жена и шестеро детей! Шестеро! Ты хоть представляешь, где они сейчас? Они живут с родственниками, которые их ненавидят, стирают грязное белье в Купальнях. Младшей четыре года. Четырехлетняя девочка по двенадцать часов в день отжимает ссаные простыни. И ждет, когда отец выкарабкается из этого неизбежного ада и спасет ее! – Голл покрутил обтянутый кожей приклад своего оружия и впился взглядом в Сенлина. – Я дал тебе работу. Я дал тебе жалованье. И ты погубил меня за это!
Сенлин отряхнул руки и содрогнулся, проглотив остатки жалкой трапезы.
– Мне жаль, что так получилось с твоей семьей. Они мне действительно понравились, и мне не доставляет удовольствия слышать о страданиях любого ребенка. Но не притворяйся, что я воспользовался тобой или что я когда-либо был добровольным сотрудником. «Паровая труба» была человеческой мельницей, которая превращала женщин в шекели для твоего кошелька. А Родион был всего лишь театральным насильником, который охотился на своих подопечных. Ты не был бизнесменом. Ты был работорговцем, сутенером и вором. Та роль, которую я без малейшей охоты сыграл в твоем презренном ремесле, является источником бесконечного стыда. Если бы я мог вернуться и сжечь твой порт во второй раз, я бы это сделал.
Голл направил черное дуло мушкетона в грудь Сенлина. В уголках его рта пузырилась слюна. Даже не скрываясь, Тарру вытащил потускневший нож из саронга и положил на колено.
– Мне приятно видеть, как хорошо послужила тебе твоя порядочность, святой Томас, – сказал Голл, сплюнув. – Честное слово, приятно. Я принимал трудные решения, чтобы прокормить семью. Как поживает твоя жена?
– Не так хорошо, как мне бы хотелось, – сказал Сенлин, похлопывая себя по бедрам и тихо смеясь над недосказанностью, которую спутники не поняли. – Я уже несколько раз разочаровывал ее, но по-прежнему полон решимости ответить за неудачи. И твое отвращение ко мне не меняет того факта, что Джон прав. Ты не очень убедительный фанатик, ходдер Финн.
Перемена темы разговора приглушила гнев Голла. Оружие вернулось к нему на колени.
– Ну и что с того? Да какая разница? Я занимаюсь этим не ради их великой цели. – Он многозначительно потер пальцами.
– Ты же понимаешь, что в ту же секунду, когда ты примешь награду, Марат прикажет казнить тебя, – сказал Сенлин. – Это всего лишь проверка. Если ты возьмешь деньги, он убьет тебя.
– Ты этого не знаешь. – Финн Голл говорил с уверенностью, которая никак не отражалась на его лице.
– Содик сказал это прямым текстом. Кроме того, я уже встречался с Маратом. Я был в его лагере. Я сидел за его столом и слушал, как он философствует. – Сенлин покачал головой, вспоминая позолоченную тюрьму. – Он без всяких угрызений совести убивает ходов. Я даже сомневаюсь, что у него есть деньги, а если и есть, уверен, он не собирается отдавать их тебе.
– Думаешь, он не повесит капитана Мадда, убийцу ходов? – спросил Голл.
– Я, конечно, попытаюсь его от этого отговорить. – Неподвижный свет фонаря привлек облако маленьких бесцветных мотыльков. Они стучали по стеклянному шару, как дождь по окну.
– Держу пари, что, когда тебе отрубят голову, ты еще две недели будешь только подлизываться и пустозвонить. – Голл с приукрашенным раздражением потер лицо. – Посмотри правде в глаза, Том! Ты исчерпал свою удачу! У тебя все здорово складывалось. Ты выбрался из нескольких тяжелых передряг, но все кончено.
– Возможно. Но у меня все еще есть план.
– Неужели? – Голл изобразил смесь восторга и удивления. – Пожалуйста, расскажи нам, как ты планируешь сбежать с Черной тропы, с долгом на шее и с наградой за твою голову.
– Я скажу Марату все, что он захочет услышать, – сказал Сенлин.
– Ну конечно, это должно сработать! – хохотнул Голл.
– У нас есть общий старый друг. Я думаю, он, по крайней мере, захочет услышать последние новости о том, как у нее дела. – Сенлин отмахнулся от мотылька, который закружил у него над головой. Он на мгновение отогнал букашку, но она так же быстро вернулась. – И я приду к нему в сопровождении двух истинных новообращенных.
Тарру, который слушал его, скептически прищурившись, указал туда-сюда между собой и Финном Голлом:
– Ты имеешь в виду нас?
– Да.
Тарру покрутил головой, словно от этой мысли она закружилась:
– Том, я общался с фанатиками и могу сказать, что они очень искренни. А еще они отлично распознают самозванцев. Я могу быть достаточно убедительным, но сомневаюсь, что у нас есть время обучить этого крысеныша актерскому мастерству.
– Хватит обзываться, Джон, – быстро сказал Сенлин, удивив обоих мужчин. – Я знаю, что это поднимает тебе настроение, но мы больше не можем позволить себе ссориться.
Финн Голл вмешался, прежде чем Тарру успел защититься.
– Вообще-то, я не против препирательств. А вот сотрудничество мне не очень нравится, Томми. Ты принимаешь меня за друга.
– Нет, я принимаю тебя за человека со схожими интересами. Мы все хотим сойти с Тропы. Кроме того, мы не собираемся просто разыгрывать спектакль для Марата. Мы также собираемся предоставить доказательства вашего обращения. Вы оба откажетесь от награды.
Финн Голл фыркнул:
– Еще чего.
– Да, именно так. Вы будете на этом настаивать. Как бы сильно Марат на вас ни давил, вы не возьмете из награды ни гроша. – Финн Голл открыл рот, чтобы продолжить спор, но Сенлин не дал ему заговорить. – У фанатиков есть способы проникать в кольцевые уделы и ускользать оттуда незамеченными. Я думаю, Содик воспользовался одной такой задней дверью, чтобы избежать ответственности за убийства в Пелфии. Если мы убедим фанатиков, что мы на их стороне, то, возможно, нам удастся войти в какой-нибудь удел. Тогда у нас будут варианты. Если мы найдем местного блюстителя, я смогу связаться с друзьями.
– А что это за друзья? – спросил Голл.
– Такие, у которых есть воздушный корабль и куча денег.
– Ты забываешь о клейме, Том, – сказал Тарру и заложил палец за правое ухо.
Сенлин растерянно взглянул на друга, и Тарру повернул голову, демонстрируя шрам размером с пуговицу позади мочки уха.
– Ходам ставят клеймо, прежде чем выпустить на Черную тропу, чтобы отбить охоту именно к таким уловкам, что ты предлагаешь. Любой охранник в кольцевом уделе, увидев подобное, попросит документы. Если ты не предъявишь бумаги, подтверждающие, что ты эмансипированный ход, который выплатил долг, они расстреляют тебя на месте.
Сенлин потер незапятнанную кожу за собственным ухом. Он не заметил клейма на тех ходах, с которыми столкнулся, но его наличие имело смысл. Должно быть, герцогу так не терпелось надеть ему на голову ведро, что он забыл про клеймо. По той же причине у Сенлина все еще были длинные волосы, которые теперь свисали на глаза и на уши.
– Полагаю, нам придется придумать маскировку, если мы зайдем так далеко. Возможно, просто выдадим себя за тех, кто мы есть. Жители уделов, похоже, охотно не обращают внимания на ходов.
– Мне очень жаль, директор, но это не похоже на хороший план, – сказал Тарру. – Умиротворить фанатиков в надежде, что мы сможем использовать предоставленную свободу для последующего побега? Кажется немного маловероятным, не так ли?
– Ты абсолютно прав. Но, как я вижу, наша альтернатива – найти шахту, которая приведет нас обратно к Тропе, и тогда каждый пойдет своей дорогой. Содик прав: мы не можем путешествовать в открытую вместе. Так что мое предложение абсолютно рискованно. Но у Марата есть влияние, власть, ресурсы, и мы могли бы ими воспользоваться. Возможно, мы даже могли бы добровольно отправиться на задание. Я знаю, что он уже много лет проникает в уделы. Или, если хотите, можно найти ближайший торговый пост, забрать груз и начать избавляться от долгов.
– Я просто думаю, вряд ли Марат поверит, что ты действительно новообращенный, – сказал Джон.
– Возможно. Но малая вероятность все-таки лучше, чем чудо. И это то, что нужно, чтобы сойти с Черной тропы законным путем, не так ли?
Финн Голл, который некоторое время молчал, принял решение:
– Это очень плохо. Мне бы очень хотелось посмотреть, как ты качаешься на виселице, Том. Но я думаю, что ты, вероятно, прав. Это ловушка. Итак, мы возвращаемся на Тропу. Там каждый сам за себя… как это было всегда.
Сенлин покачал головой и втянул воздух сквозь зубы:
– Я думаю, ты совершаешь ошибку, Финн. Другой такой возможности может и не представиться.
– Жизнь никогда не исчерпывает своих возможностей; человек просто исчерпывает свою жизнь. И это вовсе не дебаты. Ты можешь идти со мной или остаться здесь, но я возвращаюсь на Тропу. И боже мой, джентльмены, если вы собираетесь осквернить воздух жучиными лепешками, то самое меньшее, что вы можете сделать, – это отойти на несколько шагов, перед тем как…
Финн Голл рывком поднялся. Мушкетон свалился с его колен и с грохотом упал на скользкий камень. Он привстал на цыпочки, а затем поднимался, пока не задрыгал ногами в воздухе. Он болтался на ремнях вьюка, на его лице с разинутым ртом застыло выражение растерянного ужаса.
Огромный фиолетово-черный кот-трубочист тихонько вылез из ямы и сомкнул челюсти на рюкзаке Голла и теперь яростно тряс башкой.
Мешок с жучиными лепешками вылетел из рюкзака в пропасть вместе с двумя одеялами и вторым бурдюком с водой. Голл чуть было сам не последовал за припасами. Когда кот-трубочист мотнул головой в другую сторону, Голл попытался выскользнуть из плечевых ремней, но рука запуталась в петле, и, не успев освободиться, карлик опять оказался над пропастью. Когда ремень оторвался от плеча ранца, Голл вскрикнул и вцепился в кожаную полоску – его жизнь зависела от силы одной руки. Демон мотнул башкой в сторону площадки как раз в тот миг, когда хватка Голла ослабла. Он взмыл по дуге и плюхнулся в корыто среди слизи. Косяк криля метнулся на другой конец резервуара гневной белой вспышкой.
Еще до того, как шлейф воды плеснулся на пол, кот-трубочист уронил сдувшийся вьюк и сосредоточился на Сенлине, который замер и скорчился в тени зверя.
Он напоминал горностая только грубыми пропорциями. Во всем остальном он выглядел чудовищем родом из ночного кошмара. Черные шерстинки были жесткими, как иглы. Щетинистые усы, казалось, увеличивали пасть, полную сияющих зубов. Извилистые бугры мышц вздувались под колючим мехом. Джон говорил, что эти звери могут вырастать до пятнадцати футов. Этот экземпляр был из рекордсменов. Он встал на задние лапы, словно изучая Сенлина, подобно тому, как любой посетитель ресторана мог бы на миг залюбоваться поданным блюдом. Приклад мушкетона Голла торчал из-под его лапы. Его изогнутые когти напоминали мясницкие крюки. Но именно немигающий взгляд существа больше всего привлек внимание Сенлина. Его выпуклые, темные глаза покрывала призрачно светящаяся пленка. Ее кружащийся перламутровый блеск напоминал поверхность раковины морского ушка. Каждый раз, когда казалось, что многоцветье исчезнет под натиском зрачков, похожих на бездонные колодцы, радуга оживала и красивое кружение начиналось заново.
Смутная и далекая мысль пришла в голову Сенлину: зверь загипнотизировал его. Он чувствовал себя ненормально спокойным для человека, которого вот-вот съедят.
Деревянный черпак ударил кота-трубочиста по морде. Быстро, как гадюка, зверь прыгнул на него. Нет, не на него, а мимо него, хотя Сенлин не очень-то пытался избежать столкновения. Дьявол задел его плечом. Ощущение было такое, словно кто-то ударил его кактусом. Но боли хватило, чтобы выйти из транса.
Упав на колени, Сенлин поспешно уполз прочь. Его единственной мыслью было спрятаться от чудища за какой-нибудь крепкой преградой. Широкая ножка каменной чаши для смешивания раствора оказалась ближайшим укрытием. Ожидая, что в любой момент на него набросятся и сожрут, он даже удивился, когда добрался до пьедестала. Основание было достаточно широким, чтобы скрыть Сенлина, хотя ему совсем не хотелось играть в беготню вокруг Майского дерева с голодным котом-трубочистом. Только тогда он задумался над тем, что же позволило ему удрать. Зверь обратил внимание на Тарру, который швырнул в него старую мерную чашу.
Джон нырнул в узкое пространство под резервуаром для воды, и кот-трубочист попытался нырнуть вслед за ним. Но ничего не вышло – отчасти благодаря столбам, на которые опиралось длинное корыто, отчасти из-за поспешности Джона. Он пополз на локтях сквозь густую паутину, а кот-трубочист, склонив башку набок, погнался за ним по пятам. Он щелкал челюстями, пытаясь схватить добычу за руки, за ноги, но каждый раз промахивался на волосок.
Осознавал он это или нет, но Тарру вел зверя прямо к Голлу, все еще ошеломленному и мокнущему в ванне, в которую его швырнули. Сенлин увидел, что через считаные секунды кот-трубочист набросится на карлика, как на клецку в миске.
Сенлин кинулся к мушкетону, но в спешке потерял равновесие на скользком выступе. Поскользнувшись, он налетел на оружие и пинком отправил его на другую сторону площадки. Финн Голл испуганно вскрикнул. Кот-трубочист его заметил и уперся жилистыми лапами по обе стороны резервуара, прижимая жертву. Как будто наслаждаясь уловом, дьявол подвигал башкой взад и вперед, забрызгав сидящего в воде Голла слюной.
Времени на то, чтобы достать оружие, не было, поэтому Сенлин схватил единственное, что было под рукой, и швырнул его изо всех сил. Сумериновая лампа лопнула, ударив зверя по затылку. Драгоценный мох улетучился, как пух одуванчика. Пустая клетка со звоном упала на пол.
Кот-трубочист опустился на четвереньки и по-змеиному бросился на Сенлина. Он двигался поразительно быстро. Сенлин повернулся и побежал вдоль края выступа. Он решил добраться до стены, где над мушкетоном на колышках висело старое снаряжение. Он задумался, выстрелит ли ружье после такого обращения, или ему лучше вооружиться черпаком для размешивания раствора. Вряд ли они помогут отбиться от жесткошерстного дьявола, но даже палка предпочтительнее битве со зверем на кулаках, если ружье не выстрелит.
Но когда Сенлин увидел веревку, по которой они спускались, свисавшую с края недалеко от него, он передумал. Звук когтей, стучащих по полу, был теперь так близко, что он сомневался, что вообще когда-нибудь доберется до стены. Он сосредоточился только на болтающемся канате, когда сделал несколько шагов вглубь площадки, прежде чем снова выбежать на край со всей энергией, на которую был способен. Он прыгнул на веревку и поймал ее с такой силой, что отлетел далеко в темноту. Он ожидал, что врежется в стену, но на пределе его полета не было ничего, кроме секундного замешательства, мгновения абсолютной неподвижности. Затем он устремился назад тем же путем, каким пришел.
Он повернулся лицом к судьбе и обнаружил, что зверь встал на дыбы в ожидании. Сенлину пришло в голову, что он превратил себя в кошачью игрушку. Он понял, что если ничего не предпримет, то полетит прямо в поджидающую пасть кота-трубочиста, и потому сделал единственное, что мог: разжал руки.
Инерция все еще несла его на зверя, но траектория опустилась достаточно, чтобы уйти прочь от клыков. Сенлин ударил кота ногами вперед в шею с достаточной силой, чтобы тот едва не упал на хвост.
Сенлин рухнул на спину и уперся локтями в край утеса, у него перехватило дыхание от боли. Но у него не было времени даже поморщиться. Он откатился в сторону, и в тот же миг зверь атаковал место, где он только что был. Сенлин попятился, сидя на заду и отталкиваясь пятками, но вышло очень, очень медленно. Кот-трубочист навис над ним. Сенлин отвернулся. Он не хотел смотреть на кровавое приближение смерти.
Весь мокрый от воды и покрытый слизью, Финн Голл навел мушкетон поверх головы Сенлина.
Раздался грохот выстрела. В кромешной темноте дульная вспышка была почти вулканической, и на долю секунды Сенлин подумал, что этого хватит, чтобы убить дьявола или, по крайней мере, отогнать его прочь.
Затем свинцовые гранулы запрыгали по голове и плечам Сенлина, как горсть гравия, брошенная хилым ребенком. Финн Голл обозвал Содика «грязной ластовицей» и швырнул бесполезное оружие на землю.
Но осечка хотя бы напугала зверя и, возможно, немного ослепила его. Он метался, хлеща длинным телом. Середина хвоста ударила в подставку для смешивания раствора, сдвинув ее с древнего места и сбросив чашу. Та раскололась о пол с громовым треском, который потряс и без того встревоженное животное. Сумериновая лампа, покоившаяся в чаше, разбилась вдребезги, выплеснув содержимое, чей свет немедленно погас.
Пока зверь кружился вокруг своей оси, ища хоть какое-то облегчение от шума и света, Сенлин поднялся на ноги. Найдя вторую веревку в куче возле рюкзака, он схватил ее и начал завязывать широкую петлю на одном конце. Работая, он увидел, что Тарру вооружился черпаком и бежит на ослепленного зверя с пугающей неторопливостью. Джон зарычал, рубанув ребром черпака по лапе кота-трубочиста. Зверь скорее взвыл, чем закричал; его голос походил на туманный горн.
Кот резко развернулся и рванулся в сторону Джона, но здоровяк уже отскочил. Сенлин воспользовался моментом, когда зверь опустил голову, и накинул на нее лассо.
– Отвлеки его, Джон! Отвлеки! – крикнул Сенлин, отбегая назад вместе с другим концом веревки.
– Сюда, котик! – крикнул Тарру и хлопнул зверя по уху.
Придя в себя, кот-трубочист набросился на Джона во второй раз и ловко поймал зубами его мешалку. Старая древесина раскололась, и здоровяк остался лишь с короткой палкой в руках, которую он бросил в зверя. К тому времени, как сломанная ручка отскочила от черепа монстра, Джон уже бросился наутек, хотя раненая нога позволяла ему лишь ковылять, а не мчаться.
Сенлин поспешил обернуть другой конец веревки вокруг обезглавленной колонны и завязать узлом. Он едва успел это сделать, прежде чем веревка туго натянулась, и колонна упала с постамента на бок. На другом конце привязи кот-трубочист взбрыкнул, удивленный тем, что его оттащили от головы Джона, которую он пытался сорвать с плеч.
– Голл, помоги мне! – крикнул Сенлин, навалившись на каменную бочку. – Толкай ее! Толкай!
Вдвоем они уперлись плечами в приземистую колонну и раскачивали ее, пока она не покатилась к зияющей пропасти. Отступать было некуда, и Джону пришлось забрасывать зверя всем, что попадалось под руку, – лопатой, мешалкой, ковшом и совком, но все это лишь задерживало зверя, вызывая всплески кратковременного раздражения.
Когда каменный барабан свалился с уступа и исчез во мраке, Сенлин задумался, хватит ли веса, выдержит ли веревка. Если он просчитался, то единственной неопределенностью оставался порядок, в котором их съедят.
Но веревка выдержала, и вес оказался достаточным, чтобы перевернуть кота-трубочиста на спину. Он проехался по скользкому от слизи камню, когтя воздух. В попытке снова встать на лапы и восстановить равновесие он перевернулся на бок. Еще секунда, и он мог бы зацепиться за пол и спастись от падения, но поверхность закончилась прежде, чем зверю удалось окончательно перевернуться, и он со страшным ревом соскользнул с края.
Они прислушались и через мгновение услышали подобный удару молота звук, с которым пьедестал ударился о далекое дно пропасти. А спустя долю секунды раздался более мягкий грохот падения туши.
От пронзительного предсмертного вопля кота-трубочиста Сенлином овладело тревожное чувство, что он не столько убил дракона, сколько уничтожил редкое существо, которое всего лишь повиновалось инстинкту. Не было ни прилива гордости, ни торжества, только неуемное облегчение от того, что все еще жив.

* * *

Они подсчитали потери. Жучиные лепешки сочли наименее тяжкой утратой. Они обсудили возможность съесть крошечных светящихся креветок из корыта. Но после некоторых раздумий и отсутствия добровольца, который первым попробовал бы призрачных моллюсков, отказались от этой идеи. Лучше голодать, чем отравиться. Все согласились, что смогут продержаться несколько дней без еды, и этого хватит, чтобы добраться до Мола-Амбита. У них все еще была веревка, по которой они спустились, одеяло, бурдюк с водой и, что самое важное, лампа. Карта, которая так и осталась лежать в рюкзаке, не пострадала, но уклономер разбился вдребезги.
Пока Финн Голл оплакивал сокрушительную потерю, Сенлин начал подбирать замену. У него не было ресурсов, чтобы соорудить ватерпас, но он мог смастерить отвес, который служил бы аналогичной цели. Он использовал полую ручку черпака вместо грузила, сломанный конец мешалки – в качестве измерительной доски, нитки, выдернутые из саронга, – вместо шнурка, а из куска известкового раствора соорудил «свинцовый» утяжелитель. Он связал куски проволокой от разбитых фонарей и ножом Тарру сделал зарубки на доске – грубое подобие шкалы. Он объяснил, что им не нужно знать истинный угол любой шахты, только относительные углы на перекрестках. Так что не имело значения, составлял ли уклон на самом деле тридцать два градуса или пятьдесят один градус. До той поры, пока они знали свое местонахождение на карте, можно было использовать его самодельный уклономер, чтобы определить, какой склон самый крутой, а какой – самый плавный, и сравнить эти общие показания с картой.
Но даже после всех объяснений Сенлина Голл не был уверен, что такое сработает. Сенлин мог лишь попросить карлика поверить, что бывший директор школы хочет заблудиться в этом лабиринте не больше, чем он сам.
Тарру, который лучше понимал, что предлагает Сенлин, заметил:
– Но если мы сделаем неверный поворот, то, вероятно, не поймем этого, пока не станет слишком поздно.
– Верно. Однако это лучше, чем выбирать курс вслепую, – сказал Сенлин, проверяя соединительные детали на своем инструменте.
Убедившись, что тот не сломается при первом же использовании, он уже заворачивал уклономер в оставшееся одеяло, когда Тарру заметил его рану. Грудь Сенлина была исполосована багровыми следами, похожими на удары хлыста, там, где кот-трубочист задел его, отшвырнув в сторону. Из самых глубоких ссадин сочились ручейки подсохшей крови. Джон спросил, не следует ли промыть раны и перевязать одеялом, но Сенлин настаивал, что уклономер более ценен.
– Полагаю, теперь, когда мы спасли друг другу жизнь, ты рассчитываешь на мою благодарность и на то, что я последую твоему как попало состряпанному плану, – сказал Голл, пытаясь соскрести слой слизи с голых ног.
– Вовсе нет, – ответил Сенлин. – Мы пойдем к Тропе, и любой, кто захочет сойти, сможет это сделать. Я сам доберусь до Мола-Амбита. – Он наполнил бурдюк водой из родника. – Дело не в том, что мне не пригодился бы добровольный союзник, Голл. Мне не нужен враждебный компаньон.
– Ты ведешь себя так, словно я должен благодарить тебя за возможность умереть с тобой в лагере Марата. Союзникам обычно есть что предложить друг другу, Том. – Финн вымыл руки в корыте.
– Это точно, – сказал Сенлин с безразличием.
– Ну ладно! Ладно! Я клюнул на твою приманку. Расскажи мне побольше о своих друзьях. Говоришь, у них есть корабль и деньги. А как насчет имен?
– Помнишь женщину с движителем вместо руки, которая была в твоем порту в ту ночь, когда его уничтожили? – Сенлин сунул свернутый в узел уклономер в рюкзак.
– Кажется, что-то на «Э»? Эвелин? Эрмин? Эстер? Она ведь была первой помощницей Билли Ли, не так ли? – Финн Голл прищурился, вспоминая. – Насколько я помню, он называл ее «подмастерьем блюстителя», что бы это ни значило. Боже, этот болван любил поговорить, когда пил.
– Она была моим первым помощником на борту «Каменного облака», которое я позаимствовал у Ли. С тех пор ее повысили в должности. Теперь она капитан «Авангарда».
– Ты имеешь в виду флагманский корабль Сфинкса? – сказал Тарру, удивленно потирая подбородок. – Даже в общежитиях Колизея на прошлой неделе только об этом и говорили.
Пока Голл переваривал услышанное, Тарру передал новость о том, что давно спящий Сфинкс снова решил размять мышцы, начав, по-видимому, с запуска самого великолепного и внушительного боевого корабля.
– Том, ты хочешь сказать, что знаешь капитана «Авангарда»?
– И весьма хорошо, – подтвердил Сенлин.
– А Сфинкс? Ты ведь не встречался со Сфинксом, не так ли? – настаивал Джон, улыбаясь с недоверием.
– Я познакомился с ним.
Голл и Тарру посмотрели друг на друга со смесью изумления и недоверия.
– Нет, Том. Это уже слишком. – Тарру помахал рукой в воздухе, словно пытаясь разогнать облако дыма.
– Вполне возможно. Я буду рад оставить на Тропе и тебя.
– А как ты можешь это доказать? – спросил Голл, уперев кулаки в бока. – У тебя есть какие-нибудь свидетельства?
– Нет. Я не могу ничего доказать. Но я могу поговорить с Маратом. Когда-то он был блюстителем, и я думаю, ему будет очень интересно узнать, как дела у Сфинкса в настоящее время.
– Если это правда, ты ввязался в очень крупную игру, Том, – сказал Джон. – Уверен, что не вляпался по уши?
– Думаю, вам обоим следует спросить себя вот о чем: хотите ли вы связать свою судьбу с человеком, который готов драться бок о бок с котами-трубочистами, или вы хотите выйти на Черную тропу в одиночку?
– А Сфинкс откроет кошелек для полезного человека в нужде? – спросил Голл.
– Сдается мне, можно с уверенностью сказать, что Сфинкс вознаграждает своих друзей.
Голл рассмеялся:
– Уж не хочешь ли ты предложить себя в качестве доказательства этого?
Коварный вопрос карлика внезапно принес Сенлину облегчение сразу в нескольких смыслах, причем столь сильное, что он как будто прозрел.
Сенлин ясно увидел, что Сфинкс нарочно поставила его в невыносимое положение. Она не верила, что он выполнит приказы в Пелфии. Нет, она отправила его в город, где была заточена его жена, потому что знала: он не сделает того, что ему скажут. Он слишком упрям для этого. Он из тех людей, которые взбираются на неизмеримые башни и добираются до самого дна бездонных библиотек. И все же, несмотря на свое упрямство, Сенлин снова и снова доказывал, что способен приспосабливаться и быть находчивым так, как это удавалось лишь немногим.
Похожий на пилюлю паук, которого Сфинкс заставила его проглотить, – вещь, которая, как она утверждала, поможет найти его, если он потеряется, – был чем-то вроде привязи или рыболовной лески. И это делало его наживкой. Она забросила его в Пелфию, не зная точно, что поймает, но веря, что он будет метаться, как приманка, – и в итоге так и случилось. Сенлин сомневался, что Сфинкс удивится, узнав, что его бросили на Черную тропу. В прошлом он доказал, что может довольно легко менять обличье: директор школы, вор, бухгалтер, пират и шпион. А почему не ход? А почему не фанатик? Теперь он способен привести ее в новый лагерь Марата, и она наверняка хотела бы заполучить сведения оттуда.
Это подсказывало, что есть вероятность – хотя и небольшая, – что все не так безнадежно, как кажется. Возможно, он не так уж потерян.
Сенлин усмехнулся собственному оптимизму:
– Ты знаешь, странно такое говорить, но думаю, что нахожусь именно там, где я Сфинксу нужнее всего.

Часть третья
Золотые Часы

Глава первая

К сожалению, секретом долголетия вполне может быть посредственность. Мы видим подтверждение этому в истории меню кафе «Тертр». Ужасающе изобретательные фирменные блюда – пирог-недоносок и лимонный суп – заметили один раз, и больше о них никто не слышал. Безупречно сочный амброзийный криль, который озарял суп неземным светом, был настолько популярен, что мы от наслаждения довели ракообразных до вымирания. Но просто вкусный, ничем не примечательный пирог с голубями останется в меню навсегда.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Фердинанд набросился на Эдит со всей сдержанностью пса, сорвавшегося с поводка. На бегу и с опущенной головой швейцар Сфинкса выглядел пугающе похожим на паровоз: грудь – как предохранительная решетка локомотива; голова – как прожектор; струи пара, вырывающиеся из поршней рук. Подъемный коридор Сфинкса содрогнулся при приближении швейцара. Его локоть задел бра, и медная изогнутая опора расплющилась о стену, как плохо вбитый гвоздь.
Лицо Фердинанда, подобное большой пустой тарелке, смущало Эдит. Но хоть у швейцара не было ни глаз, ни рта, она ощущала его сознание, которого не было у грохочущих движителей в доке Сфинкса. И пусть неуклюжие выходки Фердинанда нервировали ее, она больше не боялась.
Фердинанд заметил, как она вышла из конюшни, и поймал ее, когда тепло поцелуя Сенлина еще ощущалось на губах. Долг Тома перед женой напомнил ей о собственном далеком супруге, мистере Франклине Уинтерсе. У Франклина была раздражающая привычка истолковывать ее стоицизм, серьезность и нежелание подчиняться его авторитету как признак бесчувственности. Поскольку Эдит не демонстрировала эмоции – по крайней мере, не так, как он предпочитал, – он счел супругу фригидной. Чем больше Франклин жаловался на дефицит любви в их семье, тем больше Эдит возмущалась их союзом и, если быть честной, институтом брака как таковым.
Впрочем, она давно подозревала, что семейные отношения не для нее. Однажды, будучи самостоятельной двенадцатилетней девочкой, она заявила отцу, что никогда не выйдет замуж. Она будет похожа на ястреба, который кружит над полем. У ястребов не было мужей. Они им и не были нужны.
А отец ответил в своей обычной дипломатичной манере: «У большинства этих ястребов есть мужья, Эдит. Они просто ведут раздельную жизнь. Они кружат над разными полями. Не обязательно влюбляться, чтобы делить гнездо».
Но брак с Франклином развеял милую сказку. Два ястреба, которые едва выносят друг друга, не могут жить в одном доме с четырьмя спальнями, не говоря уже о гнезде.
Этот опыт оставил ее измученной. Если любовь и существовала, то Эдит с ней не встречалась.
Потом ее посадили в клетку с чопорным деревенским директором, что оказалось, к ее величайшей досаде, самым интимным переживанием в ее жизни.
Хотя тогда она его не любила. Это чужеродное чувство проявилось только после их воссоединения, когда он увидел ее руку, почувствовал, как изменилось ее поведение, и она по-прежнему ему нравилась. Возможно, еще сильнее нравилась. Это казалось настоящим чудом. Неудобным чудом. Он пришел в ее спальню в минуту слабости или жалости, и она воспользовалась этим. Какой отчаянный, глупый поступок! Возможно, к лучшему, что он уехал.
Когда луноликий локомотив Сфинкса развернулся и бросился на нее, она была даже благодарна за возможность отвлечься. Доза адреналина лучше самоанализа.
Она знала, что Фердинанд не собирался ее сбивать, но он делал много непреднамеренных вещей. Она подняла железную руку, готовясь к удару, и правильно сделала. Фердинанд скользнул вперед и ударился бедром о наплечник ее движителя. Столкновение сбило ее с ног, и она с глухим ударом приземлилась на изодранные ковры.
Немедленно раскаявшись, Фердинанд открыл свою грудь и поменял барабан в музыкальной шкатулке сердца. Заиграла печальная мелодия.
Эдит встала и отряхнула пыль с одежды. Ей почему-то казалось неправильным упрекать машину, чьим самым большим изъяном был недостаток координации – недуг, знакомый ей не понаслышке. Дары Сфинкса были ценны, но громоздки. Эдит твердо заявила, что с ней все в порядке, поклялась, что не сердится, и спросила, чего он хочет. Фердинанд жестом пригласил ее следовать за ним. Они пошли под аккомпанемент погребальной мелодии его музыкальной шкатулки по поднимающемуся коридору.
Огромный зал завершил свое восхождение, Фердинанд указал на дверь в дверном ущелье, и у Эдит возникло странное ощущение, что она никогда не бывала там раньше. В последний раз, когда ее вызвали в незнакомую комнату, Сфинкс показал ужасного – и весьма живого – блюстителя-палача, Красную Руку. Она гадала, какой новый кошмар приготовил для нее хозяин Башни.
Дверь открылась в помещение размером с бальный зал. В воздухе пахло серой, мокрой шкурой, кислым молоком и чем-то еще – она не могла определить чем. Стены, высокий потолок и пол были залиты черной краской, которая, казалось, впитывала свет ламп. Стеклянный резервуар, большой, как зернохранилище ее отца, занимал большую часть пространства. В чане как будто клубилось цементное облако. Повсюду вокруг огромного резервуара стояли тележки на колесиках с сотнями стеклянных пузырьков. Эдит сразу же узнала их: это были батарейки, похожие на те, что она регулярно вытаскивала из руки.
Сфинкс был похож на вставшую на дыбы кобру. Его черные одежды двигались туда-сюда под ним, когда он скользил перед заточенной в темницу бурей. К удивлению Эдит, Ирен тоже была там. Амазонка скрестила толстые руки на груди, а ноги расставила, как будто собиралась драться со Сфинксом. Внушительная поза для человека, одетого в пушистый белый халат.
Эдит поздоровалась с Ирен и спросила, станет ли это ее новой униформой.
– Это определенно произведет впечатление в бою. Если бы кто-нибудь набросился на меня в банном халате, я бы удрала сломя голову.
– Олень шьет мне новый гардероб для Пелфии, – мрачно сказала Ирен. – Лучше бы он дал мне какие-нибудь штаны, а то я заберу его собственные.
– Это было бы забавно, – сказала Эдит.
– Ладно, хватит! – Хотя выражение лица Сфинкса скрывала маска, пронзительные нотки в скрипучем голосе выдавали нетерпение. – Я привел вас сюда не для того, чтобы болтать об одежде.
Взяв со стойки пузырек, Сфинкс открыл медный кран у основания урны и наполнил сосуд мутной жидкостью.
– Ты узнаешь это, Эдит?
– Да. Я и понятия не имела, что этого вещества так много.
– Вот это? Это всего лишь капля в море! Ну-ка понюхай. – Сфинкс передал открытый флакон амазонке.
Ирен небрежно понюхала. Казалось, запах не произвел никакого впечатления, и она передала фиал Эдит, которая глубоко вдохнула – и вмиг отдернула голову, фыркая и кашляя. Механический смех Сфинкса был похож на стук дождя по оконному стеклу.
Эдит вытерла слезы с глаз и спросила Ирен:
– Почему ты меня не предупредила?
Ирен пожала плечами:
– А ты бы стала его нюхать, если бы я это сделала?
– Это как гнилые зубы и паленые волосы. Из чего оно?
– Споры сумерина, слизь гигантских улиток, перхоть кота-трубочиста, шелк стадного паука и много-много других щедрот Башни. А теперь посмотрите, что происходит, когда я подношу к нему искру. – Сфинкс вытащил палочку из чернильного рукава и коснулся ее кончиком флакона. Цилиндр вспыхнул, словно пламя свечи. Красный свет клубился и извивался, как живое существо.
Эдит никогда особенно не задумывалась о батарейках, которые вставляла в руку. Так было проще – сталкиваясь каждый день с чудесными вещами, начинаешь воспринимать их как нечто обыденное. И все же ее изумило то, как бесцветная среда поглотила и трансформировала молнию.
– В моей более драматичной юности я называл это кровью времени. – В голосе Сфинкса звучала печаль. – Но правильнее было бы назвать его дистиллятом истории, что звучит, признаюсь, уже не очень. Среда может удерживать электрический заряд, но она способна нести гораздо больше. Она может задержать мгновение, поймать в ловушку воспоминание или даже замедлить ход времени.
Внезапное откровение разрушило благоговейный трепет Эдит.
– Красная Рука, – сказала она. – Зачем же ты ввел это ему в вены?
– Чтобы спасти ему жизнь, – без запинки ответил Сфинкс. – Его нашли плавающим с посиневшим лицом в Купальнях, он был безымянным туристом в купальном костюме. Местные врачи смогли запустить его сердце и восстановить дыхание, но он остался лишь безмозглой оболочкой, немым подобием человека. Один капитан, который обычно набирал для меня блюстителей, привел его сюда. Я испробовал все, что мог, чтобы оживить его разум, но все мои усилия потерпели неудачу. В качестве последнего средства я решил попробовать что-нибудь радикальное. Я ввел заряженную среду в его кровоток. К моему удивлению, он проснулся.
Он ожил, но его прежняя жизнь и знания исчезли. Поскольку он не мог вспомнить своего имени, я назвал его Охряником, потому что от среды его пальцы как будто испачкались в красной охре. – Сфинкс съежился, когда поставил вспыхнувший флакон обратно в ячейку.
Тот тускло светился, как догорающий уголь.
– У него был ум ребенка и такое же детское любопытство. У него был ненасытный аппетит к фактам и информации. Поэтому я загрузил его учебниками и энциклопедиями и отправил обратно в Купальни, чтобы он жил и работал как блюститель. Я думал, это будет тихое место, где он сможет выздороветь и продолжить свое образование. Я почти убедил себя, что восстановление разума не так уж сильно отличается от приделывания новой конечности. Я и не подозревал, насколько восприимчивым он стал из-за душевного расстройства. Охряник быстро понял, как устроен мир, но это не возродило его совести. Он был умен, но не испытывал ни малейших угрызений совести. Комиссар Паунд заполнил эту этическую пустоту собственными ядовитыми идеями.
– Я видела, как он разорвал на куски полдюжины человек, – мрачно сказала Ирен. – Он и меня чуть не убил. Если ты знал, что он так опасен, почему ничего не сделал, чтобы остановить его?
Сфинкс вздохнул и заткнул пробкой еще один наполненный флакон.
– Полагаю, дело в оптимизме. Или в отрицании? Я не уверен. Но с тем же успехом я мог бы спросить тебя, почему ты столько лет служила человеку, который сколотил состояние, превращая отчаявшихся женщин в артисток варьете и невольных невест. Да, я знаю все о твоей жизни в Новом Вавилоне.
Лоб Ирен исказился от боли, и Эдит бросилась на защиту подруги.
– Разница в том, что у Ирен не было таких ресурсов и альтернатив, как у тебя.
– Нет, разница в том, что мой выбор служил определенной цели. Грядет война, и, нравится нам это или нет, для победы нам понадобится Красная Рука.
– Ну, просто держи его подальше от меня и Волеты, и у нас не будет никаких проблем, – сказала Ирен.
Сфинкс рассмеялся:
– Мне нужно, чтобы ты развязала узлы своих мыслей. Представь себе какое-нибудь приятное место. – Сунув полную батарею в пустую люльку, Сфинкс проскользнул между тележками, полными стеклянной посуды, к черной двери, которую они раньше не заметили. – Ну как, расслабилась?
– Со мной такого не бывает, – ответила Ирен.
– Ну пожалуйста, попробуй притвориться. – Сфинкс повернул ручку.
В дверном проеме возник силуэт невысокого мужчины с брюшком и тощими конечностями. На фоне сумрака его кожа излучала слабый рубиновый свет.
Ирен схватила ближайшую тележку и подняла ее над головой, от чего пустые пузырьки градом просыпались на пол. Эдит предостерегающе вскрикнула, но недостаточно быстро. Амазонка швырнула тележку в голову Красной Руки.
Если Красная Рука и дрогнул, Эдит этого не заметила. На самом деле она едва уловила движение его рук, когда он схватил тележку на лету. Он поставил ее на черный пол и смущенно посмотрел на Сфинкса:
– Вы не говорили, что она будет швырять в меня мебелью.
– Я и не знал, что она так поступит, – сказал Сфинкс.
Превозмогая удивление от быстрой реакции Красной Руки, Ирен схватила вторую тележку, но Эдит вцепилась в руку подруги, прежде чем она успела поднять «снаряд».
– Постой.
– Он пытался убить нас! – горячо воскликнула Ирен. – А что помешает ему попробовать еще раз? А как же Волета?
– Замри. Остановись. Это приказ, – сказала Эдит более твердо. – Отпусти тележку.
Ирен неохотно подчинилась, и Эдит, убедившись, что угроза второго нападения миновала, повернулась к Сфинксу:
– Я думала, он парализован.
– Так и было! – произнес Красная Рука, обнажив в широкой улыбке крупные зубы. – Я только вчера восстановил контроль над руками. – Он поднял руки, и шнурки на рукавах льняной рубашки привлекли его внимание. Какое-то мгновение он дергал их, как кот, а затем энергично тряхнул головой, словно прогоняя отвлекающий фактор. – А сегодня утром ко мне вернулись ноги. У меня была прекрасная прогулка.
– Я не с тобой разговариваю! – Эдит ткнула пальцем в Красную Руку, продолжая сердито смотреть на Сфинкса.
– Так это ты меня убила? – Красная Рука говорил без злости и обвинений.
Его голос, высокий и немного хрипловатый, звучал пытливо, почти весело, но не сердито, что смутило Эдит.
– Верно. Но в ее защиту скажу, что в то время ты вел себя очень плохо.
– Правда? Мне очень жаль, – сказал Красная Рука, оглядывая Эдит от пушистого воротничка до тапочек и обратно. – Она выглядит довольно сильной. И злой. Я думаю, что она хочет убить меня.
– Очень проницательно, Охряник. Наблюдательность к тебе тоже возвращается. И я думаю, что ответ – вероятно, да, – сказал Сфинкс.
– Из-за того, кем я был? – Красная Рука уже приближался к Эдит и Ирен. Он был бос и шел нетвердой, шатающейся походкой. Когда разбитые флаконы захрустели под его пятками, он, казалось, не почувствовал никакой боли. Ирен выпятила грудь и встала на цыпочки, изо всех сил стараясь выглядеть устрашающе. Красная Рука улыбнулся ей, разинув рот, как турист перед памятником. – Замечательно, – пробормотал он и потянулся к ее лицу. Красный свет покрывал кончики его пальцев. – Трудно даже заподозрить, что мы принадлежим к одному виду, правда? Ты словно гора. Я – предгорье.
Ирен зарычала на него, и он убрал руку. Он повернулся к Эдит, неуклюже, как жеребенок. Она изо всех сил постаралась скрыть страх, – хотя, конечно же, боялась. Но он, казалось, был слишком поглощен броской машиной у нее на плече, чтобы заметить ее мужественную позу.
– Какой грозный инструмент! – сказал Охряник, задумчиво пощипывая себя за подбородок. Пока он изучал лишенные изящества пластины и грубые углы, Эдит согнула движитель, чтобы показать его силу и отпугнуть Охряника, хотя демонстрация не произвела должного эффекта. Он радостно зааплодировал и сказал: – Как приятно снова видеть вас в игре, господин Рука!
– Ничего страшного, Охряник. – Сфинкс повернулся к Эдит. – Вот видишь! Он совершенно изменился. Он наивен, словно лань.
Эдит усмехнулась:
– Конечно, ты же не думаешь, что мы поверим в его безобидность. Он запросто схватил в полете стофунтовую тележку, как подушку!
– Он наивен, Эдит, а не слаб. – Мантия Сфинкса скользила под ним, пока он кружил вокруг группы. – Очень важно, чтобы вы поладили. Охряник будет вашим пилотом.
– На вахту прибыл, капитан! – сказал Красная Рука, салютуя Эдит с лягушачьей улыбкой.
– Ты действительно думаешь, что я возьму его в команду?
– Думаю. Возможно, если бы ты не помогла сбежать вашему последнему пилоту, мы бы не оказались в таком положении, – сказал Сфинкс, и Эдит почувствовала укол вины при мысли об Адаме. Интересно, как ему живется среди искровиков.
– Капитан должен доверять своей команде. И как, по-твоему, я могу ему доверять?
– Не мог бы ты повернуться, Охряник? – Сфинкс покрутил в воздухе черным бархатным пальцем. – Вот так. Спасибо. А теперь, пожалуйста, расстегни рубашку.
Эдит и Ирен даже не пытались скрыть смущения от приказа Сфинкса, хотя их отвращение сменилось болезненным восхищением, когда они увидели обнаженную спину Красной Руки. Его позвоночник был заключен в медный панцирь, который тянулся от затылка до пояса. Кожух отражал выпуклости хребта, но между полированными позвонками сиял красный свет мощной среды Сфинкса.
– Как вы могли заметить, у него больше нет наруча, – сказал Сфинкс, постукивая по своему пустому запястью, словно спрашивая, который час. – Манжета позволяла ему самому менять батарейки, но теперь все изменилось. Нет, теперь ему нужна помощь. – Сфинкс нажал на третий сверху позвонок на хребте Красной Руки, и из него выдвинулись четыре ячейки, обнажив верхушки четырех пузырьков. – Их нужно менять по меньшей мере каждые сорок восемь часов.
– Довольно часто, – сказала Эдит.
Ее новая рука могла работать больше недели на одной батарейке.
– Да, но среда, по существу, заменила энергию, которую его тело могло бы произвести самостоятельно. У него больше нет возможности черпать силы из еды или сна. Так как он не может сам заменить батарейки, ему придется полагаться на вас, чтобы продолжать жить. Если он когда-нибудь предаст вас, то предаст и самого себя.
– Значит, я должна поверить, что у него есть инстинкт самосохранения? – спросила Эдит.
– Конечно есть, – сказал Охряник, снова застегивая рубашку. Он повернулся к ним с дружелюбной улыбкой. – Смерть – интересная драма, но я уже видел ее однажды. Я не уверен, что готов просидеть на бис.
– Вот видишь! – радостно воскликнул Сфинкс. – Вам нужен Охряник, чтобы управлять кораблем, и ему нужно, чтобы вы меняли батарейки. Взаимная потребность лучше доверия.
– И все же это очень большой корабль, – сказала Эдит. – А как насчет остальных членов моей команды?
– Это и есть остальные члены команды, – сказал Сфинкс и рассмеялся, увидев раздражение на лице Эдит. – Не волнуйся. «Авангард» летает почти сам по себе!

Глава вторая

Неожиданный стук в дверь моей квартиры в той же степени желанен, как барабаны армии вторжения.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

На мостике «Авангарда» прозвучал сигнал тревоги: одинокая ксилофонная нота, которая, казалось, исходила из ниоткуда и одновременно отовсюду.
– Заткнись, заткнись, заткнись! – сказала Ирен с нарастающим раздражением сквозь стиснутые зубы.
Сигнал тревоги раздавался раз в минуту, каждую минуту в течение последних шести дней. За это время он превратился из забавы в досаду, а потом – в настоящую пытку.
Мостик, который сам по себе превосходил всю главную палубу «Каменного облака», казалось, спроектировал ювелир: все было сделано из золота, серебра или другого драгоценного сплава. Панели управления кораблем, занимающие три из четырех стен мостика, заполняли кнопки и поворотные переключатели, изукрашенные не хуже перстней с печаткой. Посреди этих кнопок и переключателей вспыхивали сотни граненых лампочек. Их красные, белые и зеленые огни были настолько яркими, что комната засверкала. Ряд хрустальных циферблатов показывал скорость ветра и барометрическое давление, а также высоту корабля, скорость набегающего потока, плотность оболочки, температуру змеевика, уровень масла и дюжину других важных измерений, лишь отчасти знакомых экипажу.
По правде говоря, капитан Уинтерс и ее команда из двух человек все еще находили большинство функций корабля загадочными. И в первые же мгновения после вылета в начале недели они получили важный урок на тему того, что нельзя возиться с элементами управления, которые не понимаешь. Едва корабль миновал ангар Сфинкса, как Ирен щелкнула тумблером, который, по ее мнению, должен был погасить ходовые огни корабля – и в ее защиту можно было сказать, что этот тумблер находился рядом с выключателем коридорного освещения, – но на самом деле он выпустил несколько сигнальных ракет с кормы. Искрящиеся снаряды едва не проскочили через двери ангара в логово Сфинкса. Сфинкс поспешно отправил крылатого гонца, и Байрон после обеда проиграл запись для команды за мрачным пудингом. Крем-брюле Байрона подгорело, но еще хуже был гнев Сфинкса.
– Нельзя крутить что попало и тыкать пальцами куда попало! Вы же сами себя взорвете! Прочитайте руководства. Я вам их для этого и дал!
На мостике снова зазвонил сигнал тревоги.
– Охряник, пожалуйста, скажи мне, что мы продвигаемся к разгадке, – сказала Эдит, потирая подбородок, чтобы немного ослабить напряжение.
Она сидела в капитанском кресле между постом наводчика, который сейчас занимала Ирен, и пультом пилота, где устроился Охряник с раскрытым толстым руководством на коленях.
– Устранение – это своего рода прогресс, капитан. Знание того, чем вещь не является, делает нас еще на один шаг ближе к пониманию того, что же она такое! – радостно сообщил Охряник, отслеживая читаемый текст пальцем.
Он сидел перед штурвалом корабля, который на самом деле совсем не походил на штурвал. Главный руль «Авангарда» напоминал рога быка, увенчанные с обеих сторон золотыми шарами.
Эдит нахмурилась, глядя ему в затылок. Когда она выбросила Красную Руку из порта Голла, ей и в голову не пришло, что однажды придется командовать его ожившим трупом. Сфинкс считал его одновременно важным и безобидным, хотя Эдит не была уверена ни в том ни в другом. Она определенно сомневалась, что он был так вежлив, как притворялся. К его чести, со времени их неловкого воссоединения Охряник ни разу не упомянул о своем убийстве и не выказал никаких признаков затаенной обиды.
И это было достаточно хорошо, потому что она не собиралась извиняться.
Но все же в его поведении было что-то пугающее. Он был чересчур веселым. Как человек, который только что отдал прислуге пустую тарелку после чудесной и неторопливой трапезы, или как тот, кто едва отдышался от долгого приступа неудержимого хохота после отменной шутки. Насколько она могла судить, других эмоций он не знал: он никогда не злился, не грустил, не волновался и не боялся. Он ни разу не пожаловался на то, что она, по сути дела, заперла его на мостике, и, похоже, его вовсе не раздражала эта непрекращающаяся тревога. Он просто был веселым, безупречно веселым – и так все время.
– Как бы вы описали эту тревогу, капитан? – спросил Охряник.
Желто-белые волоски торчали из его розового черепа, как щетина свиньи. Эдит заметила выпуклость его механического позвоночника сквозь зеленую форменную куртку. Это напоминание о его зависимости успокаивало.
– Она звучит так, словно мне в ухо медленно вонзают шип, – сказала Ирен, и, будто по команде, снова раздался сигнал.
Руководство, над которым склонился Охряник, было толщиной по меньшей мере в три дюйма, и это был всего лишь второй из трех томов такого же размера. Инструкции были настолько громоздкими, потому что объясняли не только функции корабля и способы их ремонта, но и основные принципы, на которые опиралась работа системы. Это был, по его словам, «учебник инженерного дела, спрятанный внутри диплома по физике, с энциклопедией в качестве приложения».
– Как думаете, это больше похоже на звуки цимбал, «музыку ветра» или… капание воды в чайную чашку? – Охряник вычитывал варианты в многочисленных таблицах руководства.
– А какое это имеет значение? – спросила амазонка.
– Ну, сигнал тревоги, который звучит как цимбалы, означает, что нагревательная спираль полностью вышла из строя и корабль вот-вот взорвется.
– Я думаю, мы бы это заметили.
– Отличная мысль, капитан! А «музыка ветра» означает, что в котельной произошел взрыв, который опять же, вероятно, привлек бы наше внимание. А капающий звук… дайте-ка подумать… это сигнал тревоги при столкновении.
– Сигнал тревоги, сообщающий, что мы на что-то наткнулись? Разве это не то же самое, что повесить колокольчик на пушечное ядро? Какой в этом смысл? Продолжай искать, – сказала Эдит и снова обратила внимание на массив золотых рам, которые окружали мостик над консолями.
Вместе они образовывали то, что в руководстве называлось «магновизором». По сути, это было окно в комнате с глухими стенами. Каждый элемент магновизора показывал какую-нибудь часть пейзажа снаружи – пустынную долину, горы, небо и корабли, занимавшие его. Фасад Башни полностью заполнял панели правого борта, хотя и не совсем в нужном порядке. В золотых рамах магновизора мир представал в оттенках серого, от бледного пепла до темной золы. Формы двигались и появлялись медленно. Этот эффект напомнил Эдит рисунок на горячем камне с помощью воды, хотя Охряник сказал, что технология включает в себя железную стружку и миллионы мельчайших намагниченных булавок.
Эдит предпочла бы простоту подзорной трубы или ни с чем не сравнимый вид с бушприта, но именно магновизор позволял «Авангарду» быть столь надежным. Имелись даже две рамы, показывающие вид под кораблем, – не в пример лучше необходимости посылать впередсмотрящего ползать по нижнему такелажу и проверять, нет ли там нежелательных теней. Эдит и ее команде потребовался целый день, чтобы сориентироваться в различных ракурсах магновизора, и еще один день понадобился, чтобы глаза привыкли к монохромному и плоскому изображению мира. Но теперь они более или менее свыклись с ним.
Магновизор был всего лишь одним из многочисленных технологических чудес корабля. В отличие от «Каменного облака», которое повиновалось капризам ветра, на корме у «Авангарда» имелась пара тяговых продушин. По словам Охряника, эти отверстия скрывали две мощные паровые турбины и в сочетании с закрылками на двух коротких стабилизаторах корабля обеспечивали им маневренность, с которой пассивные воздушные корабли не могли конкурировать. «Авангарду» не нужно было ждать, пока поднимется нужное течение и понесет, куда надо: он сам создавал свой ветер.
Новый сигнал тревоги нарушил привычную размеренность звона, и все они как один подняли головы.
– Нет, нет, я не справлюсь с двумя сразу. Это нечестно! – простонала Ирен. Новый сигнал тревоги, который был выше и мелодичнее, прозвучал вслед за первым. Получилось что-то вроде «дзинь-дон». – А это что такое?
– Ага! Я полагаю, это и есть уведомление о столкновении, – сказал Охряник, перелистывая страницы руководства.
– Мы во что-то врезались? – спросила Эдит.
Быстро читая, Охряник взволнованно ткнул пальцем в страницу:
– Подождите! Он звучит не только в случае жестоких столкновений. Он звонит всякий раз, когда происходит физический контакт с кораблем.
Эдит помахала рукой в воздухе:
– В каком смысле?
– В таком, что кто-то пытается взять нас на абордаж.

Магновизор, хотя и был чудесной штукой, имел то же самое слепое пятно, которое терзало экипажи с тех пор, как корзину впервые привязали к воздушному шару. Он не мог заглянуть за оболочку корабля и поэтому не видел угрозы, исходящие сверху. То есть все еще требовался особенно смелый дозорный с акробатическим талантом, но Эдит не собиралась втягивать Волету в эту неразбериху.
Они услышали приглушенный, но безошибочно узнаваемый звук шагов наверху.
– Они, должно быть, подошли сверху, спустились на веревках вдоль оболочки и спрыгнули на палубу, – сказал Охряник, найдя тумблер, отключающий сигнал тревоги. – Может быть, стряхнем их с себя? Совершим крутой нырок, допустим?
– Или я могу на них посмотреть, – предложила Ирен. – Непохоже, чтобы там маршировала армия, и я до сих пор не видела «вороньего гнезда». – Она ткнула большим пальцем в сторону ступенек на передней стене мостика.
Круглый люк в потолке был закрыт и заперт с помощью тяжелого колеса. Эта лестница, ведущая наружу, была в значительной степени причиной того, что Волету не пускали на мостик. Эдит знала, что перед таким искушением девушка не устоит.
– Я не отправлю тебя туда вслепую, Ирен. Там может поджидать как один, так и дюжина вооруженных людей.
– Мы могли бы опробовать перископ, – сказал Охряник.
– Что опробовать? – переспросила Эдит.
– Погодите, я как раз читал об этом… – Охряник пролистал инструкцию до конца, отсчитал ряд стопоров на панели управления перед собой и ухватился за один ближе к концу.
Когда он вытащил стопор, маленькая люстра, висевшая над креслом капитана, начала опускаться. Светильник скрывал колонну, которая выдвинулась вниз и остановилась на уровне глаз. Эдит опустила ручки по обе стороны этой штуки и посмотрела в видоискатель в золотой оправе. Она обнаружила, что там изображен внешний мир в миниатюре. Она видела шерстяные облака, которые горные вершины растаскивали на нити, и воздушные корабли, маленькие, как молотый перец, застывшие вдали.
Скрытая подзорная труба, которая сама по себе казалась бы чудом на борту другого корабля, здесь поразила своей банальностью. Эдит постигала любопытную истину о чудесах: собранные вместе, они становились обычными.
Она повернула рукоятки перископа, изучая открывающийся вид, затем, сделав полкруга, удивленно откинулась назад и скривила губы.
– И что же ты видишь? – спросила Ирен.
– Сапог, – сказала она и снова посмотрела в видоискатель.
На самом деле она увидела три пары сапог. Мужчины с веревками на поясах и мечами в руках шаркали по ровному верху гладкого корпуса. Их привязи уходили вверх, скрываясь из виду. Их ноги были обмотаны утепляющими тряпками, а меха спутались и облысели.
– Не солдаты. Наверное, пираты. Их трое. Легко вооружены. Я думаю, они ищут способ проникнуть внутрь. О. Они заметили перископ. Привет! Да, я вижу вас. Убирайтесь с моего корабля! – сказала Эдит, зная, что они ее не слышат. – Почему бы нам не намекнуть, что мы сейчас не заинтересованы в приеме посетителей? Ирен, дай залп.
– И куда мне целиться? – спросила Ирен, наклоняясь и прижимаясь лицом к резиновой подставке видоискателя стрелка, который, как и перископ, был глазком во внешний мир. – Я вижу… Башню, еще Башню, облака, пустыню, предгорья, баржу, другую баржу, стаю птиц, еще одну баржу…
– Нет, нет, ничего не убивай, – вмешалась Эдит. – Целься в горы. Мы хотим показать зубы, а не начать войну.
Ирен покрутила соседние рычаги управления, которые она ранее описала как «глупую кучу наперстков». Как бы странно ни выглядели эти штуковины, она достаточно быстро поняла, насколько эффективно они фокусируют корабельную артиллерию.
Миг спустя пушки левого борта рявкнули в унисон, и стальной корпус корабля зазвенел.
Все еще прижимаясь лицом к видоискателю, Ирен сказала:
– Пуф! Я попала в валун, в который целилась. Он полностью исчез. Стерла его с лица земли. Это же весело! Надо сделать больше залпов!
Снова заглянув в перископ, Эдит с разочарованием увидела, что чужаки все еще бродят по палубе ее корабля. Они казались немного встревоженными пушечным огнем, но отнюдь не обескураженными.
– Они все еще там, – сказала она.
– Трое – это ерунда, – заявила Ирен, отодвигаясь от видоискателя. Она прижала костяшки пальцев к пояснице, музыкально хрустнула позвоночником. – Я могу справиться с тремя во сне.
Эдит надула щеки:
– Ну, если ты хочешь размяться. – Она приглашающе взмахнула рукой. – Вперед.
Ирен вскочила и в два шага оказалась у оружейного шкафчика. Открыв стеклянную дверцу, она начала насвистывать бесцельную, счастливую мелодию. Эдит никогда раньше не слышала, как она свистит, и даже не подозревала, что амазонка это умеет. Ирен вытащила саблю и кремневый пистолет, пристегнула их к поясу, прежде чем натянуть ремень винтовки на плечо. Затем она снова повернулась, покачала руками и потопталась на месте в такт посвистыванию.
– Ты что, танцуешь? – спросила Эдит.
– Нет-нет. Я не танцую. Я расслабляюсь, – сказала Ирен. – Давненько не было такой возможности.
– Не забудь страховочный трос.
Эдит проводила взглядом амазонку, пока та поднималась по трапу и откручивала крышку люка, а затем снова вернулась к видоискателю перископа.
– Она очень забавная, правда? – сказал Охряник, глядя, как Ирен исчезает в шахте, ведущей на верхнюю палубу.
– На твоем месте я бы не называла ее забавной в лицо, – сказала Эдит, но потом передумала. – Не важно. Попробуй. Скажи ей, что она забавная.
– Мне бы очень хотелось, чтобы она не чувствовала себя так неловко из-за меня.
Он вздохнул, не замечая сарказма в замечаниях Эдит. За скрипом второго люка быстро последовало изменение давления и температуры воздуха в помещении.
– Ну, может быть, тебе не стоило пытаться убить ее при первой встрече.
– Я же не бросил тележку обратно в нее… а, вы про то, что случилось в порту. Но это было еще до моей смерти.
– Не понимаю, почему это должно ее волновать. – Эдит продолжала говорить с ним, но все ее внимание было приковано к перископу. – Ты говоришь, что изменился. Может быть, ты даже чувствуешь себя по-другому, но мы-то не воспринимаем тебя иначе.
Трое пиратов поняли, что они уже не одни на палубе корабля. Эдит повернула перископ как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ирен появляется из-за крышки люка. Амазонка прижалась щекой к прикладу. Она выстрелила, и отдача волной прошла по шахте лестницы, задребезжало стекло оружейного шкафа. Ирен пригнулась перед ответным огнем. Свинцовый шар срикошетил от открытого люка, и тот зазвенел, как наковальня.
– Кажется, она попала в одного, – сказал Охряник.
Эдит отвела взгляд от видоискателя и увидела, что он указывает на рамы магновизора, демонстрирующие вид с правого борта. Теперь Башню заслоняло тело человека, раскачивающееся на конце веревки. Его руки и ноги на мгновение дернулись, а затем обмякли. Безжизненное лицо исказилось, когда он проплыл между рамами на стене.
Эдит снова посмотрела в перископ как раз вовремя – Ирен схватила другого пирата за страховочный трос и швырнула прямо на нее. Ручки перископа задребезжали от удара. Пират тяжело привалился к линзе прибора, закрывая обзор.
– Нет, Ирен, не бей его там! Подвинь его! Уберите с дороги!
– Капитан! – крикнул Охряник.
Эдит посмотрела поверх видоискателя и увидела третьего пирата, цеплявшегося за лестницу, как паук за стену. Ее рука метнулась к пистолету.
– Не делай этого! – закричал пират, направив на нее оружие. – Ни с места!
Прежде чем она успела открыть рот, Охряник сказал:
– Держитесь, капитан.
Палуба резко накренилась, и в то же мгновение выстрел чуть не разорвал Эдит барабанные перепонки. Она потеряла равновесие, не понимая, подстрелили ее или нет, и приземлилась в капитанское кресло с такой силой, что чуть не кувыркнулась через его спинку. Захватчик потерял опору на перекладинах лестницы, когда угол наклона корабля отшвырнул его от стены. Его хватка ослабла, и он камнем полетел в сторону Эдит. Он бы приземлился прямо на нее, если бы не перископ. Он задел колонну бедром, крутанулся в воздухе и шмякнулся на пол, безвольно раскинув руки и ноги. Его скольжение остановилось только у ног капитана.
Пират поднял на нее круглые от удивления глаза. Она пнула его в зубы.
– Выровняй нас, пилот. – Эдит отдала приказ, не отрывая глаз от ошеломленного незнакомца.
Охряник снова потянул на себя золотое ярмо, и корабль начал выпрямляться.
Эдит встала и вытащила пистолет. У пирата была жидкая бороденка и налитые кровью глаза, а в выдающемся рту теперь стало меньше зубов. Эдит не привыкла, чтобы люди игнорировали дуло ее пистолета, и все же пират сейчас именно это и делал. Он смотрел куда-то мимо нее. Его губы дрожали так драматично, будто ему не хватало воздуха.
Эдит взглянула на Охряника, стоявшего рядом с ней. Из дыры в его груди сочился поток красного света. Прикоснувшись к ране, Охряник с теплой улыбкой рассмотрел яркое пятно на бледных пальцах.
– О, вы в меня попали, сэр! Поздравляю!
Золотые рамы на левом борту вспыхнули, привлекая их внимание. Висящее тело второго пирата упало в поле зрения магновизора, его горло было окровавлено, а руки вытянуты так, словно он хотел обнять свою смерть. На противоположной стене первый мертвый пират все еще раскачивался взад-вперед, как часовой маятник.
Дверь на мостик скрипнула, и Байрон шагнул внутрь, жалуясь на ходу:
– Что здесь происходит? Стреляли из пистолета? О боже мой! А это еще кто?
– Монстры! – завопил пират.
Байрон дотронулся до своего парчового жилета и слегка обиженным голосом уточнил:
– Это вы про меня?
Ирен начала спускаться по лестнице, бряцая оружием.
– Извините, капитан. Одного упустила.
– Мы заметили, – сказала Эдит.
Амазонка спрыгнула, минуя последние ступеньки, и с грохотом приземлилась позади травмированного пирата. Он перевел взгляд с увеличенных, омертвевших лиц товарищей по команде, скользящих по стене, как тени, на рогатого зверя в смокинге, на ухмыляющегося человека, истекающего кровью из пулевого ранения, и, наконец, на женщину с железной рукой, которая подняла его за обветренные меха.
– Предоставлю тебе выбор, – сказала эта женщина. – Могу передать тебя своей команде. Они многочисленны, и, признаю, им немного скучно. Или я могу тебя отпустить.
– Отпустить? – сказал пират с надеждой, которая наполовину утонула в крови у него во рту.
– Да, но только в том случае, если ты пообещаешь кое-что рассказать. Я хочу, чтобы ты отправился на Вертун. И в Бухту Блудницы, и в порт Мэрроу, и в Красную расщелину, и в любое другое пиратское логово, куда только сможешь пробраться. Я хочу, чтобы ты рассказал всем в точности, что здесь увидел. Мы не прячемся, когда нас берут на абордаж. Не умираем, когда в нас стреляют. Не забываем, когда нам переходят дорогу.
Эдит трясла его до тех пор, пока он не захныкал, а потом притянула к себе совсем близко.
– Скажи им, что Сфинкс открыл свой адский зоопарк и выпустил всех монстров.

Глава третья

Богачи «извлекают уроки». Бедняки совершают преступления. «Ошибки» обычно считаются признаком среднего класса.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Байрон провел шваброй по лужице мочи, которую пират оставил на полу мостика.
– Я тут подумал, что мы могли бы попытаться воззвать к лучшей природе людей.
– У пиратов нет лучшей природы, Байрон, – сказала Эдит.
Она прижала льняную повязку к сочащейся дыре в груди пилота. Охряник протянул ей свою расстегнутую рубашку. Он отрешенно улыбался, как будто ощутил приятный аромат распускающихся роз.
Эдит все еще пыталась решить, что она думает о его самоотверженной попытке привлечь внимание и огонь пирата. Она подняла руку Охряника и прижала ее к повязке. Его кожа на ощупь напоминала теплую резину.
– Вот, подержи это.
– Но разве вы не были пиратами? – спросил Байрон.
– Только наполовину, – сказала Ирен, спускаясь из «вороньего гнезда» под приветственный порыв свежего воздуха.
Она только что избавилась от мертвых пиратов. Ко всеобщему облегчению, вид на чернильное небо теперь был свободен от раскачивающихся трупов.
– Мы хотели напугать его, Байрон. Устрашающая репутация – это хорошая броня, – сказала Эдит, обматывая грудь Охряника куском марли. Она не видела лица пилота, когда спросила: – Уверен, что с тобой все хорошо?
Охряник повернул к ней мечтательно улыбающуюся физиономию.
– Да, благодарю вас, капитан. Просто поменяйте мои флаконы, и я буду в порядке.
– Ты хорошо потрудился, пилот. Молодец, – сказала Эдит.
– О, благодарю вас, сэр.
– Но, конечно же, мы не должны говорить людям, что мы монстры. – Байрон в последний раз сунул швабру в ведро и смахнул пот с бакенбард. – Особенно когда некоторые из нас так красивы.
Эдит отвернулась, чтобы Байрон не увидел, как она содрогается при воспоминании о том, что Сфинкс прячет на тайном чердаке.
Капитан жалела, что Сфинкс доверился ей, но винить было некого, кроме самой себя.
Незадолго до того, как они отправились в путь, Сфинкс позвал их всех в свой пещерный порт, чтобы они встали перед носом корабля и засвидетельствовали, как он дает ему новое имя. Байрон стоял на краю пристани, держа на плече бутылку шампанского, словно дубинку. Олень нарядился в свой самый грандиозный мундир, дополненный золотыми галунами и эполетами с кисточками. Он терпеливо ждал сигнала Сфинкса, чтобы взмахнуть бутылкой и облить блестящий корпус вином.

Капитан «Авангарда» стояла в одной шеренге с Ирен, Волетой и Охряником, а Сфинкс произносил бессвязную речь, которая переходила от исторического обзора к четким указаниям в манере, которую Эдит находила сбивчивой. После нескольких минут хвастовства списком гостей и безупречной боевой историей «Авангарда» Сфинкс начал дрожащим голосом заклинать новую команду Эдит:
– Вам предстоит выставить его напоказ перед каждым честолюбивым уделом, королем, флотом и пиратом. Вы заставите их поднять оружие против вас и пожалеть о том дне, когда они это сделают. Вы всколыхнете небо, как летняя буря, и да прогремит мое имя! – Охваченный эмоциями, Сфинкс простер тонкие черные руки в благословении. – Вы покажете Башне, что Сфинкс вернулся! И кольцевые уделы отдадут вам священные произведения искусства, дары Зодчего, в качестве дани за мои многочисленные дары и благословения, и…
– Но ведь Марат – это более насущная проблема, – сказала Эдит.
Сфинкс опустил руки:
– Что?
– Если, как ты говоришь, грядет война, то разве сейчас самое время беспокоиться о куче пыльных картин? Я понимаю, они имеют сентиментальную ценность, но…
Сфинкс в свою очередь прервал ее:
– Что именно в этой церемонии подтолкнуло тебя к мысли, будто у нас тут диалог?
– Просто мне кажется, что показуха – не самый эффективный способ подавить восстание ходов. Без обид, сэр.
– А с чего бы мне обижаться? Несмотря на то что ты не знаешь подробностей того, что происходит, как это произошло или почему, ты все еще чувствуешь себя достаточно осведомленной, чтобы прерывать меня, критикуя мой план. Разве это может быть оскорбительно?
– Если я и не осведомлена, то не по своей воле.
– Ах. Ну а почему бы нам не прогуляться, чтобы я мог сосредоточить на тебе всю яростную мощь своего внимания?
Когда Сфинкс и Эдит направились к тяжелой «медальонной» двери в дом Сфинкса, Байрон поднял бутылку шампанского и, вытянув длинную шею, крикнул им вслед:
– Простите, а мы все еще собираемся?.. Может, мне?..
Ответа он не получил.

Следуя за Сфинксом, как наказанная собака, Эдит подавила желание извиниться, однако оно лишь усилилось, когда они прибыли к месту назначения.
Разгоняя стайку заводных бабочек, порхавших по мастерской Сфинкса, Эдит крепко ухватилась за прохладный гудящий локоть своего движителя. Боль от операции только начала утихать. Рука все еще двигалась неуклюже, словно во сне, но уже ощущалась как собственная. Эдит не хотела отдавать конечность. Она задумалась, а не решит ли Сфинкс забрать свой дар, всучив ей еще более грубое устройство, что-то вроде дубинки. Может быть, ножку стола? Взгляд упал на механическую руку на верстаке, скрюченную, как мертвый паук. Она сразу же узнала придаток, отделенный от тела. С его помощью она поднимала ложку, держала расческу, завязывала узел, нажимала на спусковой крючок. Она с трудом подавила дрожь.
Но всплеск экзистенциального ужаса вызвал у Эдит внезапное откровение прямо там, посреди множества наполовину собранных чудес. Она поняла нечто очевидное – то, что должно было прийти ей в голову гораздо раньше.
Она остановилась:
– Ты в отчаянии, не так ли? Вот почему ты отдал мне под командование свой флагман, вернул Красную Руку из мертвых и послал кого-то столь неопытного, как Том, шпионить от твоего имени. Ты в отчаянии. Я так боялась тебя, была так ошеломлена твоими подарками и контрактами, что даже не заметила этого. Но ты загнан в угол. Ты разыгрываешь последние карты. – Эдит сухо рассмеялась. – И они, кажется, не особенно хороши.
Сфинкс удивил Эдит тем, что тоже рассмеялся, хотя и более великодушно.
– Мы все загнаны в угол, моя дорогая. Просто не все это осознают. Я восхищаюсь тем, как ты предана своим друзьям, но боюсь, эта преданность ослепила тебя и не дала разглядеть более важные обязательства.
Эдит ощетинилась:
– Я выполняю приказы. Я держу слово. Какие еще у меня обязательства?
– У тебя есть долг перед Башней. Перед соратниками. Где же твое чувство ответственности?
– Как ты можешь требовать ответственности за то, что скрываешь от меня? Почему ты так одержим этими картинами? Если перспективы так мрачны, впереди маячит большая война и Башня – это пороховая бочка, зачем тратить время, собирая кучу старых холстов?
– Почему молодые так нетерпеливы, когда у них больше всего времени? – спросил Сфинкс у пустой комнаты, в изумлении запрокинув свою маску. – Скоро ты получишь ответ, Эдит. Идем. Я надеюсь, ты хорошо спала прошлой ночью, потому что это последний хороший ночной сон, который тебе светит на протяжении долгого времени.
В глубине загроможденной мастерской стоял стеллаж, полный разнокалиберных труб и прутьев. К беспорядку, казалось, никто не притрагивался по меньшей мере лет десять. Сфинкс повернулся, чтобы убедиться, что Эдит наблюдает за ним, затем схватил конец ржавой арматуры и потянул. Засов щелкнул, и шкаф плавно скользнул в сторону, открывая зияющий дверной проем в стене мастерской.
Спиральная лестница за ним, казалось, тянулась вечно, и это впечатление только усилилось, когда они начали подниматься. Подъем нисколько не утомил Сфинкса, но, погнавшись несколько минут за черным хвостом его плаща, Эдит уже была готова умолять об отдыхе, когда лестница резко оборвалась. Эдит обнаружила, что стоит на площадке на подгибающихся ногах.
Сфинкс помедлил перед единственной дверью – окованной железом дубовой плитой, которая выглядела такой же старой, как и сама башня.
– Я мало кому показываю чердак. Я был бы тебе очень признателен, если бы ты ни с кем не делилась увиденным. Это касается и Байрона.
Эдит удивилась, узнав, что в доме Сфинкса есть места, которые Байрон не видел, но быстро дала слово.
Когда Эдит думала о чердаке, она представляла себе голые стропила, занавеси из паутины и старую мебель, укрытую простынями. Чердаки предназначались для ненужных артефактов юности и скучных свидетельств прошлых поколений; они были для коньков, которые стали малы, сундуков с игрушками, свадебных платьев и бабушкиного фарфора, который никто не любил настолько, чтобы жить с ним, и не ненавидел настолько, чтобы выбрасывать.
Но то, что скрывалось за скрипучей дверью, больше походило на крыло музея, чем на чердак. Просторная, широкая галерея тянулась на некоторое расстояние. Электрические прожекторы отбрасывали островки света, которые смягчали, но не разгоняли мрак. Официальные экспонаты, словно из музея естественной истории, выстроились вдоль стен. Витрины стояли на невысоких постаментах за красными бархатными канатами. Поначалу Эдит решила, что перед ней коллекция скелетов вымерших животных, наряженных в причудливые доспехи. Но когда подошли ближе, она увидела, что на самом деле это были машины, похожие на Фердинанда, или стеноходы, хотя и более странные и примитивные.
Первый же огороженный канатом движитель напомнил ей пугало. Конечности у него были длинные и гибкие, голова круглая, черты лица – нарисованные и аляповатые. Материалы, из которых сделали его руки и ноги, были разнокалиберными; он выглядел лоскутным одеялом из несовпадающих частей. Движитель был около семи футов высотой и походил на сутулого дворецкого.
Проходя мимо, Сфинкс воскликнул:
– А, мистер Икес! Он был первым! Такой медлительный и неуклюжий – вечно падал. Но как же я его любил!
Сбитая с толку этой внезапной горячностью и не зная, что сказать, Эдит спросила:
– Ты его сделал?
Повинуясь сиюминутному порыву, она протянула руку и положила ладонь своего движителя на плечо неуклюжей машины. Железные кости, казалось, поднялись навстречу ее прикосновению, как кошка, просящая ласки. Она чуть не отпрянула от неожиданности, но заставила себя замереть. Она удержала контакт и сосредоточилась на нем.
Это, конечно, было абсурдно, но она почувствовала намек на связь с холодным, мертвым движителем. Нет, не связь – скорее, медленное эхо, внутренний невнятный диалог…
Странное ощущение отогнала болтовня Сфинкса, и Эдит отдернула руку.
– Мне было шестнадцать лет, когда я его построил. – Сфинкс вздохнул – звук был такой, словно из велосипедной шины вышел воздух. – Я сделал все эти машины. Я оживил их, научил служить и оплакивал, когда они умирали.
Сфинкс продолжал путь по коридору, указывая на причудливые экспонаты своей коллекции и делая на ходу замечания. Там был Гораций, чья нижняя половина напоминала колесо речного парохода, утыканное железными шипами. У Горация были грудь и руки мужчины и голова быка. Его построили, чтобы возделывать поля в садовых уделах. Затем была Зои, которая выглядела как черепаха размером с диван и у которой вместо головы был единственный глаз без век на конце шеи из кабелей. Зои предназначалась для инспектирования канализации, но обладала привычкой застревать в неприятных местах.
Сфинкс остановился перед самым большим движителем в сентиментальной коллекции. Из всех машин эта больше всего выбила Эдит из колеи. Это была смесь богомола и парового экскаватора с предплечьями, изогнутыми и заточенными, как ятаганы. Но больше всего нервировало то, что у движителя оказалась женская голова, статная и бледная, как мрамор, сидящая на конце длинного колючего хребта.
– Мне пришлось вытащить батарейки из Пенелопы после того, как она убила нескольких сановников. Несчастный случай, конечно. Но это была довольно неприятная сцена. – Сфинкс протянул руку и похлопал по бронированному колену двигателя.
– А для чего ее построили?
– Пасти паукоедов. – Сфинкс двинулся дальше, его черная мантия скользила по зеленому ковру. – Ты когда-нибудь слышала притчу о несчастном фермере?
– Нет, – ответила Эдит, вопрос застал ее врасплох.
– Жил-был фермер, которого мучили черные мухи. Это были злобные твари, которые поедали листья урожая и кусали его, когда он спал. Поэтому фермер купил пару лягушек, чтобы они ели мух и размножались, что они и сделали, но – слишком хорошо. Вскоре он уже находил лягушек в сахарнице, в ночном горшке и в сапогах по утрам. Поэтому фермер купил пару цапель, чтобы они ели лягушек и размножались, что птицы и сделали, но они также разрыли его семена и растоптали саженцы. Поэтому фермер купил кошку и кота, чтобы они отгоняли цапель и размножались, что они и сделали, но они также убили его кур, съели всех певчих птиц и набрасывались на него, как маленькие тигры, куда бы он ни пошел. Поэтому он купил пару собак, а когда и собаки вышли из-под контроля, он купил пару медведей, а потом пару слонов, а потом, когда слоны сровняли с землей его дом, сарай и все, что у него было, он купил пару черных мух. Это были злобные, кусачие твари, и они прогнали слонов прочь.
– Проклятие непреднамеренных последствий, – сказала Эдит.
– Проклятие наплевательского отношения! – резко сказал Сфинкс, выпрямляясь в полный рост. – Зодчий пытался удовлетворить потребности Башни с помощью одомашненных животных, но они были непредсказуемы и опасны. Они потребляли слишком много ресурсов, заражались слишком многими болезнями. Это было неприемлемо. Поэтому я построил механические альтернативы для обслуживания Башни. Но движители были безмозглыми, опасными и подверженными саботажу. Поэтому я создал блюстителей, надеясь, что сила в сочетании с совестью привнесет некоторое равновесие и здравомыслие в Башню, но вместо этого я обрушил на кольцевые уделы погибель в виде Люка Марата и Красной Руки. На каждом шагу я намеревался сеять семена свободы, равенства и легкости, но лишь распространял чуму. – Сфинкс снова съежился, словно измученный вспышкой гнева. – Поэтому, вместо того чтобы упорствовать в своей неудаче, вместо того чтобы усугублять ошибки, я удалился.
– Ошибки, – повторила себе под нос Эдит.
Они приближались к концу зала. Последние экспонаты на так называемом чердаке Сфинкса были не похожи на другие, Эдит остановилась и уставилась на них. Все три машины были более или менее человечекоподобными. У них были руки и ноги, ладони и ступни. Двое были одеты в приталенные костюмы, третий – в блузу и бриджи для верховой езды. Эдит могла бы принять их за манекены в витрине магазина, если бы не головы. Одна, казалось, принадлежала барану, вторая – льву, а последняя – волку. Их выбеленные голые черепа зловеще торчали из накрахмаленных воротничков.
Она подумала о Байроне и о том, как он будет потрясен, увидев своих предшественников выставленными напоказ, словно трофеи. Неудивительно, что Сфинкс хотел скрыть их от него.
Эдит заметила пустое место рядом с последним экспонатом. Территория была огорожена канатами, освещена прожекторами и, казалось, жаждала заполучить подходящий объект.
– Я вижу, для меня еще есть место, – сказала она, стараясь быть бесцеремонной, хотя голос звучал ровно и угрюмо.
– Нет, это мое место, – сказал Сфинкс. – Однажды я поднимусь по этой лестнице, запру за собой дверь и довершу свою коллекцию. О, не смотри на меня так, девушка. Это случится не сегодня. И я совсем другое хотел тебе показать.
За углом зала находилась прихожая, которая выглядела совершенно неуместной. Она напоминала раздевалку в спа-салоне: кафель на полу, потертая деревянная скамья в центре, дюжина шкафчиков в каждой стене. Эдит открыла ближайший и уставилась на висящий внутри темный резиновый костюм. На полке поблескивал шлем в форме пули. Это оказались те же самые доспехи, что были на искрящихся людях, напавших на нее и Адама на вершине Башни.
– Найди себе подходящий, – сказал Сфинкс. – Боюсь, мне придется надеть кое-что более драматичное.
Процесс выбора, осмысления и втискивания в резиновую броню занял у Эдит несколько минут. Ей пришлось подыскать костюм достаточно большого размера, чтобы он налез поверх ее движителя, в результате чего остальное сидело слишком свободно. Резина ужасно скрипела все время, пока она пыталась застегнуть золотые манжеты и воротник.
Она только начала изучать внутреннюю сторону ухмыляющегося шлема, когда услышала приближающиеся щелчки. Звуки были резкими и быстрыми, как стук пишущей машинки. Она обернулась и увидела стеклянный шар, идущий по плитке на восьми золотых ножках. Черный саван Сфинкса висел внутри хрустальной кареты, как трещина в полированном опале. Карета была раза в два выше Эдит.
Внутри сферы Сфинкс изобразил, что надевает шлем, и после секундного замешательства Эдит именно это и сделала. Внутренняя часть золотого шлема была плотно обита подкладкой. Щель забрала казалась запечатанной дымчатым стеклом. Эдит все еще пыталась свыкнуться с тяжестью и сократившимся полем зрения, когда голос Сфинкса заговорил ей в ухо. Она вздрогнула и пригнулась, ударившись о шкафчик, хотя Сфинкс всего лишь сказал:
– Не волнуйся! Ты в полном порядке. Пожалуйста, не надо метаться.
Эдит вцепилась в края своего шлема.
– Ты меня слышишь?
– Не кричи, женщина! Боже мой, мы оба оглохнем. Да, я тебя слышу.
– Как же так?
– У меня нет времени объяснять все мои чудеса. А теперь пошли, и побыстрее.
Эдит было трудно ходить в тяжелом костюме. Резиновые сапоги сидели на ногах не слишком удобно, и в результате походка получалась неуклюжей. Но она изо всех сил следовала за Сфинксом, который цокал в мыльном пузыре на паучьих лапках. За раздевалкой виднелись широкие двери служебного лифта. На панели управления внутри просторной кабины было всего две кнопки: одна с надписью «Чердак», другая – «Крыша». Сфинкс попросил Эдит оказать ему эту честь. Пока кабина поднималась, она спросила, собираются ли они посмотреть на искровиков и будет ли там Адам.
– Уже жалеешь о том, что помогла ему сбежать, да? – спросил Сфинкс.
– Нисколько. – Было странно чувствовать собственное дыхание губами, когда оно отражалось от шлема.
– Ах! Еще есть время. Самое замечательное в сожалениях то, что для них никогда не бывает поздно. Но отвечу на твой вопрос: нет, мы не увидимся с Адамом. Мы идем на мою крышу, а не на крышу Башни.
– Но почему? – спросила Эдит.
Она попыталась угадать, как быстро они поднимаются и как далеко успел уехать лифт.
– Как ты, вероятно, уже знаешь, Башня по сути своей является мельницей, но, вместо того чтобы перемалывать зерно, гравий или шелк, она перемалывает молнию. Эта энергия не только питает наши батареи, но и дарит верхним уделам свет, воду, промышленность и даже свежий воздух. Если бы Башня погрузилась во тьму, десятки тысяч людей погибли бы в течение часа, а сотни тысяч – в течение дня. Мы не можем позволить искре погаснуть.
Хотя резиновая броня приглушала ощущения, Эдит почувствовала, что чем выше они поднимались, тем сильнее трясло кабину. Электрические лампы на потолке на мгновение погасли, а затем снова вспыхнули.
– Но молнией управлять не так-то просто, и, если не считать какого-нибудь акта насильственного саботажа, который превратил бы треть Башни в гробницу, я не могу замедлить темпы производства. Я полагаю, что эти элементы управления хранятся за запечатанной дверью, средства для ее открытия закодированы в картинах.
Пол содрогнулся. Эдит протянула руку, чтобы сохранить равновесие. Стена подпрыгнула и затряслась, как рукоятка плуга.
– В течение многих десятилетий я ловил излишки молний и отправлял в резервуар. Но у меня кончается место, и среда может удержать только некоторое количество энергии, прежде чем случится катастрофическая деградация.
– Катастрофическая – что?
– Взрыв, Эдит, – извержение вулканических масштабов.
Даже сквозь шлем и бестелесный голос Сфинкса Эдит слышала нарастающий рев, который наполнял кабину. Это было похоже на глухой раскат грома. Первобытный ужас шевельнулся в душе. Казалось, он карабкается по ее горлу, как веревка, сдавливая поток крови и воздуха, поднимаясь вверх.
– Вот, возьми это, – сказал Сфинкс. Ящик в золотой подставке под его пузырем открылся, и внутри обнаружился странный инструмент. Ошеломленная, Эдит вытащила штуковину. Она была похожа на компас, но с рожками на одном конце и ручкой на другом. – Это амперметр.
Эдит пыталась сформулировать вопрос, когда лифт с лязгом остановился. Кабина продолжала дребезжать и трястись, как хижина во время урагана.
– Подойди к перилам, – сказал Сфинкс. – Держи амперметр наготове. Сожми ручку в течение десяти секунд, чтобы снять показания. А потом возвращайтесь к лифту. И не задерживайся.
Двери открылись, и в комнату хлынул адский свет.
Снаружи кипело кроваво-красное море.
Волны поднимались и хлопали друг о друга, их пена вспыхивала ярко, как пироксилин. Казалось, что ветра не было, и все же от интенсивности брызг в воздухе кружились и мерцали искорки. Море светилось ослепительно, озаряя заполненную им пещеру. Вдалеке Эдит увидела, как прибой разбивается о скалистый утес, который поднимался и изгибался, переходя в вершину купола.
Она стояла на вершине серебристой иглы-маяка посреди бушующего моря. Узкую обзорную палубу окаймляло золотое ограждение. За исключением кабины лифта позади нее, платформа оказалась пуста.
Сквозь резиновую броню Эдит ощутила что-то вроде ледяного дождя, падающего на кожу, он шел со всех сторон и пронзал ее до самых костей. Ей потребовалась вся сосредоточенность, чтобы двинуться вперед. Даже защищенные дымчатым стеклом и козырьком глаза слезились и, казалось, шипели в глазницах. Она потянулась к перилам, все еще оставаясь в двух шагах от них, и увидела, что ее рука в перчатке окутана волнистым пламенем. Странный огонь трепетал и рассеивался, словно кровь, пролитая в ручей.
Ухватившись движителем за поручень, Эдит подняла амперметр в сверкающий воздух. Она поняла, что поверхность моря ближе, чем казалось изнутри лифта. Шапки самых высоких волн подпрыгивали так высоко, что касались нижней стороны палубы. Она почувствовала шлепающий удар через подошвы ботинок. Зубцы амперметра окружал ореол электрического розового света. Она попыталась сосредоточиться на циферблате прибора, но взгляд скользнул мимо него – вниз, к бушующему морю.
Из тусклых красных глубин вспыхнула молния, зажгла бездну зазубренными копьями и устремилась к поверхности. Все еще находясь под поверхностью, электричество разветвлялось и неторопливо кружилось, продвигаясь вперед, словно трещина в океаническом льду. Но когда молния вырвалась на свободу, она разделилась на кипящие белые статические разряды, которые запрыгали между гребнями волн.
Эдит смотрела, точно зачарованная, но тут в ухе раздался голос Сфинкса:
– Я же сказал, не мешкай!
Подстрекаемая огромной стрелой из глубины, одна волна подпрыгнула выше остальных, и от ее удара пластину, на которой стояла Эдит, подбросило. Вцепившись в перила мертвой хваткой, она с криком перелетела через них, всем телом ударилась о наружную сторону настила, снова отскочила и оказалась на прежнем месте. Резиновый костюм поглотил основную тяжесть удара, но все равно было достаточно больно, Эдит ахнула. Амперметр вылетел из руки – и, посмотрев вниз, она успела увидеть, как он ударился о поверхность моря и обратился в пепел в яркой вспышке.
Подгоняемая страхом, Эдит заставила себя выпрямиться. Пластина, сбросившая ее, приземлилась неровно, и капитан «Авангарда» перешагнула через образовавшуюся щель. Она поплелась обратно к лифту, обнаружив, что внутри все окутано тем же жутким пламенем, что и снаружи. Розовая плазма лизнула хрустальную поверхность кареты Сфинкса. Эдит нажала на кнопку «Чердак». Двери закрылись, машина снова поехала вниз, и рев стал стихать. Когда капитан «Авангарда» опустилась на колено, тяжело дыша, электрические призраки один за другим начали гаснуть.
– Ты должна мне амперметр, – сказал Сфинкс.
– Что это был за ад? Что же нам делать? – Голос Эдит дрожал от страха и адреналина.
– Ах, сработало!
– Что именно «сработало»? – Эдит пристально посмотрела на Сфинкса, темного и узкого, как кошачий зрачок.
– Передача проклятия, разумеется, – ответил хозяин Башни.

Глава четвертая

Я не доверяю сладким коктейлям и веселым мужчинам по одной и той же причине: трудно сказать, насколько они опасны, пока не получишь от них в ухо.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

После знакомства с молниевым морем Эдит провела много дней и часов, размышляя о проклятии Сфинкса. Сфинкс приложил немало усилий, уточняя пропорцию отчаяния и уверяя Эдит, что если среда в резервуаре деградирует, то полученного взрыва хватит, чтобы заполнить всю долину огненным шаром такой силы, что он расплавит Землю до гранитного основания. Башня просто перестанет существовать, как и все мужчины, женщины и дети внутри нее. Небо станет совсем черным. На Землю опустится вечная зима. Народ Ура погибнет от голода. И в течение одного поколения эпилог человеческой истории напишут на стенах пещеры.
Но это мрачное знание было лишь одним аспектом проклятия. Другим оказалась необходимость абсолютной секретности. Если слух о надвигающейся катастрофе просочится наружу, начнется паника, столпотворение, грабежи и война. И это при условии, что все ей поверят. Конечно, некоторые кольцевые уделы осудят предупреждения как уловку, чтобы подорвать их процветание, и, вместо того чтобы эвакуироваться, изолируются. Любую потерю населения в Башне, несомненно, восполнят нищие и отчаявшиеся орды Рынка. Как выразился Сфинкс, «утопающий все равно будет карабкаться на борт тонущего корабля».
Нет, это проклятие – не то бремя, которое можно облегчить, делясь им.
Но, возможно, худшей частью проклятия было ощущение тщетности, которое сопровождало его. Эдит была права, когда назвала Сфинкса отчаявшимся, но теперь, когда она заразилась этим безумным чувством, ей не терпелось услышать от него хоть какую-то оговорку: мол, у нее достаточно времени, чтобы сдержать молнию, и достаточно разумных мужчин и женщин, оставшихся в Башне, чтобы сделать это возможным. Вместо того чтобы подбодрить ее, Сфинкс предложил меру на крайний случай: «Я буду следить за резервуаром. Если я решу, что наступил переломный момент, то попрошу тебя саботировать молниевую мельницу. Я думаю, мы оба предпочли бы, чтобы Башня превратилась в мавзолей, а не в кратер. Конечно, лучше убить несколько сотен тысяч человек, чем спровоцировать гибель всего вида».
Запасной план Сфинкса не слишком утешил Эдит.
Она задумчиво сидела в капитанском кресле на борту «Авангарда». Прошло всего несколько часов после неудавшейся попытки взять корабль на абордаж, но она уже жаждала нового повода отвлечься. Она уже обошла каждый дюйм великолепного корабля. Изучила все, начиная с нотных листов на клавесинной скамье в оранжерее и заканчивая подполом орудийной палубы, где рельсы с пушечными ядрами змеились к основанию каждого орудия, и неудобно тесным орлопом, где плескалась вода в баках и корабельный запас среды Сфинкса, хранящийся в длинном прозрачном чане, заливал все вокруг ярко-красным светом. Она осмотрела все, кроме машинного отделения, которое, по словам Байрона, было заперто во избежание постороннего вмешательства. По его словам, механизмы внутри были настолько тонко настроены, что даже случайный волосок мог повредить их и искалечить корабль.
И все же вскоре после этого невыразимый инстинкт остановил Эдит перед внушительной запертой дверью. Капитан положила железную ладонь на табличку, привинченную к стали и похожую на могильную плиту, и тут же почувствовала такой сильный гул, что он отозвался в черепе. От этой дрожи мысли сначала беспорядочно заметались в голове, а затем зазвенели, как колокольчик, отдаваясь эхом наружу, простираясь за пределы ее тела.
Опыт был достаточно неприятным, чтобы убедить ее: не все покровы Сфинкса нужно срывать.
Теперь Эдит смотрела на темное пятно на белой манжете блузки. Кровь Красной Руки, брызнувшая от пули пирата, поначалу горела, как фитиль лампы. Теперь она была тусклой и серой, словно пепел. Капитан спросила себя, зачем Сфинкс сделал так много этого вещества – достаточно, чтобы заполнить море, достаточно, чтобы сжечь Землю до основания.
Байрон появился в открытой двери главного коридора:
– Капитан, могу я поговорить с вами в холле? Это на минутку.
Оставив корабль под командованием Ирен, Эдит последовала за оленем. Что-то в убранстве коридоров, кают и залов напоминало ей вестибюль банка. Светильники на переборках были величественными, хорошо отполированными и абсолютно лишенными очарования. Она задавалась вопросом, привыкнет ли когда-нибудь к этому или будет все больше и больше ностальгировать по «Каменному облаку», этой летающей фабрике щепок, которая сейчас гнила в углу верфи Сфинкса. Он обещал починить корабль. Эдит гадала, сделает ли он это когда-нибудь.
Байрон протянул ей бескрылое тело посланца Сфинкса. Не было ничего необычного в том, чтобы получать приказы таким образом. Она уже привыкла принимать по два, а то и по три письма от хозяина в день. У Сфинкса были свои соображения о том, какие кольцевые уделы лучше обойти стороной и на каких портах можно опробовать пушки. Эдит с ужасом ждала каждого сообщения, опасаясь получить то самое, в котором Сфинкс объявит молниевое море слишком нестабильным. И что он имел в виду, когда сказал, что однажды ей, возможно, придется «саботировать молниевую мельницу»? Означало ли это уничтожение гнезда молний в Новом Вавилоне? Может ли она вообще совершить такое, не взорвав все запасы водорода?
– Это от нашего друга-бродяги, – сказал Байрон.
– От Сенлина? – Сердце Эдит внезапно сжалось, словно кулак.
Прошло уже около недели с тех пор, как они попрощались в конюшне Сфинкса. Сфинкс недвусмысленно приказал Байрону не воспроизводить отчеты Сенлина никому на борту «Авангарда», включая капитана. И все же олень нашел способ держать Эдит в курсе дел Сенлина, главным образом в коридорах, когда он останавливался рядом с ней, чтобы поразмышлять вслух о «друге-бродяге», который провел очередной день без особых происшествий. Последнее такое случайное размышление имело место накануне, когда Байрон сказал: «Наш друг-бродяга, кажется, заскучал. Болтает о мальчишках-газетчиках и сороках. Хотя, по-моему, скучать лучше, чем подвергаться опасности».
Байрон, казалось, находил эту шутливую уловку утешительной. Теперь, когда они говорили прямо, он казался менее спокойным.
– Конечно, если сама-знаешь-кто узнает об этом, он… расстроится. Но я обещал нашему бродяге… я обещал Тому.
– И когда же? Что ты ему обещал?
– Выдалась минутка, – сказал Байрон, улыбаясь с ироничной задумчивостью. – Я как раз собирался оставить его на богом забытой заставе, когда он попросил меня переслать тебе одно сообщение, и я согласился. Итак, я нарушаю правила, бросаю вызов хозяину и, вероятно, укрепляю свое наследие как подлеца и перебежчика, но, в конце концов, это только один раз, и Сенлин был очень, очень жалок. Мне показалось, что он вот-вот заплачет.
Зная, что Байрон шутит, чтобы скрыть неловкость, Эдит сжала его механическую руку своей такой же рукой:
– Спасибо, Байрон.
Если бы олень мог покраснеть, то, наверное, так бы уже залился румянцем. Вместо этого он моргнул, шмыгнул носом и дернулся, словно вдохнул немного перца. Придя в себя, он торжественно произнес:
– Разумеется, я его не слушал.
– Я уверена, что там нет ничего интересного. – Эдит старалась говорить спокойнее, чем чувствовала себя на самом деле.
– Ну, прошу меня извинить, капитан, – у меня назначена встреча в гостиной. Учу зайца вальсировать, а он не желает учиться.
И олень, повернувшись на каблуках, зашагал по коридору с легким, но безошибочно узнаваемым подпрыгиванием.

Эдит удалилась в свою каюту на средней палубе, чтобы выслушать сообщение Сенлина в одиночестве.
Она не заботилась о своем жилище. Каюта капитана была чересчур велика и чрезмерно украшена портретами бывших командиров. Помещение заполняли стеклянные шкафы с медалями, аксельбантами и десятками выставленных на всеобщее обозрение и кажущихся случайными предметов, включая марионетку, одетую как адмирал, веер из черного кружева, модель парусника и медную грелку для кровати с изображением сельской сцены на дне. Когда в первый же вечер их путешествия она сообщила Байрону, что предпочла бы меньшую каюту, он выразил некоторое недоумение.
– Я терпеть не могу все эти безделушки, – объяснила она. – У меня такое чувство, будто я забрела в ломбард.
– Безделушки? – Байрон захныкал от ужаса. – Эти безделушки были подарены величайшей знатью Башни всем почтенным командирам «Авангарда». Это бесценные символы исторического благоговения. Это никакой не ломбард. Это музей!
– Но в том-то и дело, что я не хочу спать в музее.
– И все же именно здесь спит капитан. Это традиция, – настаивал Байрон, и она невольно вспомнила слова, сказанные Сенлину, когда он отказался спать в каюте капитана Билли Ли: «Команде нужно личное пространство, чтобы развлекаться и планировать мятежи. Это полезно для морального духа». Забавно, сейчас, оказавшись по другую сторону спора, она чувствовала себя совсем по-другому.
Нравится ей или нет, но это ее каюта, и у нее не было другого выбора, кроме как принять ее.
Она закрыла дверь и взяла бутылку рома из уютной груды книг, карт, тарелок и моделей, которые оставила на столе, как будто бросая собственным беспорядком вызов тщательно рассортированной ерунде. Выдернула зубами пробку и налила немного в почти чистую оловянную кружку. Отпила глоток, сняла шинель и села, изучая медное тело посыльного.
– Итак, Том, давай посмотрим, что ты скажешь в свое оправдание.
Она повернула голову мотылька, и машина тихо зашипела, донеслись звуки далекой и чужой комнаты.
– Ну ладно, Байрон. Надеюсь, ты помнишь мою просьбу, – сказал Сенлин. Хотя голос был немного слабым, она так удивилась, услышав его, что вскочила и задела стол. Чудеса Сфинкса так часто вызывали тревогу. – Обещаю, что это единственный раз, когда я злоупотреблю твоим расположением, но прошу, пожалуйста: я хотел бы сказать несколько слов Эдит, и только ей. Спасибо, Байрон. Ты хороший друг.
В записи возникла пауза. Эдит начала расхаживать по комнате.
– Дорогая Эдит, – сказал Сенлин и рассмеялся. – Забавный способ начать. Это ведь не совсем письмо, правда? Хотя и не разговор. Боюсь, получится еще одна лекция! Надеюсь, ты сможешь простить меня…
Она услышала улыбку в его голосе.
– У меня был довольно странный вечер. Вообще-то, это была странная неделя. Я спас хода от побоев только для того, чтобы он убил двух человек у меня на глазах. Я избежал подозрений в этом преступлении, но ценой того, что видел казнь одиннадцати невинных мужчин, женщин и детей. Я смотрел, как старый друг сражается ради моего развлечения. Я пытался снискать расположение человека, который женился на моей жене. И вот сегодня вечером… я увидел ее. Наконец. Я ее увидел. И она была… это было похоже на встречу со слухом, если можно так выразиться. Она была такой знакомой и в то же время совсем другой. Я был в маске, а она со своим герцогом, а потом мы вместе ехали в вагонетке для угля, и… – Эдит услышала, как он борется и заикается, и, хотя он не сказал ничего связного, эта попытка, казалось, говорила о многом.
Он прочистил горло и продолжил:
– В итоге она ясно дала понять, что предпочитает жить в Пелфии. Я ее не виню. Я не завидую ее счастью. Похоже, у нее очень интересная жизнь. Частью того ужаса, который я носил в себе весь прошлый год, была мысль о том, что, как только она повидает мир, ее мнение обо мне ухудшится. Я ходил на спектакль, где был персонажем и… ну это не имеет значения. Это же не спектакль. Я же не актер.
Я думаю, ты была права, Эдит. Мы – не то, на что мы надеемся; мы – только то, что мы делаем. К добру или к худу, как бы ни сложилось, но мы – это то, что мы делаем. Я провел бо́льшую часть года в отрицании того, кто я есть, кем я стал, настаивая на том, что я каким-то образом стою выше своих преступлений, своего выбора, своих… чувств. Единственное, чего я добился своим уходом в отказ, – я стал несчастным и, видимо, невротиком. Ну что ж, с этим покончено. Я просто благодарен за то, что в этом сумасшедшем доме есть кто-то, кого я знаю и кому могу доверять. Кто-то, кто является бесконечным источником поддержки и силы. Я едва ли могу выразить, как сильно люблю твое общество, твой характер, твой… но я больше не буду тратить слов. Это чувства, которые лучше показывать, чем рассказывать. Я надеюсь скоро увидеть тебя и дать тебе то, чего не смог дать ей: мужчину, достойного твоей любви.
Эдит поняла, что очень быстро расхаживает по комнате, только дослушав сообщение. Она остановилась на полушаге и еще некоторое время ощущала, как лихорадочно бьется ее сердце.
Скользнув в кресло, она ощутила наплыв чувств, как приближающийся ливень: сперва несколько робких волнующих капель, затем дюжина шумных мыслей, потом хлынувшие разом последствия, тревоги и чудеса, приходящие вместе с возможностью любви, и все это падало быстрее, чем она успевала ловить.
Затем так же быстро, как и налетевшая буря, все отступило. Ее мысли растворились в туманной, знойной тоске. Ей хотелось бы иметь больше времени, чтобы насладиться этим чувством…
Но долг не терпит отлагательств. Мысли о бурлящем красном море преследовали ее постоянно. И в заявлении Сенлина был практический аспект, а именно влияние на цель Волеты в Пелфии.
Эдит подошла к рупору связи у двери каюты и крикнула в маленькую медную трубу, соединявшуюся с мостиком. Она позвала Ирен и, когда амазонка ответила, сказала:
– Не могла бы ты отыскать Волету и Байрона и прислать их ко мне? А потом найди себе что-нибудь поесть и немного отдохни. Ты более чем заслужила это. Я возьму третью вахту.
– Значит, Охряник останется здесь один, – сказала Ирен, и хотя голос слегка приглушили трубы, Эдит все равно расслышала тревогу амазонки.
Они взяли себе за правило не оставлять Красную Руку одного у руля. Но это было до того, как он отличился, поймав пулю, которая вполне могла оборвать ее жизнь.
– Охряник, руль у тебя. Продолжай кружить между тридцать первым и двадцать девятым уделами. Дайте мне знать, если появятся новые сигналы тревоги.
Она выслушала его «Да, сэр», вернулась к столику и стала ждать Волету.
А потом послание Сенлина заиграло снова – это вышло случайно, по крайней мере поначалу. Эдит взяла диктофон, чтобы спрятать его подальше от посторонних глаз, и в процессе случайно перезапустила воспроизведение. Но вместо того чтобы остановить его, она поймала себя на том, что снова прислушивается. И когда устройство закончило играть, она включила его в третий раз, хотя и не совсем понимала почему. Может, она просто наслаждалась звуком его голоса или что-то еще, какая-то закодированная тишина между словами заставляла ее слушать внимательнее?
И тут в каюту ворвалась Волета, Эдит выронила диктофон и кинулась за ним под стол.
Волета услышала, как обнаженные и честные слова Сенлина кровоточат посреди комнаты, словно рана, Эдит же пыталась выключить запись, сгорая от смущения, на которое не считала себя способной. Угрызения совести как будто усилились от удовольствия, которое охватило ее всего лишь мгновение назад. Все равно что выйти из сауны в снежный день. Колебание между крайностями было ошеломляющим, болезненным и в то же время удивительно бодрящим.
Она совершенно растерялась и в результате позволила Волете руководить дискуссией больше, чем обычно. Когда разговор перешел в переговоры, как это всегда бывало с Волетой, Эдит обнаружила, что чувство вины повлияло на ее способность рационально рассуждать. Как она могла запретить Волете преследовать Марию, скрывая в руке доказательство интимного общения с Томом? Это было невозможно! Да, доводы Волеты казались достаточно разумными в этом контексте, и Эдит приняла бы любые разумные меры, чтобы обеспечить безопасность жены Сенлина. Зная, что ее суждения предвзяты, она все-таки уступила: Волета проникнет в Пелфийский двор и во второй раз предложит помощь Марии.
Даже принимая это решение, Эдит знала, что оно будет преследовать ее.
Байрон задержался после радостного отбытия Волеты. По выражению его лица Эдит поняла: он пытается что-то сказать. И вместо того чтобы смотреть на его мучения, она спросила:
– Что с тобой, Байрон? Ты выглядишь несчастным.
– Я не хочу совать нос в чужие дела, но… он не упоминал ничего такого, наводящего на мысль, что он может… ненадолго сойти с дороги?
– Что ты имеешь в виду?
– Я про Сенлина – не сказал ли он чего-то вроде… «О, не говори никому, но я собираюсь немного пошалить. Может быть, я выпью слишком много вина, потеряю счет часам и засну в переулке, а не отправлю ежедневный отчет, как полагается». Что-нибудь в этом духе?
– Я ничего не понимаю. Ты ведь только что дал мне его отчет, не так ли? Или часть его?
– Ну, он не совсем свежий.
– В каком смысле? Когда же это пришло?
– Два дня назад, – ответил Байрон. – И прежде чем ты что-нибудь скажешь: да, я сидел над этим посланием, потому что у меня было тяжелое, долгое раздумье о том, должен ли я передать его тебе. Я не могу так легко ослушаться приказа, капитан. И я признаю, что чуть было не отправил его Сфинксу, несмотря на обещание Сенлину, но я этого не сделал.
– И с тех пор от него не было вестей?
– Нет.
– И это необычно?
– Так и есть, – сказал олень и увидел, как золотистая кожа Эдит посерела. Он поспешил добавить: – Но я могу придумать дюжину объяснений, почему задержались его отчеты. Возможно, он случайно пролил что-то на коробку с посыльными или посыльные повредились в полете. В конце концов, Сфинкс послал его в Пелфию отчасти для того, чтобы выяснить, кто уничтожает его шпионов.
– Но ты же беспокоишься?
Байрон издал двусмысленное ворчание:
– Я не беспокоюсь. Я слегка встревожен. Я надеялся, вдруг он сказал тебе что-нибудь такое, что успокоило бы нас обоих.
– Нет. К сожалению, он ничего не сказал ни о миссии Сфинкса, ни о своем расследовании, ни о чем подобном.
– Да, я уверен. Но может быть, я и сам смогу послушать?
– Я не знаю, какой в этом смысл, – сказала Эдит немного холодно.
– Ну, я слышал все его другие отчеты и поэтому очень хорошо знаком со всем, чем он занимался. Я подумал, что, может быть, услышу что-нибудь интересное, что могло показаться тебе безобидной мелочью, но на самом деле…
– Это личное, Байрон. Это просто… личное сообщение.
– О, – сказал олень и тактично пожал плечами с кисточками. – Да, конечно. Я вовсе не хочу совать нос в чужие дела. Может быть, лучше подождать еще день. Я уверен, завтра мы что-нибудь услышим.
– Хорошо, – сказала Эдит, и хотя никто из них особенно не надеялся на новый день, она все равно повторила: – Завтра.
Эдит провела ночь, разрываясь между тревожными размышлениями и тревожными снами, пока они не слились в одно видение, столь мрачное и гибельное, что оно казалось фарсом: Сенлин погиб, кипящее море на крыше Сфинкса растопило Башню, как свечу, и она осталась с умирающей рукой на плече и без безопасного места для высадки. Затем светило скрылось за гранью земной и больше никогда не взошло.

Глава пятая

Пятно становится пятном, когда кто-то его замечает. Пролили вино на ковер? Передвиньте диван. Пролили соус на рубашку? Расправьте пластрон. Испортили свою политическую репутацию прискорбной неосторожностью? Начните внутреннюю чистку или войну с соседом.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Когда Байрон появился у дверей Эдит в семь часов утра, она уже умылась, оделась и закончила завтракать. Она встала рано скорее из желания покончить с ночью, чем радуясь предстоящему дню.
Байрон доставил утреннюю депешу Сфинкса. Как правило, приказания Сфинкса касались хореографии их променада. Он предписывал, в каких портах и в какие часы дня необходимо себя продемонстрировать, какие порты должно поприветствовать салютом и с каким количеством орудий. Эдит старалась не задавать лишних вопросов, и этого было вполне достаточно, потому что Сфинкс не давал объяснений, хотя Байрон сумел предоставить некоторый контекст для отдельных приказов. Когда Сфинкс приказал Эдит провести корабль задним ходом мимо кольцевого удела Цвейбель – что даже при наличии паровой тяги было непростой задачей, – Байрон объяснил, что тем самым они продемонстрировали крайнее уважение Сфинкса к тридцать восьмому уделу. Цвейбельцы предпочитали входить в комнаты задом наперед, считая это признаком смирения, поэтому Сфинкс пожелал сделать им комплимент, проехав мимо их порта подобным образом.
Но не всегда приказы Сфинкса были столь миролюбивыми. Он велел Эдит пройти мимо цитадели Дугарай со сверкающими пушками – признак силы для народа, который считал вежливость равной слабости. Как известно, дугара отказались от рукопожатия в пользу приветственного удара лбами. Дугара были, по словам Байрона, «в общем и целом большерогими овцами в сюртуках».
Традиционно они слушали приказы вместе, и поэтому, когда Байрон вошел в каюту и закрыл дверь, она повернула голову на мотыльке со сложенными крылышками. Трескучий голос Сфинкса нарушил тишину:
– Я вижу, вы привлекли целую свиту любопытных капитанов. Ну и хорошо. Мы хотим, чтобы Башня таращилась на нас. Сегодня ты продемонстрируешь способность «Авангарда» к разрушению. Вы подлетите к заброшенному порту Шелковых садов и слегка разрушите его одним-двумя залпами из пушек. Это, конечно, послужит и другой цели. Я точно знаю, что Марат сбежал из Золотого зоопарка много дней назад, но не хочу показывать, что мне это известно. Я подозреваю, что он оставил одного-двух разведчиков, и им тоже стоит продемонстрировать силу.
С другой стороны, Байрон, возможно, известил о том, что регулярные сообщения Сенлина прерваны. Уверяю, это не та проблема, которая требует вмешательства. Либо Сенлин выполняет приказы и страдает от каких-то проблем, связанных с техникой или средой, которые я буду решать, либо он бросил мне вызов и ушел в самоволку. Как бы то ни было, вы не имеете к этому никакого отношения, капитан Уинтерс. Я подчеркиваю это, потому что завтра вы высадитесь в Пелфии и там будете добросовестно выполнять свои собственные приказы, и быстро. Верните мне мою картину, пусть Волета всех очарует, и будьте готовы к отъезду через три дня.
Диктофон еще мгновение шипел, потом щелкнул и замолчал.
– Ну, похоже, он не слишком беспокоится о Томе, – сказала Эдит, прищурившись. – Не знаю, чего я ожидала.
Байрон поспешил ее утешить:
– Сфинкс сделал его своим доверенным лицом; он не поступает так с кем попало. Наш хозяин может показаться бесчувственным, но заботится об интересах своих людей – и он ясно дал понять, что нуждается в Томе.
– Я полагаю, что на данный момент это должно послужить достаточной надеждой, – сказала Эдит, пытаясь сдержать мысли о перечне бедствий, с которыми мог столкнуться Сенлин: обнаружение, арест, болезнь, убийство… Сейчас она не могла об этом думать. – А какой прием мы можем ожидать в Пелфии?
– Вероятно, это будет тщательно продуманная суета. Будучи жителями нижнего удела, пелфийцы постараются максимально использовать честь, которую им оказывает Сфинкс. Я надеюсь, что нас примут довольно тепло. Вообще, пелфийцы больше интересуются зваными вечерами, чем политикой. Я не думаю, что король Леонид будет сильно возражать против передачи своей копии «Внучки Зодчего».
– В уделе есть блюститель?
– Есть. Ее зовут Джорджина Хейст, если мне не изменяет память. По-моему, она работает на своем посту уже двадцать лет. На самом деле я почти ничего не помню о ней, кроме общего впечатления большой личности и приятной улыбки. Я надеюсь, что она окажется добровольным союзником.
– Разве это не здорово? – спросила Эдит, предвкушая дружеское общение.
Байрон остановился у открытой двери в коридор, обернулся:
– Не забудь. Сегодня утром я украду Ирен на генеральную репетицию.
– Ты уверен, что хочешь сделать это на орудийной палубе? Там будет очень шумно.
– В этом-то все и дело, капитан.

Байрон, Волета и Ирен отрабатывали чаепитие на орудийной палубе, а Эдит осталась на мостике наедине с Охряником. Она размотала его повязку, пока он докладывал о ночном движении и силе утренних течений, но ни то ни другое не было примечательным.
Пулевое отверстие закрылось за ночь, став твердым и темным, как сучок на дощечке. Она снова наложила повязку, скорее для самоуспокоения, чем по необходимости. Сейчас ей не хотелось размышлять о том, что Охряник, похоже, более или менее невосприимчив к пулям. Если ей когда-нибудь придется расправиться с ним, надо будет подготовиться весьма скрупулезно.
Под ее руководством Охряник направил корабль в поток под названием Северный Стойкий, ускорившийся от солнечного тепла, и устремился к Шелковому рифу.
Когда в рамках магновизора начал увеличиваться изуродованный пушками портал, Эдит похолодела при воспоминании о паучьих стаях, лагере фанатиков и голосе Люка Марата, столь же благоразумном, сколь и жестоком. Она все еще слышала скрежещущий скрип его инвалидной коляски, эхом отдававшийся в светящемся лесу.
Таинственный сигнал тревоги прозвучал снова, и она вернулась мыслями на мостик.
– Мы собрали немало зрителей, – сказал Охряник, поворачиваясь в кресле пилота и указывая на рамы магновизора по левому борту.
Эдит смотрела на воздушные корабли, которые мелькали за пределами досягаемости ее пушек. В неверном свете утреннего солнца они казались черными, как мухи.
Эдит пересела из капитанского кресла в кресло наводчика. Эта панель сияла рядами зеленых огней, и каждый указывал на заряженную и готовую пушку. Она прижалась лицом к видоискателю. Золотой прицел проплыл в поле зрения над черно-белой картиной мира. Покрутив ручки по обе стороны устройства, она сфокусировала взгляд на развалинах Шелкового рифа.
– Они хотят спектакль? – Она выбрала все орудия, которые хотела задействовать, щелкая переключателями по три и четыре штуки. – Давай сделаем им одолжение. – И капитан нажала на рубиновую кнопку.
Корпус корабля громыхнул от выстрелов тридцати двух орудий правого борта. В золотых рамах картин призрачное отражение порта Шелкового рифа покрылось распускающимися цветами каменной крошки и пыли, неистовым букетом, который задержался на мгновение, прежде чем ветер разрушил его и унес.
Охряник развернул корабль для второго захода. Пушки левого борта раскололи небо, и последняя уцелевшая колонна в порту рухнула, как мертвое дерево.
Эдит гадала, что же подумали разведчики Марата об этом представлении, если они действительно прятались внутри. Она сомневалась, что разрушение старого порта – и впрямь такая внушительная демонстрация силы. Может, от такого Башня лишь покажется еще неуязвимее. Еще не создали оружие, способное пробить эти стены. Но возможно, именно это и было намерением Сфинкса – тщетный спектакль, чтобы фанатики почувствовали себя в безопасности в своих норах. На свет они уж точно не выйдут.
– Они действительно великолепны, не так ли? – сказал Охряник.
Эдит не сразу поняла, что он имеет в виду воздушные корабли, наблюдающие за ними, словно с театральной галереи. Он указал на каждый по очереди, протараторив название корабля, командира и из какого удела он прибыл – сведения, которые почерпнул из корабельной копии «Реестра воздушных судов». Все имена начали сливаться воедино, но, к счастью, список, казалось, подошел к концу.
– …а вот «Грива и Флетч» под командованием капитана Джессапа из удела Лудден, а вот «Красный Лоуренс» под командованием капитана Девильда из Ниневии. Все грозные корабли, все утяжеленные пушками, укомплектованные храбрецами, привязанные к мешкам с горючим газом. Забавный уговор, не правда ли? Не стрелять по вражеским оболочкам?
– Я бы не назвала это забавным, пилот. Это военное преступление. Если мы начнем стрелять по оболочкам, всем кораблям конец.
– Но «война по законам» звучит как оксюморон, не так ли?
– Возможно, но это лучше, чем тотальная война. Лучше, чем армии, нападающие на мирных жителей, отравляющие колодцы и оскверняющие могилы. И я говорю тебе, какими бы большими и пугающими мы ни были, стоит открыть огонь по любому из этих воздушных кораблей, и остальные набросятся на нас, словно дикие псы. Это была бы не очень хорошая смерть.
– О хороших и плохих смертях говорят только живые люди. На самом деле между мертвыми нет никакого различия.
– Ну и на что это похоже? – спросила Эдит, и вопрос удивил их обоих.
– На что похожа смерть? Что ж. Это как… – Он скрестил тонкие руки на животе и закрыл глаза. – Смерть подобна тому, что происходит с лужей, когда солнце выходит из-за туч. Она перестает быть лужей и становится клочком облака, или каплей росы в долине, или пеной на океанской волне.
– Все это очень поэтично, но как оно выглядит? Как ощущается?
– О, капитан, вы ничего не увидите и не ощутите. Вы думаете, как лужа.
– По крайней мере, скажи – тебе это понравилось?
Охряник улыбнулся, обнажив ряд зубов размером с ноготь:
– Я присутствовал в начале времен. Я был там, когда первые угли вселенной стали красными и горели целую вечность. Я был пылью, плавающей в мертвом черном ничто в течение половины вечности. Я был звездой, когда она сформировалась. Я был звездой, когда она умерла. Я был лучом света, несущимся по галактике десять тысяч лет – всего лишь для того, чтобы меня поймал и съел дубовый лист.
– И?
Охряник снова взялся за руль и улыбнулся, когда нос «Авангарда» начал подниматься.
– Здесь веселее.

Байрон наслаждался минутой покоя в своей рубке связи, удачно названной и удобно устроенной.
Он провел весь день, споря с Волетой за чаем, и все его болты дребезжали от пушечного огня. Генеральная репетиция прошла не слишком удачно. Ирен отлично стреляла из пистолета, но ее умение обращаться с чайником оставляло желать лучшего. Тем временем Волета, похоже, верила, что может спорить с условностями и многолетними традициями, используя его в качестве доверенного лица. С таким же успехом можно поспорить с временами года! «Почему зима не может быть теплее? О да, весна – это хорошо, но разве мы не можем обойтись меньшим количеством ливней? И конечно, летом не нужно так много мух!» Ах, если бы Байрону удалось убедить юную леди хотя бы в одном – в том, что она не первая, кого раздражают принятые в обществе условности, и не последняя.
Рубка связи располагалась на нижней палубе корабля вместе с каютами экипажа и пассажиров. У Байрона был единственный ключ от окованной сталью двери, и он получил строгий приказ от Сфинкса держать ее запертой все время и никого не впускать ни при каких обстоятельствах. Сфинкс не любила делиться информацией, особенно ее сырой версией. Несмотря на то что теперь Сфинкс полагалась на Эдит и ее команду, которые должны были представлять ее в Башне и собирать фрагменты зоотропа, она не вполне доверяла их благоразумию и намерениям. Впрочем, Сфинкс никогда не придавала доверию особую важность.
Она ни за что бы не призналась, но Байрон знал: ее контракты были всего лишь средством для выяснения деталей характера и мотивов человека. Узнав их, она могла предсказать, как он себя поведет даже вопреки контракту. Она не верила в магическую силу подписи на клочке бумаги. Но доверие не требовалось там, где не было сомнений. Предсказуемый человек был так же хорош для Сфинкса, как и честный.
Байрон не претендовал на то, чтобы понимать все тонкости интриг хозяйки, но ему и не нужно было их понимать, чтобы выполнить свой долг. Ему оставалось только хранить ее секреты, что, по общему признанию, иногда было трудно, учитывая ее склонность хранить разные секреты от разных людей. Почему она решила показать лицо Волете и Сенлину, а не Эдит и Ирен? Сфинкс ничего ему не объяснила. Он подозревал, что она хотела завоевать симпатию Волеты и Сенлина, показаться уязвимой, чтобы они чувствовали себя обязанными помочь ей. Эдит и Ирен, похоже, лучше реагировали на власть и мощь, которые излучали капюшон и маска Сфинкса. Байрон также недоумевал, почему она решила послать Сенлина вперед остальных друзей. Он чувствовал, что Сфинкс не удивлена молчанием Сенлина, которое могло означать только одно: это было частью плана. Байрон скорее готов был вырвать себе глазное яблоко, чем поделиться этим подозрением с Эдит.
Но все это были вопросы и догадки для другого времени и, возможно, другого ума. Сейчас он наслаждался тишиной и покоем, запахом льняного масла и блеском краски на кончике кисти.
Крылатые шпионы Сфинкса добирались до него через дыру в корпусе, которая была такой же незаметной, как ноздри акулы. Мотыльки и бабочки вылетали из расширяющегося жерла трубы в проволочную клетку, установленную на стене. Он забирал их из загона, как и предполагали его обязанности, и документировал прибытие, словно хозяин гостиницы, записывающий постояльцев. Он отмечал любые повреждения и при необходимости исправлял их. Затем он просматривал записи, создавал дубликат, если они казались достаточно важными, а после выпускал оригинал через тот же вентиляционный канал.
Заднюю стенку шкафа покрывала пробковая доска, которая от обилия приколотых крыльев походила на сложное лоскутное одеяло. Некоторые крылья были однотонными, другие – расписанными различными видами бытового камуфляжа: тканями, древесной текстурой и узорами фарфора. Его рабочий стол был завален инструментами, кистями, горшочками с краской и механическими деталями. Дюжины маленьких ячеек, в которых лежали тела стертых и скопированных шпионов, заполняли стену над его рабочим местом.
Байрон с помощью увеличительного стекла наносил последние штрихи на мраморный узор, когда в дверь постучали. Он крикнул Волете, чтобы ушла и оставила его в покое, но удивился, услышав голос Эдит:
– Это я, Байрон.
Он приоткрыл дверь на несколько дюймов, просунул в щель мокрый черный нос и поздоровался с капитаном. Он извинился за то, что принял ее за Волету, и спросил:
– Мне прийти к тебе в каюту?
– Я бы хотела зайти внутрь, если можно, – ответила Эдит и показала медную грудную клетку мотылька, которого он принес ей накануне. – Я пришла предложить сделку.
Он колебался, и Эдит добавила:
– Я здесь не в качестве капитана. Можешь мне, безусловно, отказать. Я здесь как друг и хочу попросить о помощи.
Он впустил ее, пойдя на немалую уступку. Это было не только запрещено, но и неудобно. В рубке размером с чулан был только один стул и не так уж много места, чтобы стоять. Но Байрону нравилось, когда его просили о помощи.
Поэтому он предложил ей стул и опустился на колено, радуясь, что его ноги никогда не устают и не болят. И только после того, как они сели столь близко друг к другу, он подумал, какой странной должна казаться ей эта комната. Все эти бестелесные крылья, приколотые к стене, разбросанные по верстаку механические лапки и головы мотыльков. Должно быть, выглядит немного жутковато. Он наблюдал, как она осматривает комнату, и был доволен, когда она объявила:
– Здесь уютно. Мне нравится. Должно быть, это хорошее убежище.
Он ответил, что тоже так считает, но было приятно услышать это от кого-то другого.
– Я полагаю, ты до сих пор ничего не слышал о Томе, – сказала она, глядя через увеличительное стекло на полотнище крыла. – Очень красиво.
– Благодарю, – сказал он, чувствуя себя неловко, и начал убирать свою работу. – Я бы сообщил, если бы что-то услышал.
– Понимаю. Поэтому я подумала, что нам, вероятно, следует придумать, что мы будем делать, когда доберемся до Пелфии.
Байрон улыбнулся и рассмеялся:
– По-моему, Сфинкс уже достаточно все спланировал для всех нас, не так ли? Я думаю, он выражался вполне ясно.
– Я не о том, что мы все будем делать, Байрон. Я про тебя и про меня. Насчет Тома.
– Понятно, – сказал Байрон, складывая принадлежности для рисования все медленнее.
– Сфинксу на него наплевать. Мы оба это знаем. Использовать кого-то – не то же самое, что заботиться о нем. Но мне не все равно, и, я думаю, тебе тоже.
– И что же ты предлагаешь?
– Я знаю, что ты перехватывал ежедневные отчеты Тома. Они все еще у тебя?
– У меня есть копии, – сказал Байрон с легкой гордостью. – Я сделал дубликаты на случай, если мотыльки будут повреждены или пойманы на пути домой.
– Очень разумно. Я бы хотела послушать их, если можно. А потом я сыграю тебе послание, которое получила от него.
Байрон широко раскрыл рот. Он собирался сказать что-то умное, что-то недоброе, что обычно делал, когда чувствовал себя неловко. Но сдержался и вместо этого проговорил:
– Капитан… Эдит, я не могу. У меня есть приказы, которые я должен учитывать.
– Я все понимаю. – Эдит легонько постучала хвостом мотылька-посыльного Сенлина по рабочему столу. – И вообще, мне бы не хотелось тебя шокировать.
– О, ты действительно думаешь, что я такой любопытный?
– Нет, вовсе нет. Нисколько. Просто от услышанного ты можешь покраснеть, а я не хочу смущать друга.
– Что ты имеешь в виду? С чего вдруг мне краснеть? И что же он сказал?
Эдит втянула воздух сквозь зубы и покачала головой из стороны в сторону. Байрон некоторое время смотрел на нее, прежде чем понял: она не ответит. Он потряс рогами:
– Ну ладно, ладно! Но только во имя праздного любопытства! Мы никому ничего не скажем и не нарушим наших обязательств перед… – Эдит улыбнулась за мгновение до этого, но сделала это так внезапно, что Байрон осекся. – Что такое?
– Я опять это сделала.
– Что сделала?
– Манипулировала тобой. Шла окольным путем, чтобы добиться желаемого. – Она зажмурилась. – Я не хочу относиться к друзьям как к препятствиям. Я не хочу этого делать. Я не такая, как он.
– Ты имеешь в виду Сфинкса?
Она открыла глаза и прямо посмотрела на него:
– Прошло уже три дня с тех пор, как мы получили весточку от Тома, и я думаю, что это плохой знак. Я очень волнуюсь. Я знаю, как быстро может случиться самое худшее. Однажды у тебя появляется ожог на руке, на следующий день – жар, а еще через день руки нет. Мы не можем терять время. Я думаю, ты, возможно, был прав прошлой ночью. Возможно, ты услышишь что-то, что я пропустила в его послании. Он намекал на вещи, для которых я не знаю контекста. Если он попал в беду, я хочу знать, как, где и что можно сделать, чтобы вытащить его оттуда. В общем, пожалуйста, выслушай это и расскажи, что ты слышишь. Никаких обязательств.
– Ну, – сказал Байрон, довольно быстро переходя от обиды к прощению, – давай послушаем, что скажет сам Сенлин.
Когда запись закончилась, покраснела уже сама Эдит. Заправляя темные пряди волос за темно-красные уши, она сказала:
– Очевидно, то, что он сказал ближе к концу, было всего лишь несколькими личными выражениями дружеской привязанности, но…
– Я видел поцелуй, Эдит.
– Ты… что?
Байрон говорил так, словно хотел как можно скорее закончить исповедь.
– Бабочка Сфинкса записала, как вы с Томасом целовались в дверях спальни, и я это видел. Я не хотел этого делать, но сделал, и, кроме того, именно я подложил бабочку в твою комнату, так что вторжение в твою личную жизнь – полностью на моей совести. – Олень опустил взгляд на свое рабочее место и без всякой надобности принялся перебирать вещи, поглядывая при этом на нее.
Эдит почувствовала, как в душе поднимается вулканический пузырь гнева. Но то, что могло бы обернуться извержением, остудило воспоминание о ее недавнем извинении и облегчение от того, что ей не придется ни объяснять, ни скрывать всю сложность чувств к Сенлину.
– Наверное, мне следовало догадаться, что в доме Сфинкса нет никаких секретов.
– Это был первый раз, когда мне стало стыдно за свою работу. Мне очень жаль, Эдит. Я бы не стал делать этого снова, – сказал Байрон. Он встал и начал выбирать цилиндрические записи из кабинок. – Ладно, пожалуй, нам стоит начать с самого начала. Я надеюсь, табуретка удобная. У Сенлина много талантов, но краткость в их число не входит.
После того как они прослушали все устные доклады Сенлина, Байрон спросил, не хочет ли Эдит также посмотреть визуальные записи о передвижениях Сенлина по кольцевому уделу.
– А он знал, что за ним следят?
– Он, конечно, догадался, – сказал Байрон, устанавливая маленький проектор и экран на рабочем столе.
Проектор был не более чем зажимом для удержания бабочек в неподвижности, пока они излучали свет на белую шелковую ширму. Первая запись, которую он прокрутил для капитана, показала, как Сенлин регистрируется в отеле «Бон Ройял». Она не могла не улыбнуться тому, как он любезно препирался с носильщиком, настаивая, что сам справится с багажом, и, наконец, давал чаевые молодому человеку, чтобы тот позволил ему нести свои вещи. В другой сцене она наблюдала, как он вытряхивает сюртук через окно гостиничного номера; как он ходит и читает книгу; как открывает окно балкона, чтобы выпустить мотылька в ночь. И еще были сцены, когда он шел по переполненным городским улицам. Эдит была потрясена этими проблесками Пелфии. Она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь раньше видела столько хорошо одетых людей в одном месте. В городе царил некий дух безумства. Сенлин то появлялся, то исчезал в толпе людей на центральной площади, как пробка в ливневой канаве.
Байрон менял записи и называл достопримечательности по мере их появления: Колизей, «Вивант», Придворный Круг и театр «Гаспер». Они наблюдали с неудобного расстояния и сквозь дождь, как Сенлин оказался в переулке, где двое мужчин оскорбляли низкорослого и истощенного хода. Брызги побелки окружали сцену ореолом. Эдит гордилась тем, как он сражался. А затем – ужаснулась, когда ход воспользовался возможностью, чтобы убить двух мужчин, прежде чем убежать, оставив Тома под дождем, сбитого с толку и одинокого.
– Напомни мне, что, по словам Тома, прокричал ход перед тем, как убежать?
– «Приди, Король Ходов», – сказал Байрон. – И нет, я не знаю, что это значит, но в записях оно всплывает все чаще. Еще и в виде многочисленных граффити.
Следующая сцена, которую показал Байрон, поведала, как Сенлина в гостиничном номере застали врасплох высокий мужчина с трехфутовым пистолетом и женщина, которая, несомненно, была блюстительницей. Она спросила Байрона, кто этот высокий человек, и он представил ей генерала Эйгенграу.
– А что мы о нем думаем?
– Я бы сказал, что Эйгенграу – воинствующий традиционалист. Он, конечно, не идиот, но я бы не считал его и самым дальновидным человеком. Он один из тех, кто, кажется, думает, что кольцевые уделы существуют отдельно от Башни. Как будто одно можно сохранить, пока другое гниет. Иными словами, он принадлежит к большинству.
– А это, я полагаю, блюстительница Джорджина Хейст. Можешь о ней что-нибудь еще рассказать?
– Даже не знаю. Ну, она действующая блюстительница.
– В каком смысле «действующая»?
– В последние годы Сфинкс не прилагает особых усилий, чтобы управлять блюстителями или контролировать их, а в некоторых случаях так продолжается десятилетиями. Это привело к тому, что некоторые блюстители оказались менее… надежными, скажем так? Впрочем, сам не знаю, с чего я увиливаю от ответа. Половина блюстителей в Башне – пьяницы, преступники или мертвецы. Это вымирающая порода. До тебя, я думаю, прошло уже двенадцать лет с тех пор, как Сфинкс посвятил последнего блюстителя. Когда я говорю, что Хейст «действующая», это значит, что она все еще делает свою работу. Она стережет порядок. Она не в кармане у генерала, хотя он, кажется, уважает ее. По меркам блюстителей, она одна из лучших.
– Ну это уже кое-что, – сказала Эдит.
Не было никаких записей ни о вечере Сенлина в Придворном Круге, ни о встрече с Марией, о которой он упоминал в личном послании Эдит. На следующий день Сенлин долго стоял на площади, пытаясь остановить казнь, за которой наблюдал генерал Эйгенграу. Эдит видела, как Том размахивает руками, едва не бросаясь на линию огня. Затем последовала дульная вспышка и безмолвное, чуть ли не безмятежное падение приговоренных.
– А Сфинкс удивляется, почему назревает революция, – пробормотала Эдит, и ее лицо исказилось от отвращения.
– На самом деле не удивляется, – ответил Байрон.
Последнее изображение Сенлина засняла летящая бабочка. Он поднимался по ступенькам Колизея. Внутренняя тень размыла его силуэт, а затем он исчез.
– И после этого ничего?
– Ничего, – подтвердил Байрон, выключая луч последней записи.
– Мы считаем, что Король Ходов – это Марат?
– Ну, вполне логично. Сфинкс уверен, что Марат намерен либо править Башней, либо руководить ее развалинами. Мне кажется, он не выйдет за рамки своей роли, если назовет себя королем.
Эдит обдумала все это, недовольная перспективой встречи Сенлина с Маратом без нее.
– Справедливо ли предположить, что Тома держат где-то в Колизее?
– Необязательно. Возможно, он переоделся и ушел, когда его никто не видел. Должно быть, он сделал что-то в этом роде, когда отправился на встречу с Марией. Он знал, что Сфинкс не увидит его внутри Колизея, и использовал это в своих интересах. Умный дурак.
– Тогда он может быть где угодно. – Ей показалось, что вокруг груди затянули ремень. Стало больно дышать.
– Честно говоря, я надеялся, что он сбежал с Марией. Но не думаю, что это так. Ни одно выступление Сирены не отменили. Через пару дней у нее шоу в «Виванте».
– Итак, вот варианты, как я их вижу. – Эдит положила локоть своего движителя на верстак. Твердая древесина заскрипела под его тяжестью. Она подняла толстый синевато-серый палец. – Первое: он столкнулся со стражами порядка. Если его допрашивали в связи с убийством, то могли обнаружить, что он оказался в Пелфии незаконно. И сейчас он, возможно, сидит в тюремной камере. – Она подняла второй палец. – Второе: он мог обнаружить именно тот заговор, который ожидал от него Сфинкс, и тем самым подставить себя под удар ходов. Они могли либо утащить его в Старую жилу, либо убить и запихнуть в переулок. – Она не стала задерживаться на этой мрачной версии, подняв очередной палец. – Третье: герцог выяснил, кто такой Сенлин на самом деле. Тот факт, что он пережил воссоединение с Марией невредимым, делает это маловероятным, по-моему. Если бы она собиралась раскрыть его или если бы он случайно выдал себя сам, это был бы самый подходящий момент для устранения.
– И что же ты собираешься делать? – нервно спросил Байрон.
– Ну, я собираюсь его найти.
– Но как? Если люди увидят, что ты расследуешь исчезновение туриста из Боскопии, как скоро они начнут задавать вопросы о его связи со Сфинксом? Я не думаю, что это пойдет на пользу твоему делу.
– В каком смысле?
– Ну, представь себе: ты – дворянин кольцевого удела, и тут заявляемся мы на таком корабле, требуя вернуть старомодный, забытый шедевр, а потом выясняется, что мы связаны с человеком, который украл в другом уделе точно такую же картину. Никто нам не поверит, и это вполне понятно. Ты должна помнить, что это – наш первый порт захода. У нас есть десятки других уделов, которые нужно посетить и очаровать.
– Тогда я буду очень осторожна.
– Осторожность никогда не была твоей сильной стороной.
– Что ты имеешь в виду? Я умею быть незаметной, – сказала Эдит немного обиженно.
– Не обижайтесь, капитан, но вы столь же незаметны, как хлопушка в суфле.

Глава шестая

Люблю хорошие скандалы. Нет ничего более успокаивающего, чем осуждать чужие публичные грехи в уютной норке собственного морального убожества.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

На следующее утро, когда «Авангард» пришвартовался в порту Добродетель и Эдит с командой сошла на пристань к толпе разгоряченных пелфийцев, ей вспомнилось, как она впервые садилась на лошадь.
Ей было десять лет, и она все еще робела перед большими животными. Отец держал спокойную старую тягловую лошадь у забора, перекладины которого служили лестницей, помогающей взобраться в седло. Последнее казалось невероятно высоким и ненадежным насестом. Едва оказавшись в нем, она наклонилась вперед и прижалась щекой к шее лошади. Отец тут же принялся упрекать ее, хотя и не слишком грубо.
– Сядь поудобнее, Эдит. Ну же, ну же, ты можешь это сделать. Вот и все. Стремена здесь. Идеально. А теперь отведи плечи назад… еще немного назад. Вот так. Чувствуешь, каково это? Совсем другие ощущения, не так ли? Контроль, равновесие, безопасность – все зависит от хорошей осанки и твердой хватки. – Отец похлопывал и гладил послушное животное. – И это относится не только к верховой езде.
Конечно, сегодня у нее была веская причина нервничать: порт Добродетель был полон вооруженных охранников и тех же самых «оловянных солдатиков», которые когда-то едва не сбросили с неба «Каменное облако». Ее взгляд снова и снова возвращался к мрачным орудийным башням, выглядывающим из-за верхушек пальм в горшках. Их тупые очертания напоминали матрешек, хоть она и никогда не видела куклу с пушками вместо рук. Она очень хорошо осознавала тот факт, что у нее нет никакого оружия, а только пустой военный корабль для поддержки. Оставалось надеяться, что отец был прав насчет ценности прямой спины и крепкой хватки, потому как сейчас ей больше не на что было положиться.
С тех пор как Байрон назвал Джорджину Хейст «одной из лучших», Эдит с нетерпением ждала встречи с ней. Но даже при этом она была приятно удивлена тем, как сильно ей понравилась златогрудая блюстительница. Хейст была очаровательно откровенна и разделяла нелюбовь Эдит к пышным зрелищам. Когда Хейст посоветовала Волете произвести впечатление на двор и короля Леонида, Эдит решила, что блюстительница не так уж верна кольцевому уделу, по крайней мере не только ему. Она была готова помочь им ориентироваться в местной культуре. Возможно, она окажется другом или хотя бы полезным гидом.
Через минуту после того, как золотоволосая компаньонка увела Волету и Ирен, король Леонид объявил, что они должны обойти вокруг пирамиды, потому что это – чудо Башни, которое его почетные гости непременно должны увидеть. Эдит согласилась на прогулку, но отклонила приглашение короля прокатиться с ним на одной из лошадей механического каравана. Когда регент взобрался на орла без клюва, Эдит обратила внимание на надпись над входом в пирамиду и спросила, что означает это «Незаконченное рождение».
Леонид ответил:
– Об этом надо будет спросить у малыша, когда он родится!
Взъерошенный король катался на карусели, разливая шампанское для лордов и леди, которые рысью бежали рядом с ним. Эдит же обнаружила, что стала мишенью для королевских советников, и каждый локтями расчищал себе немного места, чтобы пройтись рядом с ней и познакомиться – поскольку король их представить забыл, случайно или намеренно.
Генерал Андреас Эйгенграу – командующий Королевским флотом и хранитель внутреннего мира – представился с усталым очарованием. Он казался человеком, нуждающимся в отдыхе, но также и смирившимся с тем, что никогда не получит желаемого. Эдит узнала его по записям бабочки, сделанным в гостиничном номере Сенлина, когда местная полиция пришла расспрашивать «боскопа» об убийствах. В реальности он казался еще выше, чем на пленке.
Эйгенграу поздравил ее с командным постом, назвав «Авангард» самым потрясающим кораблем, который когда-либо видел. Он заверил гостью, что она в надежных руках у блюстительницы Хейст. Прежде чем уступить свое место рядом с ней, он сказал:
– Надеюсь, вы расскажете Сфинксу, какой мы законный и упорядоченный удел. Наше превосходство – свидетельство нашей добродетельности. Если кто и заслуживает веры и даров Сфинкса, так это мы, пелфийцы.
Встретившись с ним взглядом на прощание, Эдит обнаружила, что глаза этого мужчины вовсе не такие сонные, как показалось вначале. Он был проницательным и умным человеком.
Королевский казначей, кронпринц Пипин Ле Мезурье, представился следующим. Он был братом короля, хотя Эдит не видела никакого сходства. У него было полное лицо, рыжеватые волосы и толстые руки и ноги, вероятно, скорее от излишеств, чем от физических упражнений. Он носил пояс на талии, который неестественно поднимал грудь, придавая ему очертания тюленя. Неторопливая прогулка вокруг пирамиды, казалось, была для него самым серьезным упражнением за последние недели. Он тяжело дышал и говорил с Эдит так, словно она была последним здравомыслящим человеком в мире дураков. Эдит не сомневалась, что это обращение не имеет никакого отношения к ней, а только к его собственным планам.
– Эти верхние Дома думают, что мы бедны, потому что сидим так низко в курятнике, но при этом неустанно покупают у нас одежду, не так ли? Постоянно наполняют наши сундуки золотом. Конечно, вы это знаете. В конце концов, вы же здесь! Вы в курсе, кто из нас перспективнее. Моя проблема как казначея заключается в том, чтобы найти инвестиционные возможности столь же большие, как и наш капитал. Я вижу в Сфинксе достойного делового партнера. Уверен, это не удивительно для такой умной женщины, как вы. Лично я думаю, что в тот день, когда он перестанет раздавать свои чудеса и вместо этого начнет их продавать, он станет самым богатым человеком в Уре. Схема этого военного корабля, похожего на топор, стоила бы десять тысяч мин. Наверное, даже двадцать. Знаете, если бы вы оставили мне чертежи, я бы дал вам более конкретную оценку.
Эдит отклонила это предложение. Ле Мезурье ни разу не взглянул ей в глаза, пока фыркал и болтал у ее локтя. Кронпринц, возможно, и попытался бы подмазать ее еще больше, но ходьба оказалось для него слишком тяжелым упражнением, и он вынужден был оставить начинание на полпути.
Последним советником в ближайшем окружении короля был маленький человечек, который представился великим герцогом Горацием Гардоном, городским управляющим. У него были очки с толстыми линзами, неуместные жидкие усы и вид человека, которому сообщили, что его подвал затопило. Он был моложе прочих королевских советников лет на двадцать, но работа состарила его, лишив сперва большей части шевелюры, затем стерев румянец со щек, да и спина его теперь отнюдь не выглядела такой уж накрахмаленной. Гардону не терпелось услышать, что гостья думает о маршруте парада и о приеме, который ей оказали. Эдит заверила его, что все было очень хорошо, но это оказалось недостаточным комплиментом. Гардон был из тех людей, которые любят усиливать похвалы посредством самокритики. Он оплакивал отсутствие своего обычного церемониймейстера, который свалился с простудой, извинялся за дворников, которые слишком густо насыпали конфетти на дорогу, и ругал себя за то, что не организовал больше знамен, чтобы отметить это историческое событие. Эдит терпеливо похвалила Гардона по каждому пункту, что, казалось, вполне его удовлетворило. Когда их путешествие вокруг пирамиды приблизилось к завершению, Гардон сказал, что король Леонид был бы очень признателен за частную консультацию в королевском дворце.
Эдит, конечно, согласилась, хотя и была разочарована, узнав, что Джорджина не поедет.
– Из меня лучший констебль, чем советник, – объяснила Хейст. – Я никогда не вносила большого вклада в важные разговоры. Не то чтобы меня об этом просили. Когда закончите, можем встретиться и выпить, если хотите. – Хейст указала вверх на тусклое созвездие бело-голубых прожекторов. – Видите сапог? Его носок нависает над пабом на крыше под названием «Надежда и гордость». Это милое, тихое местечко. Не слишком эффектное. Обычно я бываю там около четырех. И еще один совет: постарайтесь не принимать участия ни в каких королевских ужинах, если сможете, иначе весь вечер вас будут демонстрировать, как выставочную гончую.

Эдит, королю и его советникам идти пришлось совсем недалеко. Дворец выходил окнами на площадь. Когда они пересекали молочно-белый торговый пассаж, король Леонид бросал пригоршни леденцов детям, которые шли за ними стайкой. Дети радостно визжали, а король запрокидывал голову и громко кричал. Эдит подумала, что если он и не сумасшедший, то уж точно со странностями. И его дом казался таким же.
Первое, о чем она подумала, когда посмотрела на дворец: «Какой же он ветхий». Это сооружение напомнило ей старинное загородное поместье, которое изначально было коттеджем, а затем его переделывали последующие поколения, пока первоначальный дом не поглотили пристройки. Эдит предстояло узнать, что подобное действительно произошло с дворцом Пеллов. Много-много лет назад каждый член монархии кольцевого удела пытался оставить свой след в королевском доме. В результате получилась мешанина стилей и идей. Фасад представлял собой две арки разного размера, одна круглая, а другая остроконечная. У портика было нечетное количество колонн, все с уникальными капителями. Здесь было множество окон, но ни одного на общей линии с другими. Все пять углов дворца могли похвастать башенкой, а некоторые – и второстепенными башенками, похожими на ветви, отходящие от ствола дерева. Над дворцом возвышались два купола, что производило довольно грубый эффект, хотя один заканчивался фонарем, а другой был покрыт золотыми листьями – дополнение, которое соорудили под личным надзором короля Леонида.
– Что-то в одном куполе, кажется, взывает ко второму, – с гордостью сказал король Эдит и сунул в рот кусочек леденца.
Эдит привыкла быстро оценивать человека. Торговля с пиратами научила ее доверять первому впечатлению и своим инстинктам. Стоило признать, что она не очень хорошо разбиралась в людях, – в конце концов, ее первое впечатление о Сенлине сводилось к фразе «никчемный болван». Тем не менее она была уверена, что ее способность отличать безобидных чудаков от жестоких маньяков не раз спасала жизнь.
И все же она изо всех сил старалась получить хоть какое-то реальное представление о личности короля.
Королевское место жительства занимало городской квартал и возвышалось над соседями. Когда они поднимались по ступеням дворца, последние лорды и леди, идущие следом, отстали. Дети убежали с полными ртами конфет, а репортерам Леонид громко фукнул на прощание и сказал, что они могут его процитировать.
Эдит последовала за королем и тремя его советниками через золотые двери дворца. Внутреннее убранство королевского дома было таким же величественным и запутанным, как и его внешний вид. Каждый предмет мебели казался произведением искусства, а все приборы были прекрасны, как драгоценности. Но поскольку ничто ничему не соответствовало, получалось что-то вроде экстравагантного магазина диковинок.
Эдит заметила перемену, произошедшую с королем, как только они оказались в помещении. Он прогнал слуг, которые исчезли, словно мыши при вспышке света, и принялся на ходу срывать с себя костюм часовщика – шляпу, сюртук, жилет и галстук, – бросая их на музейные экспонаты своего дома, не сбавляя шага. Он казался моложе, его действия стали более спокойными. Голос Леонида утратил театральную мелодичность, звучавшую в Круге. Он заговорил с Эдит вполне небрежно:
– Я уже достаточно старый, чтобы помнить времена, когда имя Сфинкса не звучало так мифически. Мой прадед видел «Авангард», когда тот летал в последний раз… когда это было, генерал, сто лет назад? – Леонид помолчал достаточно долго, чтобы позволить Эйгенграу кивнуть. – Сфинкс, несомненно, не спешил выйти на бис.
– И он решил, что Пелфия будет идеальной сценой, – сказала Эдит.
– Это очень лестно. Надеюсь, вы не будете возражать, если я обойдусь без королевской экскурсии. Это большой дом, и я уверен, у нас обоих есть дела поважнее, чем притворяться, что мы ценим все эти камины и гобелены, – простодушно сказал Леонид. Эдит сразу же согласилась, радуясь, что ее избавили от скучных лекций. – Во всяком случае, я предпочитаю крышу. Я люблю свежий воздух.
Терраса выступала из дворца со всей утонченностью гульфика. Экстравагантное пространство затенялось рядами пальм в массивных глазурованных горшках. Леонид объяснил, что каждое утро увядающие деревья вывозили на тележках, чтобы оживить их в портовом солнечном свете, а свежие привозили, оставляя томиться в лучах газовых ламп.
– Признаюсь, это ужасное расточительство. Королевская власть действительно имеет свои преимущества. И я не могу придумать ничего более безмятежного, чем тень от дерева. Честно говоря, я бы предпочел зелень, а не золото.
Это Эдит могла понять. Наместник начинал ей нравиться. Леонид стоял у перил, глядя на кипящий жизнью город. Теперь на нем не было ничего, кроме костюмных брюк и белой рубашки с расстегнутым воротом, и король выглядел обыкновенным, ничем не примечательным, если не считать торчащей белыми крыльями шевелюры.
– В детстве я вытаскивал перья из подушек, а потом приносил их сюда, чтобы посмотреть, как далеко они проплывут над крышами домов. Я сделал из этого целую игру. С очками, штрафами и… Я промотал сотню дней, выпуская перья, подсчитывая баллы. – Он помахал пальцами в воздухе. – Когда мать застукала меня за этим занятием, она ужасно меня отчитала. Я испортил ей подушки! Уничтожил ее пуховые одеяла! Я был вандалом и расточителем! – Он усмехнулся. – Забавно, но сейчас я не могу вспомнить ни одного правила игры в перья, зато прекрасно помню каждое слово этого выговора. – Леонид посмотрел Эдит в глаза с умоляющей честностью. – Надеюсь, теперь я не удостоюсь еще одного.
Эдит с легким удивлением поняла, что Леонид ожидал осуждения. Это открытие принесло облегчение, потому как означало, что Сфинкс все еще пользовался здесь некоторым уважением.
– Вовсе нет, ваше величество. Сфинкс шлет вам свои самые теплые пожелания. Он жалеет, что не смог приехать сам. У него лишь приятные воспоминания о вашем кольцевом уделе и ваших предках.
– Они у меня самого вызывают противоречивые чувства. Я не из тех, кто считает каждого умершего родственника святым. Итак, чем же мы обязаны этой чести, блюститель Уинтерс? Что же на самом деле привело вас сюда?
– До сведения Сфинкса дошло, что в Купальнях произошли какие-то беспорядки, – сказала Эдит.
– Вы имеете в виду потерю Красной Руки, – мрачно произнес король.
– Это Паунд потерял его, – вставил Ле Мезурье, презрительно скривив губы. Толстый брат короля во время их прогулки раздобыл бокал джина со льдом и отпил из него, прежде чем продолжить. – Ничего удивительного. У Паунда деньги не задерживаются, в точности как девушки у моего сына. Мы дали ему такой ресурс, как Красную Руку, и он растратил его впустую. Этот человек слишком занят коллекционированием каракулей, чтобы бегать по уделу.
– Были и смягчающие обстоятельства, ваше высочество, – сказал Эйгенграу. – Паунд попал в ловушку в недружественном порту.
– Само по себе позор! – рявкнул в ответ Ле Мезурье.
– Не могу не согласиться. Я лишь констатирую оправдывающий факт, с помощью которого сам Паунд попробует защититься, – сказал генерал.
– Господа, – сказал Леонид, поднимая руки. – Разве эти отговорки имеют значение для Сфинкса? Но факт остается фактом: именно наш человек способствовал смерти блюстителя. Я уверен, что Сфинксу все равно, какую из наших рук мы решим ударить.
– Сфинкс прислал меня, чтобы предложить вашему величеству некоторую компенсацию за эту потерю.
– Компенсацию? За наш промах? – удивился Леонид. – Я думал, он будет в ярости.
– Не стану притворяться, что понимаю ход мыслей Сфинкса, – сказала Эдит, дипломатично пожав плечами.
– И все же это кажется чрезвычайно великодушным, – заметил король.
– Чрезвычайно, – эхом отозвался кронпринц, посасывая остатки своего напитка.
– В обмен Сфинкс просит только вашу копию «Внучки Зодчего».
– Вы имеете в виду картину, которую потерял Паунд? – спросил Эйгенграу, откидывая плащ и складывая руки на груди. Это внушительная поза не произвела на Эдит особого впечатления. – Уверяю вас, капитан Уинтерс, мы приложили все усилия, чтобы вернуть ее. Какой-то грязный пират скрылся вместе с нею. Но за него назначена награда, и поиски продолжаются.
– На самом деле, ваше величество, – продолжала Эдит, обращаясь к королю, – я имею в виду вашу копию.
Король в замешательстве наморщил лоб:
– Мою копию. Но почему же? У нас по-прежнему есть наша блюстительница. Джорджина – вы с ней познакомились. Мы прекрасно ладим друг с другом.
– Я действительно не знаю, зачем Сфинксу понадобилась ваша копия, ваше величество. Только то, что она ему нужна. Я могу сказать вам, что вы не последний кольцевой удел, к которому я обращусь с этой просьбой. И никто из них, насколько мне известно, не потерял блюстителей.
– Значит, дело не в Красной Руке, – заключил король. – Вы хотите сказать, я первый?
– Да, ваше величество.
– Если он беспокоится о безопасности картины, то я могу заверить, что нашу копию хорошо охраняют, – сказал король Леонид.
– Паунд не должен был выставлять на всеобщее обозрение копию Купален, – добавил Эйгенграу. – Он ею не владел и не имел права демонстрировать. Она принадлежала уделу.
– Этот человек одержим рамами, – сказал Ле Мезурье. – Если вставить в раму ноготь, он и ее повесит на стену!
– Брат. – Тон короля не требовал дальнейших упреков. Кронпринц шумно прожевал кубик льда, но больше ничего не сказал. – Точно так же, как я могу вспомнить рассказы об «Авангарде», я не забыл о ценности даров Сфинкса. Значит ли это, что Сфинкс лишает своей милости дом Пеллов?
– Вовсе нет, ваше величество.
– Он что, меняет соглашение?
– Нет, ваше величество.
– Вот что меня беспокоит, блюститель Уинтерс: я провел все свое время на троне, стремясь к миру с альгезцами и поддерживая его. Это не абсолютный покой. Мы уже видели такое раньше и видели, как мир внезапно превращается в кровавую войну. Нет, перемирие, которое я заключил, хрупкое и равнодушное. И ввиду его комнатной температуры наша оборона прочна, и наш флот готов. Но поскольку царит мир, наши порты полны, наши рынки здоровы, а наша культура процветает. Я беспокоюсь, что ваш визит, что появление Сфинкса превратит мой прохладный мир в огненную войну.
Король говорил, а Эйгенграу кивал в знак поддержки. Генерал согласился с этой политикой, хотя, судя по тому, как кронпринц поджал губы, Эдит не думала, что и он разделяет подобную стратегию.
– Ваше величество, Сфинкс и его блюстители хотят сохранить равновесие между уделами. Мы существуем, чтобы беречь мир. Я уверена, что вы ощутили это на себе благодаря служению Хейст. Картина – просто договор, знак доброй воли.
Леонид улыбнулся, хотя и без удовольствия:
– Вы знаете, что такое договор, капитан Уинтерс? Это документ, который говорит нам, в связи с чем развернется следующая война.
– Вы упомянули о компенсации, – встрял Ле Мезурье. – Я не совсем понимаю: вы предлагаете нам еще одного блюстителя?
– Нет, – ответила Эдит. Сфинкс подсказал ей, что говорить дальше, и все же она вынудила короля и его советников на мгновение задержать дыхание, прежде чем продолжила. – Сфинкс предоставит каждому кольцевому уделу, который вернет копию «Внучки Зодчего», доступ к новой технологии.
По мере того как мужчины переваривали эту неожиданную, но желанную новость, на их лицах проступало растущее изумление.
– Что же это такое? Оружие? Источник энергии? Неужели он собирается поделиться молнией со всеми нами? – От нетерпения и тесного пояса у кронпринца перехватило дыхание.
– Не знаю, – ответила Эдит.
– Ну, это все кажется очень неопределенным, – сказал Ле Мезурье, и его энтузиазм угас.
– Успокойся, Пипин, – сказал Леонид не резко, но властно, как старший брат. – Ты своим ворчанием оставишь нас без подарка. Сфинкс оказывает нам огромную честь. Мы первые, кто узнал об этом даре. Это минута гордости для всех пелфийцев. Капитан Уинтерс, пожалуйста, скажите Сфинксу, что мы принимаем его щедрое предложение. Мы подготовим его картину – она будет ждать вас утром.

Глава седьмая

Не понимаю, в чем притягательность этих ненавистных винтовых кабинок. Я слышал, одни утверждают, будто видели внизу потерянных любимых, а другие говорят, что узрели свое истинное и сияющее «я», погребенное под возрастом или уродством, но я всегда считал «Блуждающие огоньки» насмешкой. Все, чему они когда-либо научили меня, – это то, что мои угрызения совести – более жестокий критик, чем мой самый серьезный враг. Ну и что с того? Мне все равно с ними жить!
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Выйдя из дворца, Эдит обнаружила, что внимание кольцевого удела переключилось на что-то другое. Час назад капитана чуть не раздавил парад, устроенный в ее честь. Теперь она едва ли заслуживала даже взгляда. Нельзя сказать, что ее это расстроило.
Следуя совету блюстительницы Хейст, Эдит уклонилась от приглашения короля Леонида на званый вечер, настаивая, что у нее есть дела на корабле. «С таким большим экипажем у меня очень мало свободного времени», – сказала она королю.
«Ну, вы должны ненадолго отпустить их на берег. Мы позаботимся о том, чтобы они великолепно провели время!» – сказал король.
«Благодарю вас, ваше величество, – быстро подумав, ответила Эдит, – но если я и научилась чему-то как капитан, так это тому, что отпуск на берегу – лучшая награда в конце плавания, а не в начале. Мои люди должны заслужить возможность расслабиться».
Объяснение, похоже, удовлетворило наместника.
Эдит обнаружила, что у нее есть еще несколько свободных часов до встречи с Джорджиной за выпивкой. Она точно знала, на что их потратит.
Отель «Бон Ройял» стоял в нескольких минутах ходьбы от дворца. Вестибюль отеля представлял собой такое зрелище, что Эдит пришлось остановиться, чтобы его рассмотреть. Носильщики несли чемоданы, кофры и шляпные коробки вверх по парадной лестнице, словно муравьи, роящиеся в муравейнике. По меньшей мере сотня гостей расположилась в вестибюле на кожаных диванах, а официанты в белых перчатках щедро угощали их напитками и закусками. Стойка регистрации была изукрашена, как свадебный алтарь, лилиями, зелеными гирляндами и сосудами с ароматными смесями. Хрустальные люстры осыпали все вокруг осколками желтого света.
Эдит попыталась представить себе, как Сенлин сливается с этой сценой, и ее охватило веселое волнение.
Она была рада увидеть благоговейный трепет в глазах консьержа, когда подошла к его подиуму. Она была готова вести себя грозно, но, похоже, ее униформа и движитель сработали еще до того, как она произнесла хоть слово. Консьерж, безупречно ухоженный мужчина средних лет с подведенными карандашом бровями и редкими усиками, представился мистером Сталлом.
– Чем я могу помочь вам этим вечером, мадам… блюстительница… капитан?
– Я здесь, чтобы помочь с расследованием, которое связано с одним из ваших гостей. Он – лицо, представляющее интерес в контексте совершенного убийства.
– Да, я знаю, о ком вы говорите. Мистер Пинфилд. Он был чем-то вроде… испытания для меня и моих сотрудников. – Говоря это, Сталл наклонился ближе. – Вообще-то, нам самим любопытно узнать, где он сейчас. Он не появлялся уже несколько дней, и мы не знаем, что делать с его вещами.
Эдит не удивила эта новость, но все же она надеялась, что Сенлин просто затаился.
– В его комнату кто-нибудь заходил?
– Нет, вовсе нет. Даже горничные туда не заходили, потому что, когда нет гостей, нет и беспорядка. Номер оплачен до конца недели. Мы собирались подождать до выходных, чтобы забрать и сохранить его вещи. Если, конечно, он не вернется за это время.
– Я бы хотела осмотреть его комнату, – сказала Эдит, и мистер Сталл быстро согласился.
Он подозвал коридорного, чтобы тот присмотрел за его постом, и повел Эдит вверх по широкой лестнице на второй этаж. Пока они шли по длинному коридору, Сталл расхваливал корабль Эдит, который он, конечно, еще не видел своими глазами, но по разговорам понял, что тот весьма впечатляющий.
Сталл отпер дверь комнаты главным ключом, Эдит поблагодарила его и дала понять, что предпочла бы войти одна. Всегда чувствительный к тонким намекам, мистер Сталл поклонился и ушел, предложив свою дальнейшую помощь, если она понадобится блюстительнице.
– Если вы все-таки найдете мистера Пинфилда, не могли бы вы напомнить ему, что все еще нужно оплатить счет за обслуживание номеров. Большую часть затрат составляют тосты, но даже они чего-то стоят.
Она задернула длинные занавески на балконной двери, вспомнив направление, с которого шпионы Сфинкса записывали происходящее в номере. Она не хотела, чтобы за ней наблюдали. Хотя, вероятно, это было неизбежно. И все же Сфинкс должен был догадаться, что ей самой придется искать Сенлина. Она ожидала, что ее отругают за содеянное, но ей было все равно.
Присутствие Сенлина ощущалось в порядке, в развешанных сюртуках, в аккуратном ряду туфель под ними и в расставленных предметах на бюро. Взяв оторванный рукав первого сюртука, она подержала его так, словно это была его рука, но через мгновение почувствовала себя глупо и уронила рукав. Она здесь не для того, чтобы предаваться воспоминаниям.
Сюртуки казались чем-то вроде хроники несчастий: первый был порван, второй забрызган побелкой, а последний изъеден ожогами. Порывшись в карманах, она наткнулась на программку «Сказки о Сирене». Подзаголовок описывал пьесу как авторизованное повествование о происхождении Марии Пелл и ухаживаниях герцога за ней. Эдит недоумевала, почему Сенлин подвергся этому испытанию. Он должен ведь знать, что все пьесы Башни, авторизованные или нет, были фарсом. Возможно, дело в болезненном любопытстве. Если бы ее жизнь превратили в пьесу, она бы тоже захотела посмотреть, хотя бы для того, чтобы пофыркать.
В кармане опаленного сюртука она нашла сложенное письмо от герцога Вильгельма Пелла, в котором он согласился встретиться с мистером Пинфилдом, чтобы обсудить его деловое предложение. После этого открытия Эдит пересмотрела свое предположение о том, что Сенлин сумел встретиться с Марией, не вовлекая соперника. Нет, похоже, Сенлин разыскал герцога и придумал предлог, чтобы познакомиться с ним поближе. Почему? Он мог это сделать лишь для того, чтобы узнать, достоин ли герцог своей жены. Эдит не удивилась, что Сенлин взял дело в свои руки. Хотя и вновь задумалась о том, какое отношение имел герцог к исчезновению Сенлина. Если Сенлин пробрался в компанию герцога тайком, то вполне возможно, что герцог в свою очередь навел о нем справки. Она задалась вопросом, насколько хорошо поддельные документы Сенлина выдержали проверку.
Пурпурно-оранжевая гротескная маска на комоде привлекла ее внимание. Она фыркнула, прочитав надпись на обратной стороне: «Маска Сфинкса». Должно быть, вот это он и надел, желая скрыть воссоединение с Марией от шпионов Сфинкса. Эдит пожалела, что ее не было рядом и она не могла отсоветовать уродливую штуковину. Конечно, были и более красивые маскировки. Каким бы умным он ни был временами, Сенлин обладал талантом подрывать собственные интересы.
Если только это не входило в его намерения.
Она не стала льстить себе, углубляясь в подобные размышления.
Перед тем как покинуть корабль этим утром, Эдит спросила Байрона, что следует искать, если она заглянет в комнату Сенлина. Олень сказал, что делать этого нельзя ни в коем случае, но если она решила бросить вызов Сфинксу и здравому смыслу, то вполне может поискать коробку сигар. Там, завернутые в табачные листья, спрятаны посыльные Сенлина.
«И если ты настолько глупа, чтобы найти их, то я не думаю, что есть какой-то смысл оставлять их там и дальше», – сказал Байрон.
Заметив коробку из-под сигар на углу комода, капитан открыла крышку. Она была пуста, если не считать нескольких крошек табака. Эдит не понимала, что это значит, но ей стало не по себе. Забрал ли гонцов он или кто-то другой?
Она почти час обыскивала комнату. Отодрала вентиляционные крышки и заглянула в отверстия. Сняла картины и осмотрела их заклеенные обоями спинки. Сняла постельное белье, вытряхнула одеяло и разобрала каркас кровати. Вывернула каждый ящик и тщательно проверила каждую нижнюю сторону. Единственным открытием была старая книга, спрятанная под стопкой сложенных жилетов, озаглавленная «Трилобиты и другие древние членистоногие». Эдит узнала ее по репортажам, воспроизведенным Байроном: та самая, которую уронил ход-убийца. Она пролистала том, увидела какие-то цифры, нацарапанные на внутренних полях, несколько симпатичных схем уродливых моллюсков и множество плотных абзацев, которые тянулись страница за страницей. Ничего примечательного не бросилось в глаза. И все же, если Сенлин спрятал книгу с глаз долой, она заслуживала более тщательного изучения. Эдит с радостью обнаружила, что томик как раз уместился во внешнем кармане ее шинели.
Она была разочарована тем, что поиски больше ничего не дали. Опрятность комнаты подсказывала, что Сенлина застигли врасплох, причем в другом месте. Но стояла ли за его исчезновением полиция, ходы или герцог, Эдит так и не узнала.
Она вернулась в вестибюль и застала мистера Сталла на посту.
– Вы нашли то, что искали? – спросил консьерж с подчеркнутой озабоченностью.
– Еще нет. – Эдит положила на пюпитр банкноту в десять мин. Глаза мистера Сталла округлились от удовольствия. – Вы уверены, что никто не заходил в его комнату с тех пор, как он исчез?
– Капитан, единственное, в чем я могу быть уверен, – это то, что я сам наблюдал. Но в «Бон Ройяле» много рук, много ключей и много хрустящих банкнот.
Она положила на стол вторую банкноту:
– Если мистер Пинфилд вернется, скажите, что я хотела бы поговорить с ним.

В одной утренней депеше капитану «Авангарда» Сфинкс объяснил важнейшую функцию Пелфийского кольцевого удела. Пелфия была для Башни блоком предохранителей. Назначение предохранителей, которые местные жители иногда называли «свечами» из-за их приятного сияния, состояло в том, чтобы защитить электрические системы, разбросанные по всей Башне, от скачков напряжения. В основном предохранители не давали лампочкам взрываться каждый раз, когда молния оказывалась свирепей обычного.
Но вместо того чтобы создать еще одну разновидность неприятного труда, которую, несомненно, навязали бы несчастному ходу, Сфинкс ухитрился сделать регулярную и быструю замену предохранителей источником веселья для местных жителей. В своей записи для Эдит Сфинкс описал увеселительную поездку, во время которой пассажиры перемещались в железнодорожном вагончике по украшенному рельсовому пути через множество увлекательных поворотов и изгибов и в конечном итоге оказывались у цели: большого шпиля, утыканного распределенными по ячейкам предохранителями, часть которых нуждалась в замене. Другая система представляла собой ряд кабинок под названием «Блуждающие огоньки», которые Сфинкс описал как своего рода «катарсический теневой ящик», обеспечивающий минутное развлечение после того, как пользователь снова включал сработавший автоматический выключатель.
Сфинкс признал, что эгалитарный характер обслуживания предохранителей делает их уязвимыми при неправильном обращении. Пелфийцы даже не осознавали до конца ту жизненно важную услугу, которую оказывали Башне. Они знали только, что им нравятся красивые пятна света на улицах и что они наслаждаются развлечениями, заменяя их. Как местные блюстители, так и констебли получили приказ охранять систему, и все же Сфинкс не питал иллюзий, что предохранители могут стать мишенью для диверсии. Проблемы в работе предохранителей не только нарушили бы распределение энергии, но и усилили бы поток молний, устремляющийся вверх по хребту Башни.
Пройдя по городу, встретившись с королем и изучив «Бон Ройял» в поисках следов Сенлина, Эдит успела забыть о тайной коробке предохранителей Сфинкса. Но, пробираясь по блеклой площади, держа курс на созвездие сапога и возможность спокойно выпить с Джорджиной Хейст, она с удивлением увидела, как из брусчатки внезапно начала вывинчиваться стеклянная крышка люка. Когда колонна поднялась на смазанных шестеренках, Эдит заметила над изогнутой дверью табличку с надписью: «БЛУЖДАЮЩИЙ ОГОНЕК: Дар Сфинкса».
Поднимающаяся колонна быстро собрала толпу. Когда механизм остановился и дверь в резьбовой колонне распахнулась, человек в мандариновом жилете попытался прыгнуть перед Эдит и нырнуть в открывшуюся каморку. Капитан схватила его за пояс и вытащила обратно.
Она повернулась и крикнула толпе:
– Я по официальному делу от Сфинкса!
Это, казалось, немного успокоило их, по крайней мере настолько, что у нее появилась возможность вглядеться в темноту. Она разглядела только круглое сиденье и ничего больше. Толпа, почувствовав ее нерешительность, была готова снова наброситься на нее, но она им не позволила.
Дверь закрылась за Эдит сама по себе, как створка раковины, и капитан обнаружила, что сидит в чулане, который поначалу казался темным, словно склеп. Но затем на стене перед ней проступили тусклые слова. Буквы светились призрачным светом, знакомым ей по лесу фарфорников в Шелковом рифе.

НЕ БОЙСЯ ТЕНЕЙ, ПОРОЖДЕННЫХ МОИМ СВЕТОМ.
ХОТЯ ИХ ФОРМЫ ИСТИННЫ,
ЭТИ ВИДЕНИЯ НЕРЕАЛЬНЫ.
ПОТЯНИ ЗА РЫЧАГ, ЧТОБЫ НАЧАТЬ КОЛДОВСТВО.

На стене слева от нее такой же мистический свет отбрасывала верхушка крепкого рычага. Эдит потянула за него, и чулан начал вращаться и опускаться в тот же самый миг, когда за ее спиной зажглась электрическая лампочка. Она вздрогнула, увидев сидящую впереди женщину в обрамлении света, и нервно рассмеялась, когда поняла, что это отражение. Хотя зеркало было любопытным. Оно казалось глубже обычного зеркала, как будто Эдит видела отражение внутри отражения или смотрелась в неподвижную воду на дне колодца.
Возможно, все дело лишь в игре желтоватого света над головой и ощущении винтообразного погружения в землю, но, когда капитан посмотрела на свое отражение, оно словно бы расплылось. Эдит попыталась сосредоточиться на неуклюжем движителе, который неуклюже свисал с плеча. Из-за этой уродливой штуковины она казалась несбалансированной, как краб с доминирующей клешней. Ее рука из плоти и крови, лежащая на колене, казалась маленькой. Она заметила, что кожа стала странного бронзового оттенка. В зеркале костяшки ее пальцев выглядели как головки заклепок. Она подняла живую руку и растопырила пальцы. Между суставами поднимался пар. Затем она увидела, что ее шея над воротником рубашки превратилась в железную пружину, словно выдранную из ходовой части вагона. Она посмотрела в собственные глаза и увидела, как за чернотой мерцает красный огонек. Чем дольше она смотрела, тем ярче разгорался рубиновый свет.
Эдит взвизгнула, когда кабина перестала ввинчиваться в землю и резко остановилась. Дверь открылась сама собой, и яркий свет хлынул внутрь, стирая жуткое видение из зеркала. Когда она снова посмотрела на свое отражение, единственное, что в нем было необычным, – ее безумный взгляд.
Выбравшись наружу, Эдит оказалась в коридоре с грубыми каменными стенами и газовыми лампами, привинченными к потолку. У нее подогнулись колени. Она оперлась рукой о стену, пытаясь прийти в себя. Холодная каменная кладка под пальцами успокаивала.
– Тяжелая поездка, капитан? – произнес голос, изнуренный временем.
Эдит обернулась и увидела невысокого мужчину в синем фраке и золотом кепи. Он стоял на пересечении с другим коридором.
– Просто немного кружится голова, – сказала она, выпрямляясь.
Чтобы скрыть смущение, она принялась поправлять лацканы мундира и рубашки.
– Конечно, – сказал он, а потом подтянул свой широкий черный пояс с оружием. Казалось, он с трудом удерживает эту штуку на узких бедрах. Кобура снова провисла, как только он отпустил пояс. – Могу я показать вам выход?
– Будьте любезны, – сказала Эдит.
Она последовала за ним по неотличимым друг от друга коридорам, машинально подмечая, когда на пути попадались покрытые резьбой двери других «Блуждающих огоньков». Эдит почти ничего не успевала разглядеть. Она была слишком занята, пытаясь понять, что вызвало ее видение и почему оно так ее расстроило. Прошел год с тех пор, как Сфинкс заменил потерянную руку конечностью собственного изготовления, и за это время у нее бывали тревожные мысли – она чувствовала себя уродливой, бросающейся в глаза и неловкой, но не боялась всерьез, что теряет себя или превращается в заводной кошмар. Да она и не превращалась… И все-таки… Что же изменилось?
Ее рука, конечно. Вот что изменилось. Когда она увидела свой прежний движитель лежащим на верстаке Сфинкса, в душе ее что-то сдвинулось, как сувальды в замке. А потом она увидела мертвые механические чудеса на чердаке у Сфинкса, и…
– Позвольте мне просто отметить, какая это честь – познакомиться с вами, – сказал ее пожилой проводник.
– Но я не думаю, что нас друг другу представили, – сказала Эдит.
– Ну я-то знаю, кто вы, капитан Уинтерс. И поздравляю вас с вашим невероятным судном. Помощник блюстителя Луис Осмор, к вашим услугам.
– Помощник блюстителя?
– Да, конечно. Я наблюдаю за Кругом уже пятьдесят два года, – гордо сообщил он.
– Большое достижение.
– Ну, мой отец был сапожником, так что я думаю, что достиг многого. Хотя я уже начал беспокоиться, что служу мертвому хозяину. Приятно знать, что он вернулся. – Луис Осмор говорил так весело, что Эдит невольно улыбнулась. Помощник блюстителя велел ей быть осторожнее на лестнице, и, пока они поднимались из лабиринта коридоров, он прибавил: – Надеюсь, это облегчит набор новых рекрутов. Молодые люди в наши дни не хотят тратить время на служение мифу. Они не видят в этом никакого смысла.
Он открыл дверь на верхней площадке лестницы, и Эдит с некоторым удивлением обнаружила, что смотрит на безухую ламу, зверя в карусели Придворного Круга. Она поняла, что стоит в дверях белой пирамиды.
– А какой в этом смысл? – спросила Эдит, чувствуя, что он ждет вопроса.
Помощник блюстителя Луис Осмор дернул свой ремень вверх и, когда тот снова сполз вниз, сказал:
– Закончить начатое, разумеется.

Глава восьмая

Всякий раз, когда я стою на крыше и смотрю вниз на людей на улицах, мир становится безупречно осмысленным.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

«Надежда и гордость» был скромным пабом с видом всем на зависть. Внизу ревели улицы Пелфии, но до крыши долетал лишь приглушенный ропот.
Эдит обнаружила, что Хейст уже сгорбилась за стойкой с дюймовым остатком пива в стакане. Стойку соорудили из длинных досок, которые, казалось, всю предыдущую жизнь служили палубным настилом воздушного корабля. Доски были испещрены пятнами смолы и усеяны головками гвоздей, но все это содержалось в чистоте бдительным пожилым барменом. Оставалось всего несколько свободных мест. Большинство заняли коридорные в расстегнутых ливреях и повара с накинутыми на плечо фартуками. Пара горничных в форменных платьях стояли у изгиба стойки, потягивая темно-коричневый портвейн и смеясь.
Хейст с восторгом приветствовала Эдит. Она хлопнула ладонью по табуретке рядом с собой и сказала с легким озорством в голосе:
– Я не была уверена, что ты придешь. Я подумала, что лестница тебя напугает.
Чтобы добраться до пивной на крыше, Эдит сначала пришлось пройти через нечто вроде работного дома. На поручнях сушилось белье, увлажняя и наполняя ароматом воздух. Большинство квартирных дверей были распахнуты настежь, и за ними виднелись комнаты, полные женщин, чинивших, стиравших и гладивших простыни. Младшие дети играли на ступеньках, а старшие складывали готовую работу на лестничных площадках.
– Думала, я ханжа, которая не захочет взбираться на вершину этого старого штыря? – Эдит посмотрела на содержимое стакана Хейст, решила, что это, по всей видимости, стаут, и подняла палец, показывая, что будет пить то же самое.
– Вовсе нет, совсем нет. Ты мне сразу понравилась, как только я тебя увидела, – сказала Хейст с улыбкой, от которой румянец на ее щеках стал еще заметнее. Эдит догадалась, что она допивала не первый бокал. – Итак, начнем. Давай-ка обойдемся без пустых любезностей. Как поживает команда? Как там Сфинкс?
– С моей командой все в порядке. А Сфинкс есть Сфинкс.
– Достаточно расплывчато! Он не любит раскрывать карты. Любитель тайн, дыма и зеркал, – сказала Хейст, взмахнув рукой, как фокусник на сцене.
– Он хитрый говнюк и к тому же спас мне жизнь, – сказала Эдит и поблагодарила бармена за пиво, которое он поставил перед ней.
– Ты честна, когда трезва. А я-то уже предвкушала, как напою тебя! – Хейст подняла стакан, и они чокнулись. – Честно говоря, я так давно не получала вестей от Сфинкса, что уже начала сомневаться, не померещился ли он мне. – Она откинулась назад и выпятила золотую грудь. – Но потом я вспомнила об этом! Как они меня называют, Гарольд? – крикнула она бармену. – Скажи ей, как они меня называют!
Бармен улыбнулся:
– Золотые Часы.
– Золотые Часы! – Хейст демонстративно подняла палец. – Понятно? Потому что я сторож Сфинкса и сделана из золота. – Она уронила руку, и та с лязгом ударилась о стойку. – Как по мне, местных изобретательными не назовешь. Но это, наверное, лучшее из всех прозвищ, которые они выдали на протяжении многих лет. Они называли меня Медным Бушелем, Леди Литаврами, Сердитой Урной. – (Эдит поморщилась от списка нелестных имен, хотя Джорджину они, похоже, ничуть не смущали.) – Но жизнь не так уж плоха, учитывая все обстоятельства. Они терпят меня, иногда даже ценят мою помощь. А самое главное, они больше не ждут, что я приду на их вечеринки. Уф! Слава богу, мне удалось выбить из них это желание. То, что мы имеем сейчас, похоже на поздние годы брака: холодная привязанность, которая лишь крепнет от того, что супруги спят порознь. Я, конечно, не хочу раскачивать корзину, как говорят летчики. Хотя иногда… – Она замолчала, подбирая слова. – Иногда задаюсь вопросом: я все еще выполняю свой долг или же стала пережитком ушедшей эпохи? Иногда я спрашиваю себя, остался ли там, наверху, Сфинкс.
– Конечно остался. Он все еще посылает тебе флаконы. Твой движитель не сломался.
– Это правда, – сказала Хейст, выпятив нижнюю губу. – Ящик приходит каждый месяц. Тридцать ампул красного вещества, благодаря которому мои шестеренки продолжают жужжать.
– Это прекрасный движитель.
Джорджина выпрямилась, чтобы изобразить легкий поклон.
– Спасибо. Приятно слышать такое от сестры-блюстительницы. Когда здешние туземцы говорят подобное, я знаю, что они имеют в виду некую драгоценность, которую я надеваю утром и снимаю вечером.
– Жаль, что я не могу снять свой на ночь! – посетовала Эдит.
– До этого я спала на животе. С детских лет – всегда на животе. Если я сейчас попробую сделать то же самое, то задохнусь.
– Раньше я спала на боку. Хотя, наверное, все еще могу это сделать. Я могу снять руку с помощью гаечного ключа и небольшого содействия. Сфинкс показал мне, как это делается…
– Тут прячется история, – сказала Хейст, указывая одним пальцем, а другими все еще держа стакан.
– Верно, – сказала Эдит. Ее поразила гибкость пальцев Джорджины.
Сама капитан теперь держала стеклянную посуду только в человеческой руке.
– Видишь ли, если бы я могла снять эту скорлупу на ночь, я бы приняла ванну. О, что бы я отдала за настоящую ванну! За возможность без затей полежать в воде. Но дни ванн прошли, прошли.
– Так бывает со многими мелочами, не правда ли? Потерять руку и получить этот движитель – это как будто… меридиан, проходящий через всю мою жизнь. Есть все, что было до этого, и это была одна жизнь, а потом – все, что случилось после, и это – другая.
– Как же ты ее потеряла?
– Инфекция. А у тебя что случилось?
– Взрыв котла. Мой отец был инженером на грузовом корабле. Половину своей юности я провела в машинном отделении. Раньше я любила движители, как ни странно. А теперь я вроде как сыта ими по горло. – Она добродушно улыбнулась и выпила.
– Ты родилась в Башне?
– Нет, я стопроцентная неподдельная грязевичка. Родом с запада, хотя сейчас я его почти не помню. Это было до – как ты его называешь? – моего меридиана. А как насчет тебя? Ты гражданка шпиля? – сказала она, изображая аристократический акцент.
– Я родом с грязного юга. Из семьи фермеров. – Эдит вдруг поняла, что ей очень весело, а это было самое последнее, чего она ожидала от сегодняшнего дня. Ей и в голову не приходило, что с коллегой будет легко разговаривать и ей захочется рассказать о себе, что она делала крайне редко. И все же здесь она чувствовала себя – впервые за много-много месяцев – почти нормальной.
А потом солнце погасло.
Она все еще видела его, когда подняла взгляд. Уличные фонари и другие звезды отбрасывали достаточно света, чтобы озарить светило, но огромное бронзовое блюдо застыло на месте, его струи пламени погасли.
– Что случилось? – спросила она.
– Солнце застряло. Кажется, где-то полчаса назад, – сказал бармен.
Хейст нахмурилась:
– Почему же ты ничего не сказал?
– Я думал, вы заметили, – пожал плечами бармен.
– Солнце гаснет, когда застревает? – спросила Эдит.
– Нет, газ отключают, чтобы ткнуть его палкой – и оно снова заработает, – сказал Гарольд.
– Ткнуть палкой? Как это? – спросила Эдит и поняла, что Хейст замолчала, допивая остаток пинты.
Под солнцем, за полгорода отсюда, на крыше уже набухал красный воздушный шар.
Хейст прикончила пиво, крякнула и шлепнула на стойку несколько шекелей.
– Вперед. Долг зовет.

Хейст спустилась по лестнице со всем изяществом пушечного ядра. Прыгая с площадки на площадку, она кричала детям, чтобы убирались с дороги. И они убирались. Они ныряли в дверные проемы и прижимались к углам. Эдит умудрялась не отставать, но с большим трудом.
Они вырвались на улицу, едва не перевернув портшез какого-то дворянина. Лакеям пришлось резко развернуться и накрениться, чтобы не уронить хозяина. Хейст не остановилась, чтобы принести извинения. Она помчалась по улице к застрявшему светилу и поднимающемуся к нему красному шару. Хейст дребезжала на бегу, ее движитель звенел, как пожарная команда.
Эдит обнаружила, что их безотлагательный бег, его неудержимость и ясное ощущение цели ее взбодрили. Хотя она все еще не понимала, почему они бежали. Хейст выдохнула несколько слов об искореженных рельсах и пятнах ржавчины, которые цеплялись за солнечные шестеренки, что казалось хоть и странным, но совсем не катастрофичным. Только когда груз воздушного шара поднялся над крышей, Эдит поняла всю срочность дела, и вся ее радость испарилась.
Под воздушным шаром на ремнях болтался человек. Несчастный сжимал длинный изогнутый шест, похожий на тот, которым пользуются канатоходцы, чтобы удерживать равновесие. Похоже, штуковина была слишком тяжелой, и ему с трудом удавалось ее не уронить. Определенно, толкатель застрявшего солнца был не из здоровяков.
И тут Эдит поняла, что это ребенок.
Хейст помчалась быстрее, когда шар подплыл ближе к мрачному солнцу, лучи которого торчали во все стороны, как ятаганы. Добравшись до многоквартирного дома, с которого запустили воздушный шар, они проскочили мимо бестолкового швейцара и бросились вверх по лестнице, которая была гораздо красивее тех, по которым они недавно спускались. Они ворвались на крышу, напугав торчавших на ней двух солдат. Молодой человек, державший веревку, чуть не выпустил ее из рук от неожиданности.
Оба были одеты в черно-золотую униформу гвардии кольцевого удела. Человек, руководивший этой нечеловеческой затеей, насколько могла судить Эдит, был в фуражке с тульей чуть повыше – возможно, сержант. Хейст сразу же на него закричала:
– Я же сказала тебе, Ларсон, никогда больше!
– Думаешь, мне это нравится? – воскликнул Ларсон, взвизгнув от возмущения. Он держал в руках короткую подзорную трубу, которой погрозил ей, как пальцем. – Думаешь, я с нетерпением ждал этого дня? Солнце застряло, и городской управляющий приказал послать кого-нибудь наверх. У меня нет полномочий не соглашаться. – У сержанта было несколько подбородков, но ни один не выглядел особенно волевым.
Хейст шагнула к нему, вскинув руку:
– Тебе не полномочия нужны, а хорошая трепка!
На крыше виднелись следы недавней вечеринки. Несколько тростниковых стульев лежали на боку среди пустых бутылок и мерзких луж. Скомканное оранжевое платье валялось в углу парапета. К этому беспорядку солдаты, очевидно, добавили пару черных рюкзаков, деревянный ящик с инструментами и маленький стальной бочонок.
Сверху донесся тонкий всхлип. Все четверо как один посмотрели на босые ноги висящего мальчика. Макушка его воздушного шара почти достигла края кольцевого удела. Эдит взяла у сержанта подзорную трубу, не обращая внимания на бурный протест, и направила ее на мальчика. На вид ему было лет одиннадцать-двенадцать, – по крайней мере, часть его лица еще сохраняла молодость. Другую половину портил длинный шрам, который, словно стрела, указывал на отсутствующее ухо.
Рядовой, державший трос, привязанный к опутывающим мальчика ремням и к воздушному шару, внезапно напрягся, и его ноги заскользили по мокрому от шампанского мраморному полу.
– Здесь сквозняк, – сказал он, пытаясь противостоять течению.
– Конечно, сквозняк. Во второй половине дня всегда сквозняк! Сматывай трос, идиот, пока он не врезался в звезду! – крикнула Хейст, бросаясь к молодому человеку.
Рядового понесло через крышу так, что он опрокинул на ходу пару стульев. Он заскользил на каблуках, увлекаемый воздушным шаром, который попал во власть порыва ветра. Прежде чем Хейст успела поймать его или трос, шар врезался в солнце.
Металлические лучи продырявили шелк, и газ вырвался наружу одним тяжелым вздохом. Мальчик закричал, и чаша голубого неба усилила звук. Эдит ждала, что он упадет, ждала мелькания рук и ног, когда он пронесется мимо, и тошнотворного удара о мостовую…
Но, к ее удивлению, мальчик не упал. Сдувшаяся оболочка зацепилась за те же самые лучи, что и разорвали ее. Мальчик свисал с обрывков примерно в пятидесяти футах над крышей.
– Не надо! Только не тяни! – крикнула Хейст рядовому, который все еще держал веревку, хотя теперь она ослабла. – Ты его сдернешь оттуда.
– Что нам делать? – Голос рядового дрогнул.
– У вас есть еще один воздушный шар? – спросила Эдит, и рядовой молча кивнул. – И достаточно газа, чтобы заполнить его? – И снова он кивнул. Он и сам выглядел едва ли старше мальчишки. – А сколько он может поднять?
– Сто тридцать, может быть, сто тридцать пять фунтов, – сказал рядовой.
Эдит велела наполнить шар как можно быстрее. Рядовой открыл рюкзак и начал вытаскивать вторую шелковую оболочку.
– Нам понадобится еще один мальчик, – сказал сержант.
– Черта с два! – рявкнула Хейст. – Я скорее отрежу тебе руки и ноги и отправлю твой бесполезный обрубок туда первым! – Блюстительница пристально смотрела на мальчика, как будто могла удержать его взглядом. – Не двигайся! Мы сейчас тебя спустим! Сохраняйте спокойствие! – крикнула она, сложив ладони рупором.
– А где твои инструменты? – спросила Эдит рядового, который деловито подсоединял отверстие шара к клапану газового баллона. Он кивнул на выпуклость под расстеленным шелком, и Эдит раскопала ящик с инструментами. Она рылась в нем, пока не нашла большой гаечный ключ. – Джорджина, иди сюда. Мне нужна твоя помощь.
Эдит вложила инструмент в руку Хейст. Затем она подняла стул и села на него.
– Кажется, в плече четыре болта. Они здесь, под этой пластиной.
Она постучала по панели в плече, которая удерживалась на месте несколькими тяжелыми поворотными замками.
Хейст уставилась на гаечный ключ в своей руке:
– О чем ты говоришь? Ты хочешь, чтобы я сняла твою руку?
– Я без нее стану достаточно легкой.
– Но… ты уверена, что хочешь это сделать?
Эдит тонко улыбнулась Хейст:
– Может быть, я хочу немного поспать на боку. – Она смотрела прямо перед собой. – А теперь снимай пластину. Ищи болты.
Хейст открутила и сняла пластину, закрывавшую плечо Эдит. Из сложного механизма торчали четыре больших шестигранных болта. Сияние батареи Сфинкса окрасило катушки и стержни в кровавый цвет.
– Я вижу их, – наконец сказала Хейст.
– Тогда сделай это. Ну же!
Хейст зажала первый болт и начала откручивать.
Сержант, казалось, понял, что на этой крыше он командовал только самим собой. Поэтому он взял на себя смелость ободрить застрявшего юношу.
– Успокойся, парень! – прокричал он. – Мы сейчас же пошлем кого-нибудь за тобой. Все будет хорошо, пока ты не будешь сопротивляться. Просто представь, что ты яблоко, свисающее с ветки!
Парнишка, молчавший минуту назад, выкрикнул что-то недоброе о происхождении сержанта Ларсона, а затем бросил в него шест. Шест, покачиваясь в воздухе, как копье, пролетел мимо крыши и сломался о пустую террасу внизу.
Эдит почувствовала, как трение и давление от движений Хейст доходят до костей. Это было похоже на глубокое, дребезжащее ощущение ударов молотом по наковальне. Ей казалось, что все происходит очень медленно: поворот болтов, наполнение шара…
– А где же мать мальчика? – спросила Эдит у сержанта, стараясь не смотреть, как Хейст возится с винтами.
– Он же ход. Я не имею ни малейшего понятия, где его мать, – сказал сержант. – Кем бы ни была эта женщина, она могла бы научить его не швырять палки в людей, которые только делают свою работу.
Эдит понимала, почему Джорджина презирает этого человека, но в то же время была рада, что Золотые Часы сейчас слишком сосредоточена, чтобы броситься на него.
Второй шар достаточно наполнился, чтобы на его поверхности проступили швы. Рядовой привязал аэростат к стальному бочонку, и подъемной силы хватило, чтобы бочонок встал набекрень.
– Это все, что он сможет поднять.
Эдит почувствовала внезапную легкость в руке, как будто к воздушному шару привязали ее движитель. Она обернулась и увидела, что Хейст держит ее руку на некотором расстоянии от тела. От зрелища закружилась голова.
– Между рукой и твоим телом тянутся кабели. Ты их видишь?
Глубоко вздохнув, Эдит уткнулась подбородком в железный обруч, прикрывавший пустое плечо. Когда она напряглась, то смогла с трудом разглядеть провода, обмотанные тканью, которые пересекали пропасть между ее телом и конечностью. Она все еще чувствовала свою руку, все еще могла сжать пальцы. Она знала, что это безумие. Они могли бы подождать, пока кто-нибудь притащит еще один воздушный шар, еще один бочонок, еще одного человека, чтобы сделать эту работу. Если мальчик упадет, это будет не ее вина – не полностью, не только. В той мешанине угрызений совести и упреков она, возможно, вообще ничего конкретного не почувствует.
Эдит знала, что это ложь.
Она ухватилась за провода и потянула, как ребенок выдергивает шатающийся зуб.
И рука-движитель как будто исчезла. Взяла и пропала из ее картины мира. Хотя, конечно, Эдит все еще видела ее неподвижно висящей в руках Хейст. Она смотрела, как Джорджина повернулась и положила замолкший движитель на крышу.
– Помоги мне с ремнями, – попросила Эдит уже не таким повелительным голосом, как минуту назад.
Хейст сделала все необходимое. Кожаные ремни обвили ее талию, обхватили ноги, поднялись по спине и между плеч.
Пока Хейст пристегивала ее, Эдит рассказала ей и рядовому, что собирается делать. Она последует за тросом мальчика и подойдет к светилу так близко, как только осмелится. Затем дернет его за веревку, а когда он освободится, будет держать его за трос, пока они не спустятся.
– Это безумие, – сказал сержант.
– Вовсе нет, – возразила Хейст, а затем обратилась к Эдит: – Вот, возьми его перчатку. У тебя будет лучшая хватка.
Эдит взяла перчатку и натянула ее зубами.
– Хейст, ты будешь моим тормозильщиком, – сказала она, пока рядовой привязывал ее к новому воздушному шару.
– Конечно. – Прикрепляя второй трос к упряжи Эдит, Хейст от усилий ткнулась в ее ухо и сказала тихо, чтобы не услышали солдаты: – Сначала честность, теперь храбрость. Ты выставишь меня в плохом свете.
– Наверное, это из-за грязи во мне. Вечно требует что-то доказывать. Присматривай за моей рукой. Она мне понадобится, когда я вернусь.
– А кто ваш заместитель? – спросил сержант. – На случай, если с вами что-нибудь случится.
– Ларсон, ты трус и идиот, – рявкнула Хейст. Она похлопала Эдит по груди и прибавила, перед тем как выпустить трос: – Все получится.
Эдит почувствовала внезапное давление сбруи, когда та оторвала ее от крыши. Город внизу становился все меньше и обширнее.
Звезды на потолке теряли свое великолепие по мере того, как она приближалась к ним. Они выглядели не более чем голыми уличными фонарями, а плитки вокруг них испачкались в саже. У нее мелькнула забавная мысль, – возможно, в этом и заключается суть черноты ночного неба: скопившаяся за бесчисленные века копоть от звезд.
Грохот металла о металл эхом прокатился по всему кольцевому уделу. Солнце вырвалось из западни заевших шестерен, снова ожило. Привязь мальчика ослабла в ее руке.
Хейст закричала. Эдит крепче ухватилась за веревку, когда мальчик размытым пятном пролетел мимо нее.

Внизу, на улице, послеполуденная толпа наконец почувствовала себя обязанной посмотреть вверх. Крик мальчика был так чист и искренен, так полон благоговейного трепета, что на одну секунду он завладел вниманием всего мира. За мгновение до этого пелфийцы старательно игнорировали дневное затмение, которое на самом деле было не такой уж редкостью. Просто болтающийся и визжащий мальчик их не впечатлил. С какой стати позволять ходу на веревочке выйти на авансцену?
Но тут мальчик закричал, и это действительно было великолепно.

Глава девятая

Искренняя неудача превосходит безупречный потенциал.
Джумет. Чашу ветра я изопью

Когда мальчик выбрал всю слабину из своей веревки, от внезапного рывка плечо Эдит чуть не вывернулось из сустава. Но ее хватка не ослабла. К сожалению, воздушному шару крепости не хватило. Прибавка веса оказалась слишком велика, и не успел шар достичь зенита, как начал быстро опускаться.
Все рефлексы Эдит действовали так, словно у нее все еще были две руки. Желание подкрепить свою хватку отсутствующим движителем было столь же сильным, сколь и бесполезным. Все, что она могла сделать, – это стиснуть зубы и держаться, пока они падали.
Она надеялась сократить падение, приземлившись на крыше – если не на той, с которой стартовала, то на соседней, – но сквозняк, который поймал воздушный шар мальчика, теперь застиг и ее. Они спустились с крыши и упали в каньон между городскими кварталами. Группа танцоров в трико и пачках протянула руки с балкона студии, пытаясь схватить мальчика, который метался, как форель на конце лески. Но он пролетел камнем мимо их рук.
Их спуск был не совсем свободным падением, но оказался достаточно быстрым – когда мальчик ударился о брезентовый навес над уличным кафе, то сразу же разорвал ткань и врезался в столики под хор бьющихся стаканов и испуганных криков.
Как только мальчик приземлился, хватка Эдит ослабла. Она бросила его трос, а вместе с ним и якорь, который лишал ее плавучести. Она подпрыгнула в своей упряжи и снова начала подниматься. В узком пространстве между зданиями газовая оболочка прижалась к окнам мансарды, испугав репетирующий квартет внутри, а затем зацепилась за выступающую горгулью. Острая морда зверя разрезала воздушный шар. Эдит мгновенно почувствовала вернувшийся вес. Она падала, запутавшись в веревках, словно марионетка. Она видела, как гранитная плитка внутреннего дворика на втором этаже мчится навстречу, и задавалась вопросом, переживет ли удар.
Затем ее веревка натянулась, сильно и резко. На крыше в трех зданиях от нее Хейст крепко ухватилась за тормозной трос. Эдит приземлилась во внутреннем дворике, распластавшись без изящества, но не расставшись с жизнью.
Побарахтавшись в груде упавшего сверху шелка, она вынырнула и обнаружила, что своим появлением прервала турнир по висту. Перевернутый стол и стулья лежали среди россыпи игральных карт. Игроки застыли в оцепенении, многие все еще прижимали к груди карточные веера.
Какая-то женщина в шляпе, похожей на слоеный пирог, закричала:
– Вы все это видели! Это была козырная карта! Я играла козырем! Я выиграла этот раунд!

На длинном пирсе порта Добродетель послеполуденное солнце раскололось над горами и пролило свой оранжевый желток.
Джорджина Хейст протянула Эдит ее руку, как будто это был букет роз и она только что выиграла скачку.
Эдит поблагодарила коллегу за то, что прихватила эту штуку с собой, и закинула тяжелый движитель на пустое плечо.
Большой порт выглядел куда безмятежнее без фанфар и толп. Половина причалов пустовала, а пришвартованные суда стояли неподвижно, если не считать плоскодонной баржи, которую разгружал отряд грузчиков. Рабочие несли разноцветные рулоны ткани вниз по подпрыгивающим сходням и складывали на тележку. Один рулон шелка упал и покатился по пирсу, оставив за собой синий шлейф. Прежде чем кто-либо успел его поймать, рулон скатился с края и исчез, вильнув хвостом. Портовые стражники посмеялись над потерей.
– Ты проследишь, чтобы за ним присмотрели? – спросила Эдит.
Молодой ход пережил падение, но не без травм. Вдобавок к сильным ушибам он сломал запястье.
– Конечно. Есть миссия, которая принимает раненых ходов. Ею руководят придворные дамы, которые, по общему признанию, больше любят переодеваться медсестрами, чем выполнять свою работу, но они предоставят ему постель и еду, пока он не поправится, – сказала Хейст. Блюстительница ухмыльнулась, но потом удивленно покачала головой. Казалось, она на мгновение задумалась, прежде чем высказать свое мнение. – Знаешь, я не могу сказать, сошла ли ты с ума или просто обременена чрезмерной совестью. Я уверена, что половина жителей Пелфии не сделала бы того, что сделала ты, спасая собственного ребенка, не говоря уже про хода. Я считала, у Сфинкса другие приоритеты.
– Если я когда-нибудь дойду до того, что смогу спокойно смотреть, как ребенок падает и разбивается, то вряд ли смогу претендовать на какие-то приоритеты.
– Освежающая перспектива. – Взгляд Хейст скользил над головой Эдит, по корпусу «Авангарда», яркому, как ртуть, и дальше вверх, к огромной оболочке и зеленой эмблеме Зодчего на ней. – Ну и зрелище! Кажется, что это существо другого вида, как кондор среди голубей. Я бы с удовольствием посмотрела, какой он внутри. Как насчет экскурсии?
Эдит поджала губы. Как бы ей ни нравилась Джорджина, она не была готова пригласить блюстительницу на борт. Только не сейчас. Это выглядело глупой отговоркой, учитывая, что Эдит позволила Хейст снять свою руку. И возможно, Хейст на самом деле не присягнула на верность уделу, ставшему для нее домом. Она определенно не проявляла особого интереса ко многим делам местных. Но разоблачение безлюдных палуб казалось ненужной проверкой лояльности Золотых Часов, и на самом деле от этого не было никакой пользы, кроме удовлетворения ее любопытства.
– Сейчас не самое подходящее время, – сказала Эдит со всей дипломатичностью.
Джорджина улыбнулась – быть может, чтобы скрыть разочарование.
– В другой раз.
– Да, возмо… – Эту мысль внезапно омрачило возникновение трех черных шаров над горизонтом порта.
Появления массивных аэростатов было достаточно, чтобы направление ветра изменилось. Шинель Эдит трепетала, волосы развевались, пока она смотрела на поднимающийся «Арарат». Несмотря на изменившиеся обстоятельства, от внезапного возвращения летающей крепости ее охватил ужас.
Она привыкла смотреть на колосса в подзорную трубу, что делало этот ужас вполне терпимым. Но висящий в сотне ярдов «Арарат» подавлял. Она видела слишком многие из семидесяти восьми пушек, видела железные полосы подъемного моста, достаточно тяжелые, чтобы раздавить человека. Корпус корабля блестел, как мокрые чернила, покрытые свежим слоем смолы. Команда «Арарата» бросила с крепостной стены швартовы грузчикам, и те начали подтягивать черный военный корабль к причалу.
– Наконец-то вернулся в родное гнездо, – заметила Джорджина Хейст.
– Что? – спросила Эдит, справившись с изумлением.
– Комиссар Паунд отозван. Похоже, Леонид наконец устал от его оправданий. Это расплата, которая должна была наступить очень, очень давно.
– Расплата? Хочешь сказать, он лишится поста?
– Я хочу сказать, что он, вероятно, лишится жизни.

Когда Эдит взошла на мостик «Авангарда», Байрон едва не впал в панику. Они с Охряником наблюдали за ее приближением вместе с местной блюстительницей на магновизоре и заметили, что капитан в полуразобранном состоянии. Испуг оленя только усугубился внезапным появлением «Арарата», чье приближение ускользнуло от внимания пилота, потому что он был слишком занят изучением инструкции! Эдит попыталась успокоить оленя логическими объяснениями, но он не дал ей договорить, потому что не был готов к тому, чтобы его успокаивали.
– Да, я согласен – флагманский корабль кольцевого удела, вероятно, не собирается начинать перестрелку в собственном порту, но почему, во имя всего святого, ты отсоединила руку?
Эдит тяжело опустилась в капитанское кресло:
– Байрон, я не могу одновременно говорить тебе то, что ты хочешь услышать, и выслушивать то, что ты должен сказать. Как только будешь готов к ответу, дай знать.
– О, я готов, капитан! – заявил он, скрестив руки на груди.
Эдит перво-наперво объяснила то, что интересовало его меньше всего, а именно причину, приведшую «Арарат» в порт. Считая это излишним и даже враждебным, она все-таки приказала Охрянику направить кормовые пушки и шесть орудий левого борта на деревянный военный корабль. Затем капитан рассказала, что это была ее идея, ее собственный выбор – отсоединить движитель и что Джорджина Хейст этим не воспользовалась, хотя вполне могла бы, стоило лишь захотеть. Эдит призналась, удаление руки было экстремальным шагом, но она пошла на это, чтобы спасти жизнь мальчика.
Байрон так растерялся, что несколько мгновений провел, ковыряя носком сапога стальной пол. Пока он подавлял беспокойство, Эдит попросила Охряника собрать инструменты, которые понадобятся Байрону, чтобы вернуть ее руку на место.
– Но я никогда раньше не устанавливал движители, – пожаловался олень.
– Байрон, если мы собираемся стоять и перечислять все, чего не делали раньше, то придется провести здесь всю ночь. – Ее прервал таинственный сигнал тревоги, причину которого Охряник так и не отыскал. – Вот, возьми плоскогубцы, и давай посмотрим, не удастся ли нам разобраться с этими проводами.
Байрон продолжал возражать, даже работая над тем, чтобы сопоставить болтающиеся проводки с нужными штекерами. Чтобы успокоить оленя, Эдит пересказала ему утренний парад, ненужную поездку на поезде, причудливую «живую картину» короля и выступление Волеты в Придворном Круге. Байрон попеременно посмеивался от удовольствия и неодобрительно прищелкивал языком, но Эдит была рада, что он хотя бы перестал ругаться.
– Рад слышать, что им понравилась Волета, – сказал Байрон. – Но я не могу понять, почему она не позволила им посадить белку в клетку. Не всякое неудобство нужно превращать в дело государственной важности! – С этими словами олень вернулся к последнему кабелю, и Эдит почувствовала, что ее рука возвращается к жизни. В конечности ощущались покалывание и щекотка, как будто капитан отлежала ее и проснулась от пульсирующего онемения.
Байрон начал затягивать болты на руке, а Эдит поделилась тем, с чем столкнулась, исследуя гостиничный номер Сенлина: консьерж, сюртуки, программа спектакля и письмо герцога.
– А мотыльки? – спросил Байрон, не удивленный тем, что Эдит отправилась на поиски Сенлина.
Возможно, у оленя просто подошли к концу запасы возмущения.
– Исчезли, – сказала Эдит, Байрон озабоченно нахмурился. – Я не знаю, взял ли их Том или кто-то другой.
– Но больше ничего? – спросил Байрон.
– Вообще-то… – проговорила Эдит, вспомнив любопытную книгу, которую она нашла под рубашками Сенлина. – Охряник, посмотри в кармане моей шинели. Я хочу, чтобы ты прочитал это и сказал, какую пользу оно может принести кому-нибудь. На полях есть цифры. Они могут оказаться важными. Посмотрим, каким будет твое мнение.
Охряник нетерпеливо взял книгу и вернулся в кресло пилота, где до сих пор сидел, скрестив ноги и положив раскрытое руководство на приборную панель.
– Капитан, а где находится Университет Острака? – спросил он, указывая на экслибрис в начале тома.
Эдит вспомнила, что Сенлин рассказал в одном из последних докладов.
– Университет больше не существует. Его закрыли много лет назад. Клуб купил это здание и использовал для открытия Колизея.
Пока Охряник изучал находку, Байрон работал над тем, чтобы закрепить провода вокруг механизмов движителя.
– Ты когда-нибудь слышал о «Блуждающих огоньках» Сфинкса?
– Слышал.
– Что это за магия?
– Я не считаю их магическими. Это лишь трюки на основе зеркал, света и воображения. Только не говори, что покаталась в одном?
– Лучше бы я этого не делала.
Байрон спросил, что ей показал огонек. Эдит взглянула на Охряника, проверяя, слушает ли он, но бывший палач казался поглощенным чтением. Капитан описала свое видение и сделала это честно и спокойно. Когда она закончила, Байрон спросил, что, по ее мнению, означает увиденное.
– Думаю, меня беспокоит, сколько частей можно утратить, сколько фрагментов заменить, прежде чем я потеряю себя.
– Что ж, теперь я, кажется, немного лучше понимаю, почему ты так быстро оторвала себе руку, – сказал Байрон, и Эдит немедленно начала защищаться, сославшись на мальчика, на срочность, на отсутствие альтернатив. – Конечно, все это правда, но все же ты размышляла о таком варианте, и он быстро пришел тебе в голову. Вопрос почему?
– Ну не знаю. Может быть, я хотела узнать, каково это – когда она исчезнет.
– И как ощущения?
– Ужасные. Но она мне все равно не нравится. Это не моя рука, однако теперь она словно часть меня – и что же случилось с другой частью меня?
– Я уже размышлял над этим вопросом: являюсь ли я суммой своих частей или чем-то иным?
– И каков ответ?
– Мое чувство бытия, моя личность, как это ни называй, не связаны с частями моего тела. Они живут в моем прошлом, в непрерывности моих нынешних мыслей и в моих надеждах на будущее. Я больше боюсь потерять память, чем конечность.
Эдит посмотрела на Охряника, который раскачивался и хихикал в кресле.
– Хотя я очень люблю эти руки, – весело прибавил Байрон и похлопал по установленной пластине на плече Эдит. – Ну вот. Готово. Как ты себя чувствуешь?
Эдит согнула запястье движителя, сгибая и распрямляя пальцы:
– Все хорошо.
– Ага! – воскликнул Охряник, Эдит с Байроном обернулись и увидели, как пилот поворачивается в кресле. – Это уравнение кривой.
– А что оно там делает? – спросила Эдит.
– Думаю, описывает анатомию трилобита, – сказал Охряник. Когда Байрон признался, что понятия не имеет об этих существах, пилот объяснил: – Это разновидность древнего членистоногого, вроде краба или скорпиона. У него есть покрытая броня и много конечностей, а некоторые имеют вилкообразный выступ спереди. Когда-то давно землей правили трилобиты. А потом они все погибли, когда… – Он замолчал и отмахнулся от подробностей. – Ну, не имеет значения. Все, что осталось от них сейчас, – это панцири. Может быть, когда-нибудь и с нами случится то же самое! Вся наша раса будет сведена к картинке в книге, которую напишет какой-то иной вид. – Такой вариант, похоже, казался ему весьма оптимистичным.
Не обращая внимания на лирическое отступление, Эдит спросила:
– Эти вычисления не связаны с текстом?
– Нет, текст – это скорее биологический обзор с картинками. Я думаю, что какая-то умная голова использовала диаграммы в качестве основы для некоторых очень новаторских подсчетов.
– С какой целью?
– У меня нет ни малейшего представления! – весело сказал Охряник. – Полагаю, что они могут быть полезны для идентификации нового вида или подвида трилобита или для построения модели.
– Я не понимаю, как модель вымершего краба может быть кому-то полезна. И уж точно она не стоит всех усилий, которые они предприняли, чтобы попытаться тайно вывезти книгу из кольцевого удела.
– Может быть, эти заметки не имеют отношения к делу. Откуда нам знать, что их не сделал какой-нибудь студент пятьдесят лет назад. – Охряник захлопнул книгу и посмотрел на каталожные номера, написанные на корешке. – Знаете, капитан, я мог бы быть вам полезнее, если бы принимал активное участие в расследовании. Я мог бы сойти на берег вместе с вами. Может, увидел бы что-то такое, что вы упустили из виду…
Эдит покачала головой до того, как он закончил:
– Об этом не может быть и речи.
– Но просто сидеть здесь – растрачивать таланты впустую. Я мог бы…
– Я не намерена с тобой спорить, пилот. Ты, предположительно, умер. Так что ты останешься здесь, на мостике… – Снова прозвучал таинственный сигнал тревоги. – И разберешься раз и навсегда с этим проклятым звуком.
Охряник расплылся в кретинской улыбке:
– Есть, капитан!
Веселый ответ встревожил Эдит. Бывший палач походил на снаряд, чей фитиль догорел, так ничего и не воспламенив. Она не понимала, имеют ли они дело с безобидным отказом взрыва или бомбой, которая вот-вот бабахнет, но у нее было предчувствие, что скоро это выяснит.

Когда на следующее утро Эдит открыла люк корабля, ее встретили совсем по-другому. Капитан порта Каллинс слонялся у конца трапа, а за его спиной стояла группа вооруженных людей. Опустился тяжелый туман – необычный подарок от облаков, которые окружали вершину Башни. Обычно безупречные усы начальника порта поникли под дождем. Он вытянул шею и попытался заглянуть мимо нее в корабль, пока люк был еще открыт, но она заслонила вид собой.
– Доброе утро, капитан Уинтерс! – Несмотря на увядшие усы, начальник порта казался гораздо спокойнее, чем накануне. – Надеюсь, вы хорошо спали?
– Прекрасно, спасибо. – Эдит попыталась пройти мимо него на крепкие балки причала, но Каллинс преградил ей путь.
– Конечно, это формальность, с которой мы обычно разбираемся по прибытии, но вчера был такой восхитительно насыщенный день, что на нее не хватило времени.
– Я не понимаю, о чем вы, – сказала Эдит.
– Об инспекции, разумеется. – Каллинс продемонстрировал большую лупу, словно это было бесспорное удостоверение или, возможно, волшебная палочка. – В рамках обязанностей капитана порта я должен осматривать каждый корабль, который причаливает здесь. Уверяю вас, это не займет и ми…
– Нет, – ответила Эдит.
– Прошу прощения?
– Нет, вы не можете осмотреть мой корабль.
Уверенность начальника порта дала трещину.
– Но… но таков закон.
– Позвольте мне быть предельно ясной, – сказала Эдит, наслаждаясь моментом мести этому человеку, который однажды выстрелил в нее, как в дикую собаку. Она выхватила увеличительное стекло из его рук. И, держа толстую линзу в ладони своего движителя, она сжимала поршни пальцев, пока стекло не лопнуло и не разлетелось сверкающими брызгами. – Если кто-нибудь попытается подняться на борт моего корабля, я взорву этот порт и всех его жителей, так что на лике Башни от них не останется и следа. – Она вернула ему изуродованный инструмент.
Усы начальника порта задрожали, он тупо рассматривал разбитую лупу.
Он не сопротивлялся, когда Эдит прошла мимо него и взглядом раздвинула его людей.

* * *

Когда она прибыла во дворец-попурри, привратник предложил ей подождать в Фойе Королевы, пока он доложит о гостье и выяснит пожелания короля.
Фойе Королевы было отделано кварцем, прозрачным, как свиной жир. Пол был завален декоративными пуфами и напольными подушками. Не желая опускаться на корточки, Эдит уселась на единственную свободную скамью с высокой спинкой, без всякой обивки, положив треуголку на колени. Она была вынуждена отбиваться от неоднократных попыток служанок и дворецких принести ей что-нибудь освежающее или развлекающее. Она отказалась от чая, утренних газет, полного завтрака, горячего шоколада, разнообразных пирожных, книги забавных лимериков, второго завтрака и бутылки шампанского. С каждым последующим предложением Эдит отвечала все более резко, пока наконец не замолчала совсем и только сердито посмотрела на несчастного лакея, который предложил ей массаж.
После часовой задержки швейцар пригласил капитана Уинтерс вернуться после обеда, когда самочувствие короля Леонида улучшится.
– Пожалуйста, передайте его величеству, что я с радостью подожду столько, сколько потребуется, чтобы он сдержал слово, – проговорила Эдит сквозь зубы.
Через пять минут швейцар вернулся и объявил, что король Леонид готов принять ее.
Эдит последовала за швейцаром через набитые всякой всячиной покои дворца. Часто и без подсказок ее гид останавливался и указывал на какой-нибудь интересный предмет, который, конечно, требовал пояснений, чтобы воздать ему должное.
– Эта арфа – подарок короля Нуксора, а чинил ее королевский мастер арф Бланкенбург после того, как инструмент пострадал во время пожара. Камни этого очага подарены графом Коуэртом и привезены с его земель на берегу Феррийского моря, а заложены несравненным мастером-каменщиком Филипом Такером…
Выдержав несколько таких отступлений, Эдит наконец прервала швейцара:
– Послушайте, я понимаю, что вам было велено задержать меня как можно дольше. Но я и так прождала половину утра. Может быть, обойдемся без спектакля?
– Да, конечно, – сказал Леонид с порога соседней гостиной. Король был одет в черный жилет, рубашку с закатанными рукавами и полосатые брюки. Непослушные волосы были зачесаны назад. Он больше походил на банковского клерка в обеденный перерыв, чем на монарха. – Простите, что заставил вас ждать, капитан Уинтерс. Не желаете ли присоединиться ко мне на галерее?
Галерея второго этажа выходила на Кук-стрит и аркаду Кука, где множество хорошо одетых детей развлекались, танцуя кекуок, а также играя в кольцеброс, шаффлборд и тетербол.
– Простите, капитан. Сегодня День воздухоплавателя. Если позволите, мне нужно еще несколько минут, – сказал Леонид.
С помощью лакея король надел ярко-белый халат и вязаную шапочку, сшитую в виде оранжевого пламени свечи. Затем он подошел к перилам галереи, поднял руки, запрокинул голову и закричал.
Дети в галерее внизу взревели в ответ. С помощью посоха король зажег обетные свечи внутри бумажных фонариков, которые от этого раздувались и взлетали. В бумажную гондолу под каждым фонариком король поместил по блестящему пенни. Он отпускал эти подарки, один за другим, под одобрительный визг детей. Эдит заметила, что многие дети пришли с игрушечными ружьями и рогатками. Некоторые целились в сами фонарики, другие – в детей, мчащихся за падающими монетами. Чайного цвета огонек сместился на лету и поджег оболочку, которая его несла. Полдюжины ребятишек побежали скорее навстречу, чем прочь от огненного шара, когда тот шлепнулся на мостовую. Взрослые в соседних кафе вторили суматохе смутно различимым весельем.
Наблюдая за всеобщим хаосом, который вызвали фонарики, Эдит удивлялась, почему кто-то поощряет такой бедлам среди молодежи. Король Леонид заметил ее смятение и объяснил:
– Это называется пенни-война. И я думал то же самое, когда был моложе: чему же мы учим детей с помощью такой игры? Но знаете, что интересно: дети, которые занимаются стрельбой, редко получают приз. Часто монетки просто укатываются прочь, и даже тот, кто прибегает к фонарику первым, не всегда получает золото. Возможно, эти дети проведут остаток дня, жалуясь на несправедливость происходящего. Что, конечно же, и является уроком. Справедливости не существует. Я верю в любовь, случайность и красоту. Но думаю, жестоко притворяться, будто в мире существует справедливость.
У Эдит была другая интерпретация. Она считала, что так называемая пенни-война – высокомерный обман. Придуманные королем условия были нечестными и стимулировали дурное поведение, а в результате предсказуемо отчаянных действий он узрел некие поучительные достоинства. Трудно было слушать рассуждения старика о справедливости, когда он стоял и бросал крошки детям, словно голубям в парке.
Эдит как раз собиралась высказать свое мнение, когда появился брат короля Леонида. Опоясанный кушаком кронпринц, раскрасневшийся от ходьбы, казалось, удивился и огорчился, увидев капитана Уинтерс.
– Ну, происходящее выставляет меня в очень плохом свете, не так ли, Лео? А может, именно в этом и был смысл.
– Честное слово, Пипин, – сказал король, отгоняя слуг, которые помогали ему запускать монетную флотилию. – Как же я могу быть виноват в твоей ошибке?
– Это не моя ошибка! – рявкнул казначей, заложив большие пальцы за отвороты слишком длинного сюртука оранжево-желтого цвета. – Я уже говорил вчера вечером, что вина лежит на архивариусе.
– Мне очень жаль, что вам пришлось стать свидетельницей этой сцены, капитан Уинтерс. Я надеялся избавить вас от подобного. – Король Леонид снял с головы «чулок», изображающий пламя свечи.
– Я не понимаю, – сказала Эдит.
– Похоже, мой брат потерял след картины Сфинкса.
– Я же сказал тебе, что знаю, где она! – Ле Мезурье вытащил из кармана жилета небольшой блокнот. Открыл его и перелистнул страницу. – Смотри сюда – «Внучка Зодчего» лежит в сто втором шкафчике на третьей полке под дедушкиной коллекцией оловянных трутниц и над тиарой принцессы Ханны, захваченной во время битвы у порта Эклс. – Выпятив птичью грудь, казначей энергично постучал по блокноту. – Вот же, написано!
– Вы что, потеряли ее? – сказала Эдит.
– Она не потерялась! – Ле Мезурье погладил рыжую челку. – Просто лежит не там, где должна. Дело уже находится на стадии проверки. Я никогда не проваливал ни одного аудита. Никогда! Я уверен, что скоро этот предмет будет у меня в руках.
– Мне очень жаль, капитан. Это непростительно, – сказал король, стыдясь за своего брата. – Сокровищница поразительно огромна и, к сожалению, не так хорошо организована, как нам бы хотелось. Мы иногда теряем одну драгоценность среди других. Но мои хранилища абсолютно безопасны, и это всего лишь вопрос нескольких часов, пока мы не найдем и не доставим вам «Внучку Зодчего». А пока я прошу вас проявить терпение.
Войдя во дворец, Эдит сняла треуголку. Все это время она держала ее в руке или под мышкой, но теперь снова надела.
– Понимаю. Я вернусь утром, ваше величество. Надеюсь, это даст вам достаточно времени, чтобы просеять свои закрома и найти мою картину.

Глава десятая

Если вы лжете громко и достаточно долго, это в конечном итоге становится правдой.
Орен Робинсон из «Ежедневной грезы»

Не знаю, зачем ты пришла, если не собираешься ничего есть, – сказала Хейст, откусывая огромный кусок шоколадного эклера.
– Я уже съела тортик, пирожок и кексик. Если съем еще что-нибудь сладкое, все тут же вернется обратно, – ответила Эдит, радуясь тому, что покидает последнюю пекарню на их маршруте.
Удивительно, что посреди плотной толпы и хрупких витрин с изысканно разложенными тортиками она ничего не задела локтем. И никого не ударила.
Последние десять минут Хейст провела, поедая сливочные пирожные и с нескрываемым удовольствием слушая, как Эдит жалуется на свое утро, но теперь блюстительница, похоже, была готова продолжить разговор.
– Итак, вывод: Сфинкс хочет вернуть свою старую картину. Они ее потеряли. И что теперь?
– Думаю, я вернусь утром, – сказала Эдит.
– И на этот раз я покажу тебе, как все сделать правильно, – сказала Хейст, разглядывая эклеры, выставленные в витрине соседней булочной.
Эдит не видела никакой разницы между этими кондитерскими изделиями и теми, что держала в руках Джорджина. Однако она уже знала: единственное по-настоящему непопулярное мнение, которое можно высказать, когда речь заходит о том, какая пекарня лучше, – это мнение, что все они более или менее одинаковы.
Услышав нестройный лязг, Эдит резко запрокинула голову. Ухмыляющееся солнце слегка попыхтело, а потом загремело дальше.
Дожидаясь Хейст у первой пекарни, Эдит купила у мальчишки-газетчика утренний выпуск «Ежедневной грезы». Она просмотрела заголовки в поисках упоминаний о заглохшем светиле, болтающемся парнишке и их аварийной посадке, желая знать, каковы будут последствия и когда начнется ремонт рельсов. Но инцидент не заслужил ни единой строки. Эдит была вдвойне раздосадована тем, что редакторы нашли достаточно места, чтобы высказать мнение о Волете, защищающей попугая.
Далее капитан Уинтерс совершила еще одну ошибку, прочитав кое-что из рассказов о своем визите в кольцевой удел, и обнаружила, что ее описывают как «серьезную женщину с рукой, похожей на водосточную трубу, и в потрепанной треуголке». Она возражала против того, чтобы ее треуголку называли «потрепанной». Этот головной убор не обтрепался – он много всякого повидал на своем веку.
– Ты знаешь про Сирену? – спросила Эдит.
– Ну конечно! Она – последняя, в кого общество влюбилось, хотя я думаю, что ее слава скоро пойдет на убыль.
– Почему ты так говоришь?
Обе женщины остановились и подняли руки, пропуская стайку маленьких детей.
– Ну, здесь все так устроено. – Хейст сняла липкую обертку с эклера и бросила в мусорный бак, который, судя по обилию мусора на улице, считался в основном декоративным. – К женщинам относятся как к срезанным цветам: их лишают корней, запихивают в причудливую декорацию, выставляют на всеобщее обозрение, где они становятся объектом похвалы и критики на неделю или две. Затем, когда цветы увядают – или просто надоедают, – их выносят вместе с мусором.
– Отвратительный цикл, – нахмурившись, сказала Эдит.
Она задумалась, не случилось ли бы с ней чего-нибудь подобного, не изуродуй ее клеймо Салона? Ей нравилось думать, что она избежала бы такой участи только благодаря силе воли и самообладанию. Но разве Мария не была независимой и умной, когда приехала в Башню? Разве она не была находчивой и решительной? Если Мария стала жертвой Башни, стоит признать, что Эдит тоже могла сделаться таковой. Эдит задалась вопросом, была ли Мария выгодоприобретателем своей славы или ее жертвой. Надела ли она удел на палец, как кольцо, или же стала, как и предполагала Хейст, всего лишь испорченным букетом?
Джорджина слизнула сливки с золотых пальцев:
– По-моему, не столько отвратительный, сколько полный страха.
– В каком смысле?
– Ну, я не могу говорить за всю Башню, но думаю, что большинство пелфийских мужчин относятся к женщинам с опаской. Я действительно так думаю. Они могли бы сказать: «Нет, нет, женщины слабы. Они глупы. Они нуждаются в заботе и руководстве». Но я думаю, в глубине души они не в силах забыть, что произошли от женщины, были вскормлены женщиной и их маленькие умы тоже вылепила одна из них. Когда они вырастают, одна только мысль об этом бросает их в дрожь. Но вместо того чтобы встретиться лицом к лицу со страхом, они ищут способы доминировать и владеть нами, создать доказательство того, что мы слабы, а они сильны. Вот что я тебе скажу: чем больше мужчина бахвалится грандиозными эскападами в дамском будуаре, тем сильнее он боится. Уверена, ты заметила, как они любят давать нам уменьшительно-ласкательные прозвища. Сирена, Прыгающая Леди…
– Золотые Часы?
– Вот именно, а все дело в том, что от нас у них трепещет их младенческое нутро.
– Трусы.
– Ах, но нет ничего опаснее труса! – сказала Хейст, затем запихнула остаток эклера за щеку, немного пожевала и заговорила с набитым ртом: – Мне любопытно, что ты думаешь о Леониде?
– Он прекрасный актер.
– Но это не значит, что он не опасен, – уточнила Хейст, проглотив эклер.
– Я вошла через Салон. Поверь мне, я знаю, насколько опасными могут быть актеры.
– А как насчет Сфинкса? Нельзя сказать, что он не склонен к театральности.
– Ну, он не швыряет монетки в детей. Но да, любит театр.
Из открытой двери очередной кондитерской выскочила молодая женщина в белом фартуке, держа в руках круглый белый торт, усыпанный цветами из оранжевой глазури. Она навязала торт Эдит, отклонив ее твердый отказ с еще большей настойчивостью. В итоге Эдит оказалась перед выбором: либо позволить торту упасть на мостовую, либо взять его в руки.
Она несла торт, пока пекарня не скрылась из вида, а потом нашла мальчишку-газетчика, который очень обрадовался такому подарку.
Хейст с удивлением наблюдала за происходящим и, когда с тортом было покончено, сказала:
– Иногда я думаю, действительно ли все это было необходимо. – Она провела рукой по своей золотой груди. – Интересно, смогла бы я выжить с чем-нибудь менее эффектным?
– Могу я спросить, это в основном оболочка или… – Эдит не стала договаривать, не зная, насколько щекотливой будет тема.
Но Хейст, похоже, ничуть не смутилась.
– Нет. В результате взрыва я потеряла половину ребер, легкое, желудок и большую часть кишечника. Сердце по-прежнему мое, но остальное – машинерия Сфинкса.
– Невероятно, – сказала Эдит, думая о том, какой простой была ее рука по сравнению с этим.
– Да уж. Я внутрь не заглядывала. Впрочем, полагаю, большинство людей своих кишок тоже не видели. По крайней мере, если говорить о тех, кому повезло. – Теперь, когда улица кондитерских осталась позади, Хейст принялась озираться в поисках свободных мест в ближайшем трактире. – Я хочу пить. Что скажешь, если мы найдем себе выпивку?
Но у Эдит на уме было совсем другое. В утренней депеше от Сфинкса не было упоминаний ни о Сенлине, ни о том, как она исследовала его гостиничный номер. Она восприняла это как разрешение продолжить поиски: либо Сфинкс знал о ее стараниях и закрывал на них глаза, либо он не был настолько всезнающим, как ему нравилось притворяться, и в этом случае ему не помешала бы помощь.
– А в Пелфии есть тюрьма?
– Разумеется. А что?
Не желая раскрывать истинную природу своего интереса, Эдит придумала отговорку. Она сказала, что Сфинкс хотел убедиться, что тюрьмы Башни были гуманными и достойными местами, и заключила:
– Можно многое узнать об обществе, изучив, как оно обращается с заключенными.
– Хорошо, – сказала Хейст, улыбаясь понятной только ей шутке. – Давай отправимся в тюрьму.

Тюрьма располагалась между двумя богато украшенными театрами в переполненном театральном округе. Издали тюрьма выглядела как старая дева, зажатая между парочкой модных дам. Театры были украшены лампами в алебастровых плафонах, перламутровой фурнитурой и разноцветными афишами. Под их маркизами толпился народ, словно стремясь вписать свои имена в бальную книжку принцессы. Тюрьма выглядела сравнительно унылой. И все же она, казалось, привлекала бо́льшую толпу, чем любой другой театр.
Фасад тюрьмы состоял из множества клеток, сложенных в четыре ряда, одна на другой, как кубики из сундука для игрушек. Обитатели клеток выглядели по-разному – от полуголых бедолаг до разодетых в пух и прах лордов. Многие заключенные протягивали руки через решетку, призывая толпу выслушать их рассказы о несчастьях и злодеяниях. Зрители, слонявшиеся по тротуару, ели кексы с чаем и хрустящие хлебцы, попкорн и конфеты, а в перерывах между едой хихикали или подбадривали заключенных продолжать свои спектакли.
Прутья клеток, как вскоре поняла Эдит, были расставлены достаточно далеко друг от друга, чтобы заключенные могли свободно входить и выходить. И действительно, у нее на глазах молодой человек протиснулся между прутьями уличной камеры, чтобы достать цветок, брошенный поклонницей недостаточно далеко. Подняв его с мостовой, узник вернулся в камеру тем же способом, каким сбежал, и возобновил громкие стенания о том, как он был вынужден убить своего романтического соперника в несанкционированной дуэли. В клетке над ним дама в красиво разорванном платье повисла на решетке и кричала, моля короля о пощаде. Группа щеголей в цилиндрах на улице аплодировала и свистела, намекая, какое милосердие они окажут ей, если она спустится к ним выпить.
В верхние клетки можно было попасть по лестнице, которую обслуживал констебль в пикельхельме. Констебль отвечал скорее за то, чтобы помогать заключенным входить и выходить из клеток, а не держать их там. На поясе у него поблескивала коробочка с монетами. Он набрал сдачу для мужчины средних лет, который прибыл в белом костюме, забрызганном красной жидкостью, походившей скорее на мерло, чем на кровь. Новый заключенный утверждал, что заколол отца вилкой для нарезания мяса, но констеблю было наплевать.
– Это стоит шекель за пять минут, – сказала Хейст и остановила молодую девушку, которая несла поднос с конфетами. Джорджина купила пакетик засахаренных роз и, пока говорила, запихивала в рот покрытые глазурью лепестки. – За три мины можно остаться на ночь.
– С какой стати люди на такое идут?
Хейст ухмыльнулась и принялась рыться в пакетике со сладостями.
– Развлечение. Скука. Скрытая вина. А кто его знает? Видишь вон того человека в верхней правой клетке, одетого в тряпки для мытья посуды и с повязкой на глазу? Он эрл. Он живет там уже три года. Я не знаю, как он это себе позволяет. И не думаю, что он когда-нибудь уйдет. – И пока они смотрели, потрепанный эрл просунул между прутьями решетки бледные костлявые ноги и начал весело ими болтать.
– Разве у него нет семьи, дела или жены?
– Судя по всему, ничего такого, что бы его волновало.
– Неужели вся эта тюрьма – обман? – Эдит оттолкнула в сторону молодого человека, который попятился к ней, пытаясь поймать подвязку, брошенную хорошенькой заключенной.
– Почти, но не вся. В задней части дома есть загон, где приходят в себя буйные пьяницы и сидят подстрекатели. И там есть, наверное, дюжина камер для законных заключенных. Самые распространенные преступления носят финансовый характер и совершаются влиятельными людьми. Поэтому камеры хорошо меблированы, и обычно никто не задерживается в них надолго. Честно говоря, в половине случаев невозможно отличить заключенных от посетителей. Идем, я тебе все покажу.
Хоть надежда обнаружить там Сенлина и была слабой, Эдит последовала за Джорджиной на экскурсию по тюрьме. Это оказалась самая веселая тюрьма, которую она когда-либо видела. Там были стражники, но большинство из них сидели в клетках с официальными заключенными, играя в подкидного дурака. Заключенная женщина – или, возможно, посетительница – убедила охранника позволить ей нанести немного косметики на его довольно обветренное лицо. Охранник усадил ее на колени и закрыл глаза, а она пыталась наложить темно-синие тени, не ослепив его. Тюремный пол был усыпан серпантином и помятыми цветами. Пустые бутылки и стаканы валялись на каждой горизонтальной поверхности. Если бы не обилие железных прутьев, Эдит подумала бы, что наткнулась на пьяный финал затянувшейся на неделю свадьбы.
Не увидев никаких признаков Сенлина, она вздохнула с облегчением. Он бы счел все эти кутежи невыносимыми.
– Так вот где держали осужденных ходов перед казнью?
– Ты об этом слышала, да?
– Я стараюсь быть в курсе, – неопределенно ответила Эдит.
Конечно, она не могла добавить, что узнала о несправедливости из донесений Сенлина, а не от Сфинкса, который не сказал об ужасной истории ни слова.
– Нет, их здесь не держали, – сказала Хейст и помрачнела. – Ходов держат на заставе между канализационными трубами кольцевого удела и Черной тропой… или Старой жилой, или как там ее называют.
Кого-то поблизости сильно вырвало. За неприятным бульканьем последовали радостные возгласы.
– Не могла бы ты показать мне эту заставу?
– Зачем?
– Просто так.
Хейст скомкала пустой пакет из-под сладостей и уперлась кулаками в бедра – та же поза, в которой она стояла, когда впервые встретила Эдит. Хотя теперь блюстительница казалась менее приветливой.
– Послушай, если Сфинкс послал тебя изучить меня или то, как я выполняю свои обязанности, скажи об этом напрямую. Я думала, мы будем честны друг с другом.
Эдит вскинула руку из плоти и крови, призывая к миру:
– Я здесь не для того, чтобы проверять тебя, Джорджина. Честное слово. Я совершенно убеждена, что ты добросовестная защитница порядка, и во мне нет ничего, кроме восхищения работой, которую ты делаешь. Но ты всего лишь один человек и сама сказала, что у тебя нет особого доступа или влияния на политическую деятельность кольцевого удела. – Эдит понизила голос, прежде чем произнести: – Сфинкс беспокоится о возможности грядущего конфликта между уделами и ходами. Я лишь пытаюсь понять, что делают пелфийцы – раздувают огонь войны или защищают верховенство закона. Поскольку я тут чужая, все это не имеет для меня особого смысла.
Она остановилась и взмахом руки обрисовала округу. Пьяный пижон в мятой куртке помахал ей в ответ, полагая, что жест адресован ему. Он сделал несколько шагов к ней, и капитан Уинтерс ткнула в него железным пальцем.
– Нет! – рявкнула она. Он повернулся на каблуках, шатаясь, вошел в открытую камеру и плюхнулся на пустую койку. Эдит снова заговорила: – Но я, по крайней мере, достаточно мудра и понимаю, что «Ежедневную грезу» вряд ли можно назвать безупречным свидетельством истины. Я лишь хочу увидеть факты своими глазами.
Каждое слово, сказанное Эдит, было правдой, даже если не всей. Она могла бы добавить, что сыта по горло Сфинксом, контролирующим очевидные вещи. Раз уж она собиралась стать эффективным исполнителем воли Сфинкса, ей нужно выяснить кое-что неочевидное, даже если у него имелось на этот счет другое мнение.
Хейст колебалась еще мгновение посреди беззаботного хаоса тюрьмы, размышляя. Затем она похлопала себя по непогрешимому животу.
– Ух, теперь я жалею, что съела все эти сладости. Надеюсь, твой желудок так же крепок, как и рука, Эди.

Переход с жемчужных улиц Пелфии в канализацию немного напоминал пробуждение от приятного сна в темной комнате, на мокрых простынях. Вода стояла на грубо обработанном полу и капала со стен. Тут и там крепкие деревянные двери нарушали монотонность кирпичной кладки. Эдит с удивлением обнаружила, что каждый туннельный перекресток, которых было много, отмечен уличным знаком, соответствующим улице выше. Сначала она предположила, что знаки установлены в интересах муниципальных служащих. Затем они наткнулись на хорошо одетого мужчину с тростью в одной руке и свечой в другой, спешащего через канализацию со шляпой на голове.
– Многие лорды и леди используют канализацию, чтобы избежать неловких моментов или нежелательных встреч, – объяснила Хейст. – В половине поместий есть подвалы с выходом в подземелье.
– Я удивлена, что кто-то пытается скрыть здесь скандал. Я предполагала, что в Пелфии все выносят на публику. – Эдит подняла тяжелый фонарь, который Джорджина дала ей, чтобы отогнать мрак.
– Ну если мы все – кучка ищущих внимания гедонистов, это еще не значит, что у нас нет секретов.
– А эта система связана с Придворным Кругом?
– Нет, они отдельные, слава богу. Эти помощники блюстителей всегда сводили меня с ума. Они такие искренние.
– Почему ты так говоришь? – спросила Эдит, прищурившись и обдумывая собственные впечатления от встречи с Луисом Осмором. Ей скорее понравился этот человек.
– Каждый раз, когда я привожу к ним добровольца-кадета, желающего вступить в орден, они находят причину, чтобы отвергнуть его. Они просто фанатики.
– Наверное, передавать факел следующему поколению всегда нелегко.
Через несколько минут странствий по туннелям они подошли к подобию официального аванпоста. Два часовых с винтовками и саблями охраняли окованную железом дверь, расположенную в глубине коридора. Джорджина пожимала руки охранникам, Эдит же уловила запах затхлой гнили. Она осторожно прикрыла нос ладонью, когда часовой отодвинул засов и открыл дверь.
Она чуть не задохнулась, когда в лицо дохнуло вредными испарениями и разложением. Она втянула в себя воздух, задержала его и зашагала вперед со всем самообладанием, на которое была способна.
Как только охранник закрыл за ними дверь, Эдит подбежала к ближайшему углу, прижалась к стене, и ее вырвало на пол.
– Не расстраивайся, – сказала Джорджина, шагая вглубь туннеля, чтобы дать ей время прийти в себя. – Я сделала то же самое, когда пришла сюда в первый раз. И во второй тоже. К сожалению, вонь прилипает. Никто даже спрашивать не станет, не побывала ли ты недавно в Старой жиле.
Эдит вытерла рот рукавом шинели и прижала лацкан к носу. Было слишком тепло для шерстяной одежды, и все же ей не хотелось раздеваться. По крайней мере, шинель обеспечивала хоть какой-то буфер между кожей и зловонным воздухом.
– Застава недалеко. Давай. Чем скорее доберемся, тем скорее сможем вернуться.
Проход к заставе оказался ухудшенным вариантом канализации. Кирпичная кладка была грубее, камни перекосились, как зерна в колосе дикой кукурузы. Эдит чувствовала, что здесь тяжесть Башни давит сильнее, чем в кольцевом уделе. Она ощущала мощный пульс Башни, бурлящий, как расплавленный камень под земной корой. Ей хотелось свежего воздуха, открытого неба, хотелось закрыть глаза и представить себе борозды на свежевспаханной земле. Чего угодно, только не этой червоточины, маслянистой темноты и адской вони.
На ходу они не разговаривали. У капитана Уинтерс не было ни малейшего желания открывать рот. Когда туннель расширился и перед ними появилась застава, озаренная веселым светом факелов, Эдит почувствовала небольшое облегчение.
Все стражники на заставе были удивительно стойкими, учитывая их трудное задание. У Эдит сложилось впечатление, что они либо слишком молоды, чтобы сделать себе имя, либо слишком стары, чтобы успеть искупить ошибки. Застава расположилась в конце туннеля, полностью его перекрыв. С одной ее стороны было достаточно места для узкой казармы, с другой – для столовой. У обоих строений были освещенные окна и свежий слой краски на стенах. А вот сама застава выглядела куда более крепким сооружением. Балки опускающейся решетки были толстыми, как железнодорожные шпалы.
Охранники особенно не удивились, увидев Хейст. Старший сержант, мужчина с брылями над тесным воротником, которого она называла Горацием, тепло приветствовал ее.
– Это были спокойные два дня, – сообщил он. – Обычное движение, несколько слезливых историй, но ничего примечательного. Я с нетерпением жду возможности отдохнуть в выходные. По-моему, я уже две недели не снимал носки.
– Я предупрежу твою жену, – сказала Хейст, и сержант рассмеялся. – А в камере предварительного заключения есть какие-нибудь ходы?
– Сейчас нет. Как я уже сказал – тихо. И ты знаешь, что Эйгенграу обчистил нас несколько дней назад ради своего воздаяния. – Сержант сделал ударение на последнем слове, словно говоря о некой экзотике. – Как бы то ни было, мы провели все утро, играя в карты. Бомонт должен мне недельное жалованье. – Он продемонстрировал в усмешке верхние пожелтевшие зубы.
– Я рада, что вы тут не скучаете, – сказала Хейст.
Затем она представила Эдит. Уинтерс пожала руку сержанту, одарив его откровенным взглядом, который, как она знала, ценило большинство военных. Она ответила не задумываясь на несколько замечаний по поводу своей руки и славного военного корабля, который все они жаждали увидеть. Эдит изо всех сил старалась расположить к себе сержанта, готовясь к тому единственному вопросу, который ей предстояло задать.
Закончив смеяться над непримечательной шуткой Горация, она спросила:
– Я не думаю, что у вас бывали какие-нибудь интересные персонажи в последнее время, не так ли?
– Интересные персонажи? Хотите сказать, вроде вас? – сказал сержант, и улыбка приподняла пустые мешки его щек.
– Просто кто-нибудь необычный.
– Нет, вовсе нет. Я имею в виду, что ход – он и есть ход. Герцог Пелл действительно побывал тут пару дней назад, чтобы скинуть пару бойцов из Колизея, которые доставляли ему неприятности. Вы же знаете, как это бывает, когда появляется такая важная шишка. Надо щелкать каблуками, прятать карты и притворяться, что научился отдавать честь еще в утробе матери. Господи, спаси нас от начальства, а?
При упоминании о герцоге Пелле у Эдит волосы на затылке встали дыбом.
– А как выглядели ходы, которых герцог притащил с собой?
– Я не очень-то их разглядывал. Ну, один – громила с бородой. А второй худее и в клобуке.
– Что такое клобук? – спросила Эдит.
– Это как ведро, которое приваривают к ошейнику, – объяснил сержант Гораций, рисуя пальцем кольцо вокруг собственной головы. – Знаете, клобуки надевают на самых мерзких. Чтобы сделать их покорными или, по крайней мере, чтобы они не плевались и не кусались. Пелл, должно быть, действительно имел на того типа зуб, потому что не снял клобук, прежде чем мы его пропустили. Мы закрыли ворота, отогнали толпу назад, а потом, кажется, сыграли партию в дурака. Я действительно не могу вспомнить ничего особенного. Я имею в виду, что ход – он и есть ход.
– Вы так и сказали. – Улыбка Эдит стала еще шире. – Можно мне взглянуть через ворота? Я никогда раньше не видела Черную тропу.
– О, ее так называют ходы. Они любят драматизм. Тем не менее, если хотите увидеть Старую жилу, решетка опущена. Сейчас это совершенно безопасно. Но я бы не стал подходить слишком близко. Кое-кто действительно любит плеваться.
Эдит подошла к решетке. Она подняла фонарь, чтобы лучше разглядеть тусклый туннель по ту сторону. Она видела только ту часть Черной тропы, которую показывал проем заставы, но этого хватило, чтобы различить шаркающий поток тел и знакомый синий свет сумерина. Какое-то время капитан Уинтерс внимательно смотрела на проходящих мимо незнакомцев, прежде чем поняла, что это глупо. Если Сенлина вышвырнули на Черную тропу, она никогда не найдет его, глядя в глазок.
Пожилая женщина с позвоночником, изогнутым, как посох епископа, спотыкнулась у входа в сторожку. Эдит инстинктивно протянула руку, чтобы поймать ее. Но между ними было много футов и двое ворот. Старуха вытащила из вьюка потрепанный альманах. Открыла его и, используя кусочек угля, начала вымарывать текст. Она, похоже, запыхалась. Она тяжело дышала, царапая углем. Ее движения замедлились, а подбородок опустился на грудь. Казалось, она заснула, хотя Эдит не была в этом уверена.
– Вот вам и ходы, – сказал сержант, стоя у нее за плечом.
– Что вы имеете в виду?
– Ну вы же знаете – сидят и ждут подачки. А тем временем мы ишачим ради ужина. Честно говоря, как только привыкнешь к запаху, я думаю, жизнь хода покажется не такой уж плохой.

Вернувшись на борт «Авангарда», Эдит приняла обжигающую ванну и поднялась на мостик с еще влажными волосами. После ее возвращения Байрон не переставал жаловаться на то, как ужасно она пахнет. Он уже пригрозил засунуть все эти отвратительные предметы одежды в корабельную топку с дополнительной лопатой угля на всякий случай. Эдит согласилась, что в случае необходимости все можно уничтожить, кроме треуголки.
– Если понадобится, замочи мою шляпу в лимонном соке. Только не вздумай сжечь.
Сидя в капитанском кресле, Эдит слушала отчет Охряника о прошедшем дне, который бывший Красная Рука выдал весело и кратко. Около полудня на борту «Арарата» поднялась суматоха, когда отряд портовых охранников явился к бочкообразному военному кораблю, чтобы арестовать комиссара Паунда. Охряник описал краткое противостояние между командой «Арарата», которая отчасти сохранила верность комиссару, и высоким человеком в плаще и с волосами, собранными в акулий плавник. Эдит сказала, что это, должно быть, генерал Эйгенграу. В конце концов комиссар Паунд решил пойти с генералом, хотя и без оскорбительных кандалов.
Эдит рассказала о собственных открытиях за день, начиная с той минуты, когда встреча с королем увенчалась ничем, и кончая тем, как Джорджина Хейст проводила ее обратно через подземную улицу к порту и свежему воздуху.
В конце рассказа Эдит спросила оленя, что он думает о событиях этого дня. Байрон заупрямился:
– Я никогда не претендовал на роль стратега! Я занимаюсь кексами к чаю, а не тактикой, капитан.
Эдит знала, что это неправда, но подумала, что олень, вероятно, уклоняется, потому как сомневается в своих выводах. Она повернулась в кресле и пристально посмотрела на Охряника. Пилот сидел, покусывая нижнюю губу и глядя на тучу птиц, что змеилась на фоне вечернего неба. На магновизоре стая выглядела единым целым, волнообразной формой жизни.
– Ладно, Охряник, – сказала капитан Уинтерс. – Я хочу, чтобы ты был откровенен со мной. Все эти разговоры о Вселенной, планетах и звездах… с твоих слов получается, что ты там побывал.
– Нет-нет, сэр, меня там не было. Нет, я очень долго нигде не был и очень скоро снова не буду. Но я помню, что был там – видел, как все это происходило. Честно говоря, я верю, что у всех нас есть эта память. Мы просто должны знать, как и где ее искать.
– Мне такое не очень-то нужно, – сказала Эдит. – Все, что я хочу знать, – если ты способен помнить древнее прошлое, то способен ли также видеть будущее? Ты знаешь, что с нами случится?
– Нет, сэр. Нет, так время не работает. Вы должны понять, что настоящее подобно устью реки. Позади нас все – один поток, это прошлое. Но впереди река впадает в бесконечную дельту. Я не вижу будущего, потому что мы еще не выбрали, по какому устью плыть.
Эдит нахмурилась – она могла себе представить описанное Охряником, но не совсем поняла его.
– Ладно… значит, никаких пророчеств. Но как ты думаешь, что будет дальше?
Охряник сложил тонкие руки на груди и похлопал ладонями по плечам. На нем была темно-зеленая куртка – часть униформы пилота. Охряник вечно находил предлог, чтобы снять ее и ходить в одной майке, а Байрон постоянно приставал к нему, чтобы он снова оделся и вел себя как офицер Сфинкса.
– Я думаю, они попытаются взять нас на абордаж.
– Для инспекции? – спросила Эдит.
Охряник покачал головой:
– Чтобы захватить корабль. Вот что я бы сделал.
– Я бы тоже так поступила.
Эдит откинулась назад и потерла лицо руками.
– То, что картину не вернули, – не очень хороший знак, – заметил Охряник.
– Верно, – согласилась она.
Она подумала о Волете и Ирен и о том, как они беззащитны. Первым ее побуждением было вызвать их на борт. Но если она это сделает, если портовая стража увидит, что они отступают, это может подтолкнуть к нападению, если таковое и впрямь предполагалось. И хотя казалось вполне вероятным, что герцог Пелл схватил Сенлина, надел ему на голову клобук и бросил на Черную тропу, все же оставалась вероятность, что их друг заперт в Колизее. Она была полна решимости взглянуть на это здание, прежде чем уйти.
– Байрон, я хочу, чтобы ты передал Ирен – ей нужно начать искать пути для отхода. Скорее раньше, чем позже, но не внезапно, чтобы это не выглядело как отступление.
– Завтра вечером они собираются посмотреть выступление Сирены – Марии – в «Виванте».
– Хорошо. Похоже, все идет к финалу. Скажи, что мы будем ждать их послезавтра утром. – Эдит встала и прошла к оружейному шкафчику. – А пока всем носить оружие на поясе.
Ей не очень-то нравилась идея вооружить Охряника, но ведь ему и не требовалось оружие, чтобы быть смертельно опасным, а ей не хватало матросов, чтобы привередничать.
Байрон нервно сцепил руки за спиной:
– Капитан, вы же понимаете, что я никогда не стрелял из пистолета?
Эдит повернула ключ в дверце оружейного шкафа, открывая полки с саблями, пистолетами и винтовками.
– Не беспокойся, – сказала она. – Что может быть проще, чем стрелять из пистолета? Только – поймать пулю самому.

Глава одиннадцатая

Толпе хорошо удаются две вещи: ничего и революция.
Джумет. Чашу ветра я изопью

Эдит никогда не любила подарки. Возможно, это было связано с нелюбовью отца к подаркам, хотя он и не был бессердечен в этом вопросе. Он не пренебрегал ее днем рождения, и она всегда получала необходимое. Но отец предпочитал давать ей вознаграждение за хорошую работу обычно в виде небольших сумм денег, которые она могла тратить по своему усмотрению, а не в виде подарков. Эдит прекрасно понимала, что многих ее сверстниц осыпают подарками, часто – именно отцы, которые казались одновременно одурманенными дочерьми и неуверенными во взаимности этих привязанностей. А те девушки, чьи потребности не были удовлетворены, беззастенчиво разыгрывали спектакли ради все более грандиозных подношений.
А потом появился мистер Франклин Уинтерс и в самом начале злополучного ухаживания продемонстрировал, что он даритель. Это был недостаток, который Эдит терпела. Ее не интересовали его подарки, которые обычно представляли собой какую-нибудь безделушку или предмет одежды, не соответствующий ее вкусу или деятельности. И она абсолютно ненавидела ожидания, которые всегда им сопутствовали. Франклин вручал ей кружевной носовой платок с вышитыми ее инициалами или коробку леденцов в виде ленточек, а потом говорил: «Теперь ты должна быть добра ко мне до конца дня».
Мало что в Башне нравилось Эдит, но она избавилась от бремени подарков, когда попала сюда, и это ее очень радовало.
И все же, вернувшись на прошлой неделе в свою комнату в доме Сфинкса и обнаружив на кровати сверток, она, возможно, впервые в жизни обрадовалась подарку. Визитная карточка, которая сопровождала его, была лишь половиной удовольствия. Она сразу узнала аккуратный почерк Сенлина. Записка гласила:
Дорогая Эдит, 
еще раз поздравляю с повышением. Я не знаю никого более достойного и способного, чем ты. Я уверен, что ты будешь нести бремя этого поста самоотверженно и грациозно, и сожалею лишь, что меня не будет рядом, чтобы разделить твой инаугурационный триумф. 
С любовью, 
Том 
P. S. Я попросил Байрона почистить ее для тебя, но мои чувства не будут задеты, если ты предпочтешь новую. 

Когда капитан Уинтерс развернула знакомую черную треуголку и примерила ее перед зеркалом, на нее нахлынула волна безмятежности. Ей нравилось, как головной убор выглядит, как сидит на ее нечесаных волосах и как она себя в нем чувствует.
Волета и Ирен сразу же узнали треуголку, когда Эдит впервые надела ее на борту «Авангарда». Обе согласились, что она ей подходит, и вскоре позабыли, что капитан Уинтерс когда-либо была без этой шляпы. Хотя Эдит всегда помнила, кто носил ее первым.
Байрон вручил ей обработанную шляпу на следующее утро, когда она собиралась сойти на берег. Она понюхала треуголку и, ничего не обнаружив, осторожно надела. Какое-то мгновение постояла, словно держа на голове книгу, потом расслабилась и спросила:
– Как ты это сделал?
– Если я раскрою все свои секреты, то останусь без работы, – сказал олень, взмахнув рукой. Он помог ей надеть новую шинель землистого цвета, похожую на лесную тень.
– Могу я кое-что предложить, капитан? – спросил он, чистя щеткой ее лацканы.
– Что у тебя на уме?
– Если все действительно так ужасно, то, возможно, стоит вернуть блюстительницу Хейст на нашу сторону. Уверен, что и сам дам отпор абордажной группе вооруженных людей, – сказал он, нервно похлопывая по рукоятке пистолета, который носил на поясе. – Но в этом деле несколько помощников все-таки не помешают.
Эдит выбрала для него двуствольный патронный пистолет, потому что из него было легко стрелять и легко перезаряжать.
– При условии, конечно, что ты все еще ей доверяешь.
– Да, – ответила капитан Уинтерс, поправляя воротничок и глядя на свое отражение в корабельном иллюминаторе. – И твое замечание весьма справедливо. Я о нем обязательно подумаю.
– Я мог бы приготовить вам обеим ужин – настоящий ужин за столом, а не очередной сеанс клевания крошек. Я мог бы сделать карамельный пудинг, флан.
Эдит рассмеялась:
– Посмотрим, как пройдет день. Да, и ты забыл принести утреннюю депешу Сфинкса?
– Нет, я не забыл. Ничего не пришло.
– О, – сказала Эдит, слегка нахмурившись, прежде чем снова улыбнуться Байрону. – Ну что ж, у нас есть приказ. Ничего не изменилось. Я уверена, что у него на уме совсем другое.
– Да, я тоже уверен, – сказал олень достаточно твердо, но затем она увидела, что тонкие наперстки его пальцев дрожат.
Она и не подозревала, что он на такое способен.
– Не сомневаюсь, что с ним все в порядке, Байрон. Он переживет нас на тысячу лет.
Он уже отворачивался, но теперь встретился с ней взглядом. Его большие черные глаза блестели от волнения.
– Дело не только в этом. В этом и во всем остальном! Охряник пугает меня, но он мне понадобится, если на нас нападут. Я беспокоюсь о Волете и Ирен и о том, что они под прицелом. Я волнуюсь за тебя, когда ты там отвинчиваешь руку и шляешься по Старой жиле. – Он закончил перечень с дрожью, которая пробежала до самых кончиков его рогов. – Ты же знаешь, что был момент – и не так давно, – когда я хотел повидать мир. По крайней мере, несколько приятных кусочков мира. Горы. Может быть, лес. Но сейчас я просто хочу вернуться домой и… Ну, не важно, чего я хочу. В этом суть жизни, не так ли? Никто не может просто взять и сказать, что с него хватит.
Эдит подумала об Адаме, исчезнувшем в тумане вместе с людьми, которые метали молнии, и о красном море, кипящем на вершине Башни, и о Сенлине, слепо бредущем по Черной тропе с банкой на голове. Она сглотнула ком в горле:
– Нет, не может.
– Что ж, по крайней мере, на одно утро достаточно хандры, – сказал он решительным тоном и в последний раз взмахнул щеткой для пальто. – Пожалуйста, возвращайтесь как можно скорее, капитан. Приведите с собой друга. На всякий случай я приготовлю пудинг.

С некоторым облегчением Эдит обнаружила, что в то утро «Авангард» не был в центре внимания. Уж скорее «Арарат» привлек толпу. Даже через два пирса и множество причалов, отделявших ее от пелфийского военного корабля, Эдит без труда разглядела генерала Эйгенграу, который возвышался над другими чиновниками, и Джорджину, чей золотой движитель отражал утренний свет.
Эдит не была уверена, любопытство или смутное предчувствие вынудили ее подойти к краю собрания, хотя и понимала, что это рискованно. Кто-то из команды «Арарата» мог узнать ее, невзирая на изменившийся гардероб, новую руку и камуфляж капитанской должности, – узнать беглянку, которую колоссальное судно преследовало несколько месяцев.
Но до сих пор никто ее не узнал, и это сделало капитана Уинтерс немного бесстрашной и – как она могла бы с неохотой признать – слегка глупой.
Аристократы на периферии толпы изо всех сил старались казаться равнодушными к привлекшему их зрелищу, природа которого все еще оставалась для Эдит неясной. Они нюхали табак, отмахивались носовыми платками от назойливых мух и обменивались колкостями с другими зеваками. От одних пахло утренним душем, от других пованивало вечерними удовольствиями.
Человек в феске, с картофелиной вместо носа, сказал:
– Ставлю шекель, что он не сможет задирать подбородок.
Щеголь в мятом костюме, курящий длинную трубку из слоновой кости, ответил:
– Хочу увидеть его лицо измазанным в соплях. Действительно хочу. Я хочу увидеть, как этот человек плачет.
– Для такого он слишком предан своей роли, – сказал третий лорд, протирая стекла очков. – Он непревзойденный актер. Уйти со сцены можно лишь один раз.
– Ах, он будет молить о пощаде! У моего карбункула больше выдержки, чем у этого конченого сборщика пошлин. Ставлю мину, что он сосет большой палец, – заявил мужчина в феске.
– Какая нелепость! – Голос лорда в очках грохотал с драматическим тембром. – Попомните мои слова, он откланяется. Он произнесет несколько подходящих строк из клятвы воздухоплавателя, а затем отдаст честь своим людям, и его тело предадут ветрам!
– Прошу прощения, о чем вы все говорите? – спросила Эдит. – Что здесь происходит?
– Казнь комиссара Эммануэля Паунда, – сказал щеголь с трубкой.
– Больше не комиссара, – поправил его мужчина в феске. – Теперь это мистер Паунд. Король Леонид еще не объявил о преемнике, но я ставлю на кого-то из герцогов. Удивлюсь, если следующим на этом посту окажется не Вильгельм Пелл!
– Если его когда-нибудь смогут оторвать от жены, – заметил щеголь.
– А разве суд уже был? – спросила Эдит.
Аристократ в феске фыркнул так восторженно, что у него намокла верхняя губа.
– Суд! В этом не было никакой необходимости. Вчера вечером этот человек признался, что пренебрег своим долгом. Он позволил ограбить корону, позволил погибнуть своему блюстителю и десяткам воздухоплавателей и не предпринял никаких попыток поймать преступников. Мы отдали ему лучший военный корабль, а он не сумел сцапать пирата на шаланде с кучкой отребья!
– Какая досада, – сухо сказала Эдит.
Лорд в очках, который, казалось, был единственным, кто хоть как-то симпатизировал Паунду, спросил:
– А вы слышали про его дочь? Прошлой ночью она разбилась насмерть, упав с крыши.
– Полагаю, самоубийство, вдохновленное позором. – Щеголь затянулся трубкой и внезапно стал задумчивым. – Невзирая на куриную грудь, у нее было миленькое личико.
Эдит едва расслышала это идиотское замечание. Она была слишком занята, вытягивая шею, чтобы хоть мельком увидеть Паунда. Она спросила, видит ли его кто-нибудь еще, узнала, что он еще не прибыл. По словам человека в феске, капитан порта Каллинс и его охрана должны были забрать приговоренного. Не прошло и минуты, как упомянутая группа вышла из городских ворот. Капитан порта возглавлял отряд из восьми человек, каждый держал на плече церемониальную винтовку со взведенным курком. Руки Паунда были скованы железными кандалами, и они зазвенели громче, когда зеваки притихли.
Эдит и мужчины расступились, прижимаясь спиной к стойкам с веревками, которые огораживали край пирса. Она мельком увидела Паунда, сгорбившегося между рядами охранников. Он был небрит и одет в ночную рубашку, поспешно заправленную в форменные брюки. Его волосы торчали клочьями пепельно-серого цвета. Его глаза покраснели и воспалились. Не осталось и намека на тщеславие или снисходительность, которыми он так славился. У него больше не было ни противогаза, ни богатства, ни униформы, чтобы облачить бренное тело. Если бы Эдит прошла мимо него на улице, не узнала бы.
Эйгенграу с апатичным взглядом ждал Паунда у края доски. Доска выступала на небольшое расстояние от пирса, и ее назначение было очевидно всем. Генерал опустил подбородок, показывая, что эта обязанность не доставляет ему никакого удовольствия. Вооруженный отряд, сопровождавший Паунда, отошел в сторону. Генерал подал знак снять кандалы, и Паунд начал разминать руки, как будто не знал, что с ними делать. Эдит подумала, что он похож на человека, который опоздал на поезд, – встревоженный, рассеянный, ищущий.
Эйгенграу обратился через голову Паунда к толпе лордов, офицеров и зевак. Его плащ развевался на ветру, сверкая алой подкладкой.
– Нет никакого удовольствия в том, чтобы вершить воздаяние или выступать в качестве арбитра чьих-то неудач. Но наше превосходство – свидетельство нашей добродетельности, и там, где наше превосходство ослабевает, исчезает и она. Подумайте о ходе, который пал до лени и потворства своим желаниям, а потом проклял Башню за то, что она стала пристанищем его морального разложения. Подумайте о пьянице, который винит бутылку. Подумайте о должнике, который обвиняет кошелек. Мы не можем поднять человека, опустившись сами, так же как не можем спасти затонувший корабль, осушив море. Нет большего оскорбления для человека, как и для тех учреждений, которым он служил, чем вульгарное милосердие. – Он поначалу повысил голос, но теперь заговорил тише. – И все же мне не нравится роль правой руки короля в подобных делах. Это торжественный долг, ради которого я…
Паунд прервал генерала, шагнув вперед, чем вдохновил многих обнажить мечи. Эйгенграу поднял руку, останавливая толпу.
– Моя дочь мертва, Андреас, – сказал Паунд и потянулся, чтобы похлопать генерала по гордой груди. – Моя дочь мертва.
Эдит почувствовала мимолетное сочувствие к человеку, который месяцами терроризировал их. Это было странное, нежеланное чувство.
Эммануэль Паунд не посмотрел ни на «Арарат», ни на воздухоплавателей, наблюдавших за ним с палубы. Он сунул руки в карманы, как будто его знобило, затем вышел на доску и шагнул в пустоту.

Джорджина нашла Эдит, когда толпа разошлась. Блюстительницы прошли по железнодорожной платформе. В выложенном плиткой туннеле гуляло эхо от пыхтения прогревающегося локомотива. Они прибыли в город, когда паровоз еще набирал обороты для короткого путешествия. Поспешная казнь Паунда ввела обеих в задумчивое состояние. Хейст предложила пойти с Эдит во дворец, чтобы забрать картину Сфинкса, и Эдит была рада компании. Пока они шли по истеричным улицам города, изо всех сил стараясь не обращать внимания на безумства в кафе и балконные мелодрамы, Эдит чувствовала, что ее взгляд снова и снова притягивают нелепые созвездия и подобострастное солнце. Она скорее проведет остаток жизни под пасмурным небом, чем выдержит еще один день в лучах этой подделки.
– Леонид всегда заставляет ждать, но я уже научилась извлекать из этого максимум пользы, – сказала Хейст, когда они подошли к ступеням дворца. – Сейчас покажу.
Как только привратник пригласил их войти, Хейст начала распоряжаться королевской прислугой.
– Нам понадобится кувшин пунша с джином, две сигары и две порции того, что его величество съел на завтрак. И мы не будем сидеть на этих оттоманках. У вас сотня комнат. Найдите нам что-нибудь с подходящей мебелью.
Дворецкий и его лакеи ничуть не смутились поведением Хейст и немедленно исполнили все ее желания. Вскоре Эдит обнаружила, что сидит в плюшевом кресле перед разожженным огнем в камине, держа в руке хрустальный кубок с розовым пуншем. Она отказалась от сигары, и Хейст не возражала, поскольку ей достались обе, но, когда прибыла тележка с завтраком, наполненная колбасами, омлетом, овсянкой и хлебным пудингом, Эдит положила себе небольшую гору еды и поела, держа тарелку на коленях.
– Я уже давно поняла, что если они заставляют тебя ждать, то пусть заплатят за это, – сказала Джорджина в ответ на восторженный отзыв Эдит о завтраке.
Капитан Уинтерс не произнесла больше ни слова, пока не опустошила тарелку. Затем она вытерла губы салфеткой и проговорила с удовлетворенным вздохом:
– Наверное, я тоже заставила тебя ждать. Ты просила устроить экскурсию по кораблю.
– О, и мое терпение приносит проценты, – сказала Хейст, улыбаясь сквозь дым сигары. – Просто подожди, пока счет не придет в срок!
– Ты помнишь Байрона? – спросила Эдит. Хейст, скрестив ноги, забралась поглубже в кресло. Она с удовольствием затянулась сигарой и только потом объявила, что не помнит. – Это лакей Сфинкса. Думаю, ты бы его не забыла, если бы повстречала.
– Подожди, – сказала Хейст, прищурившись от воспоминаний. – Это тот, у которого голова оленя и заводное тело.
– Верно. Он предложил приготовить нам ужин сегодня вечером, если ты не возражаешь быть нашей гостьей.
– Звучит восхитительно.
– Я бы очень удивилась, если бы ты совсем забыла о нем.
Хейст пожала плечами, кожа на ее шее сморщилась на фоне идеальных плеч.
– Все мои воспоминания о Сфинксе очень туманны. Обрывки пропитанных эфиром снов на самом деле. Едва закончив возиться со мной, Сфинкс выставил меня за дверь. Он не любит иждивенцев.
Эдит хотела бы углубиться в эту тему, но тут появился король Леонид в накрахмаленном поварском колпаке и белом фартуке. Они встали и поклонились, приветствуя наместника, который, казалось, очень спешил.
– Простите, что заставил вас ждать, капитан Уинтерс, блюстительница Хейст, но я опаздываю на возобновление работы королевской пекарни. Я готовлю тост. – Он склонил голову набок и усмехнулся. – Я поднимаю тост за тех, кто поджаривает наши тосты! Славно получилось. Надо будет это использовать. – Он рассеянно похлопал себя по карманам в поисках чего-то – возможно, карандаша.
– Очень хорошо, ваше величество, – сказала Эдит. – И если вы просто вернете картину Сфинкса, мы сможем продолжить наш путь.
– Ах! – сказал король Леонид, тряся пальцем. – «Внучка Зодчего». Мой брат почти ее нашел. Казначей и его пажи работали полночи, и теперь они ожидают получить ее с минуты на минуту. Они думают, что проблема в том, что она была неправильно помечена – начиная с «З», а не с «В», и…
– Ваше величество, я все прекрасно понимаю, – сказала Эдит, прерывая наместника в манере, к которой он, похоже, не привык. Утро, проведенное с Хейст, убедило ее, что вежливость в этом уделе не лучшая тактика. – Я побеспокою вас еще раз завтра утром, и больше никогда. Я надеюсь, вы понимаете: у меня есть длинный список кольцевых уделов, которые нужно посетить, и я больше не могу откладывать свои обязательства. Другие уделы с нетерпением ждут нашего визита.
– Конечно, – сказал король, чей прежний энтузиазм угас из-за удивления, вызванного ультиматумом. – И уверяю вас, капитан Уинтерс, никто не уснет, пока я не получу картину Сфинкса в целости и сохранности и не вложу ее в ваши руки.

– Браво, Эдит! – сказала Хейст, аплодируя на ступенях дворца. Ее руки лязгнули друг о друга, как кастрюли. – Браво! Вот как надо обращаться с королем: как с арендатором, который опаздывает с арендной платой.
Эдит махнула ей, чтобы перестала шуметь:
– Нет, я просто вспомнила, как говорил отец: «Вежливо попросить один раз – это любезность. Вежливо попросить дважды – это попрошайничество».
– Мудрый человек! Мой отец часто говорил что-то вроде: «Если оно до сих пор не взорвалось, то, вероятно, никогда и не взорвется!» – Она рассмеялась так громко, что привлекла внимание дамы, проезжавшей мимо в портшезе. Дама бросила на Хейст испепеляющий взгляд, и Джорджина показала ей нос. – В любом случае теперь у нас есть целый день для развлечений. Нельзя заниматься только инспекциями и отважными спасательными операциями. Мы могли бы получить удовольствие. Ну, знаешь, полдня притворяться пелфийками. Обычно в «Гоге и Фарделе» после обеда все хором поют похабные песенки. Ни за что не догадаешься, сколько слов рифмуется с «задницей».
– Вообще-то, я хотела взглянуть на Колизей, – сказала Эдит.
Капитан Уинтерс улыбнулась молодой девочке в балетных туфлях, которая остановилась, чтобы посмотреть на нее. Вскоре гувернантка оттащила девочку за руку.
Хейст пожевала сигару. Она погасла несколько минут назад, и Джорджина даже не попыталась зажечь ее снова.
– Неужели? Колизей? Я не понимаю, зачем он тебе. Драки унылы, а пиво несвежее. Почему ты хочешь туда пойти?
Эдит не могла внятно объяснить, что хочет обыскать Колизей, потому что это ее последняя, лучшая надежда найти друга. Она не могла признаться себе, что перспектива найти Тома на арене кровавого спорта была более счастливой, чем мысль, что он изгнан на Черную тропу в клобуке. А потому она сказала полуправду:
– Похоже, ходам здесь приходится нелегко. Их вешают на солнце, расстреливают на площади, а на головы надевают ведра. Мне плевать на битвы на арене. Я просто хочу знать, как обращаются с ходами. Они все выживают на объедках и спят на тряпках или за ними присматривают?
Хейст скрестила золотые руки на груди и ухмыльнулась, продолжая сжимать в зубах мокрый огрызок сигары.
– Ты становишься настоящим гуманистом.
Эдит стало стыдно оттого, что она больше беспокоилась об одном человеке, чем о целой касте. Она улыбнулась, чтобы скрыть вину.
– Потом можем пойти и спеть песни о задницах, если пожелаешь.
Лицо Джорджины просветлело.
– Отлично! Сами-то они петь не умеют.
Чем ближе они подходили к Колизею, тем более странным он казался Эдит. Кроме огромных размеров и благородной формы, от былой славы университета почти ничего не осталось. Из-за высоких заложенных кирпичами окон и зарешеченного портика когда-то величественное строение выглядело обветшалым. Охранники у входа даже не пытались остановить банду мальчишек, которые с помощью перочинного ножа портили основание массивной колонны. Эдит и Джорджина достигли подножия широкой лестницы в ту самую минуту, когда полубессознательного пьяницу утащили с арены. Двое стражников вытащили его за подмышки и с возгласом «раз-два – взяли!» швырнули с верхней ступеньки. Если бы Эдит чуть медленнее отступила в сторону, она рухнула бы на брусчатку вместе с ним.
– Строго говоря, женщинам вход в Колизей запрещен, – сказала Хейст, отдавая честь охранникам. – Но для меня они делают исключение.
– И почему же?
– Потому что я настойчивая.
Вестибюль Колизея оказался весьма велик, при желании в нем можно было возвести целый ангар. Под сводами гуляли отзвуки птичьего пения и радостных криков, доносившихся с арены. На полу было достаточно мусора и пивных помоев, чтобы образовать подобие болота. Это было отвратительное место, и Эдит задалась вопросом, не было ли ужасное слепое пятно Сфинкса результатом хаоса, а не заговора.
– Можно одолжить пуговицу? – спросила Хейст, указывая на медный ряд на рукаве шинели. Просьба слегка сбила Эдит с толку, и Хейст добавила: – Я хочу кое-что показать. Ты получишь ее обратно.
Эдит оторвала пуговицу, уже предвкушая, что скажет Байрон, когда обнаружит пропажу, и протянула Джорджине.
– Некоторое время назад местные мальчишки изобрели игру под названием «Удар и корзина». – В центре вестибюля Хейст подняла взгляд на капители колонн, где в спутанных гнездах сидели голуби и сороки. – Есть несколько правил, но не обращай на них внимания. Вот самое интересное. Смотри. – Хейст подбросила пуговицу высоко в воздух. Черно-белая вспышка метнулась вниз с колонны, перехватив сверкающий диск в высшей точке. Сорока поймала пуговицу клювом и отнесла обратно в гнездо, а Эдит с изумлением наблюдала за ней.
– Впечатляющий трюк. Очень внушительно. Но как вернуть пуговицу обратно?
– Ну, сначала тебе нужно взять в аренду пятидесятифутовую лестницу, а потом… – начала Хейст, но Эдит остановила ее, добродушно толкнув в плечо. – Так это и есть Колизей. Ты достаточно насмотрелась?
– Мы еще ничего не видели! А как насчет жилых помещений?
– Ты хочешь посмотреть спальню?
– Ну если тебе это удастся. Я имею в виду, довольно впечатляюще, что стражники позволили тебе войти в вестибюль и играть с птицами…
Джорджина закатила глаза:
– О, ты хорошо умеешь добиваться своего, не так ли? Ладно. Пойдем.
Вход в спальню находился в конце короткого, но переполненного людьми коридора. Эдит насчитала дюжину солдат в темных мундирах и фуражках с короткими полями, каждый был вооружен пистолетом и саблей. Они охраняли огромные двери, украшенные железными скобами и панелями из темной дубленой кожи, на которых были вытиснены благородные профили мужчин и женщин, – Эдит приняла их за ученых и философов. Аскетичные лица испортили нарисованными усами, повязками на глазах и арлекинским гримом. Над дверями на мраморной притолоке красовалась надпись. Некоторые буквы были стесаны до основания. То, что осталось, гласило: _КТО_ _ _ЗА_.
Хейст приветствовала каждого охранника в коридоре. Она расспрашивала о женах и детях, часто называя их по именам, и делала замечания об их развлечениях, отличиях и праздниках. Потом она пошутила о том, что толстеет, и ударила себя по идеальному золотому животу, который зазвенел, как цимбалы. Мужчины рассмеялись. Они, несомненно, ее обожали. И когда Хейст представила капитана Уинтерс, это обожание тоже сыграло им на руку. Никто не обратил внимания на то, что она женщина, хотя возникло несколько вопросов о ее корабле. Как он мог двигаться так быстро? Какова максимальная скорость? Насколько велика команда? Эдит довольно смело отвечала на все вопросы, иногда выдавая впечатляющие истины, иногда – пугающие выдумки.
Затем сержант с отеческой заботой на лице и соответствующим брюшком, которого Хейст назвала Бертоном, заметил:
– О, и мы нашли туннель.
– Вы нашли туннель? – повторила Хейст, и ее лицо вытянулось от недоумения.
– Да. Вообще-то, сегодня днем мы его затыкаем, – сказал сержант Бертон. – Помнишь, у нас были проблемы с мальчишками из Фалд? Помнишь, как время от времени мы находили одного из них бродящим по спальням?
– Я думала, это случилось только однажды, – сказала Джорджина.
– Нет, – с печальным смешком ответил Бертон. – Нет, гораздо больше одного раза. Мы не могли понять, как они это делают. Сначала мы предположили, что кто-то из нас берет взятки. Но ничего подобного. Никто не был настолько глуп, чтобы сделать это во второй раз после допросов генерала, а оно случилось шесть раз. Шесть раз! И это только считая те случаи, когда мы их ловили. Как бы то ни было, оказалось, что Фалды использовали туннель снаружи, чтобы попасть в спальни.
– А сколько ходов сбежало? – спросила Эдит.
– Ни одного.
– Существует туннель, ведущий наружу, и никто не сбежал? – Она не верила ушам.
– Ну, это не очень большой туннель. – Бертон очертил его размеры руками. – Он проходит через мягкий раствор между крупными блоками. Нужно быть довольно маленьким, чтобы пролезть внутрь, а большинство драчунов – крупные ребята. Это своего рода их отличительная черта, можно сказать. – Когда он улыбался, виднелась щель между передними зубами.
– То есть ходы взяли на себя труд прорыть туннель, который они не могли использовать для побега? – Эдит покачала головой. – Бессмыслица какая-то.
– Ну и куда же они пойдут? – спросил сержант Бертон. – На каждом углу стоит констебль, а в порту полно солдат. Они рабы, а не пленники, капитан Уинтерс.
– Это была твоя идея? – спросила Джорджина. – Искать туннель – ты это предложил?
– Нет, это была идея генерала Эйгенграу. После того как он допросил нас всех до единого и мы убедили его, что не несем ответственности за проникновение Фалд, он начал искать альтернативу.
– Ну что ж, давайте посмотрим на туннель, – сказала Хейст, потянувшись к дверной ручке.
– Ты, конечно, можешь, но я не могу впустить капитана Уинтерс. Не обижайтесь, но генерал Эйгенграу сказал, что посторонним вход категорически запрещен – а вы, мадам блюстительница, уж простите, иностранный агент.
– Все в порядке, сержант, – раздался низкий голос позади. Они повернулись и увидели Эйгенграу. Высокий генерал был при длинной набедренной пушке, но без плаща. Он был одет в черный жилет, а рукава рубашки закатал до локтей. Его лицо испачкалось, а кончик промасленного «плавника» из волос слегка растрепался. – Капитан Уинтерс со мной, солдат. Я не прочь услышать ее мнение по этому поводу. Что вы скажете, Хейст?
– Я удивлена, что вы проявляете такой интерес к куче запертых в клетку ходов, – сказала Хейст.
– Ну, знаете, совсем недавно один странный маленький турист сказал мне кое-что, о чем я все время думаю. – Эйгенграу вытер руки носовым платком. Это было похоже на методичное омовение. – Он сказал: «Недооценка подчиненных – то, с чего начинаются революции». Слишком легко спутать подчинение с послушанием. Это ошибка, о которой сожалеют многие короли.
– Так вам известно, для чего предназначен туннель? – спросила Эдит.
– Нет, – сказал генерал.
– И что же вы собираетесь делать? – спросила Хейст.
– Допросить бойцов, конечно. – Эйгенграу сунул платок в карман и повернулся к охранникам, стоявшим позади. – Ладно, джентльмены. Будьте осторожны. Прикрывайте друг другу спины. А если начнется драка, стреляйте сначала в самых крупных, а потом в остальных.

Глава двенадцатая

Все птицы в лесу поют, когда раздается одинокий выстрел из винтовки.
Джумет. Чашу ветра я изопью

Потолок спальни был высоким, изогнутым и выкрашенным малиновой краской, которая уже отслаивалась. Его окаймляли толстые полосы белой штукатурки, и Эдит казалось, что она стоит внутри туши огромного зверя. Наружные окна занимали одну стену, а напротив заложенных кирпичом рам тянулась платформа. В центре сцены лежала толстая циновка, и на ней в драматической схватке сцепились два хода, прижимаясь друг к другу головами.
Помещение представляло собой лабиринт коек и сундуков, столов и стульев, но, несмотря на тесноту, все кровати были застелены, а пол чисто вымыт. И все же это было больше похоже на бивуак, чем на общежитие. С первого взгляда Эдит прикинула, что всего ходов было сорок или сорок пять. Они выглядели сильными и сытыми. Она не видела среди них Сенлина. Несомненно, он выделялся бы среди стольких внушительных борцов.
– Когда-то здесь был актовый зал, – сказал сержант Бертон на ухо Эдит. – Те двери на дальней стороне больше никуда не ведут. Их заложили кирпичом много лет назад. Так легче следить за бойцами. И можно держать всех в одном месте.
Когда появился генерал Эйгенграу с ротой вооруженных людей, ходы замолчали и замерли. За секунду до этого они обедали, развалившись на койках и оживленно беседуя, наблюдая, как двое мужчин борются на сцене. Но ходы сразу поняли, что это не обычный визит, и все встали, повернулись лицом к вооруженным людям, вошедшим в их святилище.
Эйгенграу шагал с пистолетом наготове. Ствол его набедренной пушки был длинным и толстым, как ножка стола. Он прошел между пустыми койками и направился к сцене. Ему не нужно было просить кого-то убраться с пути. Половина охранников осталась у двери, половина последовала за ним вверх по ступенькам, стуча каблуками. Два хода прервали дружеский поединок и расступились, тяжело дыша. Казалось, они не знали, куда деться. Эдит, поднявшаяся вслед за Джорджиной по лестнице на платформу, почувствовала себя слишком заметной среди толпы полуобнаженных мужчин. У многих были шрамы от ударов кнутом, черного пороха, огня и стали – следы ран, полученных за пределами арены. Странно было думать, что жизнь этих людей в качестве бойцов безопаснее и спокойнее той, которую они вели раньше. Она отодвинулась от переднего края и постаралась не выглядеть такой беззащитной и смущенной, какой себя чувствовала.
В генерале Эйгенграу было что-то тревожащее. Он напоминал ей самодовольного дядюшку, из тех, которые жалуются на некомпетентность целых поколений или на засилье дураков во всем мире. Он был из людей, которые путают честолюбие с долгом, а везение – с поведением, заслуживающим награды. Когда они впервые встретились, он похвалил Пелфию, сказав: «Наше превосходство – свидетельство нашей добродетельности», но Эдит была уверена, что генерал в первую очередь имел в виду себя. Она считала его неправым по обоим пунктам.
Эйгенграу повернулся к партеру бывшего актового зала.
– Я здесь ради истины, – сказал он. – К несчастью для всех нас, честность легко подделать. Единственное надежное средство, которое я нашел для того, чтобы распознать истину, – это согласие и подтверждение. Согласие. Подтверждение. Это опоры, на которых держится истина.
Генерал повернулся к двум ходам, стоявшим рядом с ним на сцене. Один был молод, безволос и красив. Его кожа была тонкой и бледной, а округлившиеся глаза – синими, как океан. Эйгенграу спросил, как его зовут, и юноша назвал сценическое имя: Шикарный Щенок. Эйгенграу велел назвать настоящее имя, которое дала ему мать. Мускулистый юноша сказал, что его зовут Пол. Другой боец был старше, мускулы у него были крупнее, а кожа – грубее. Его глаза слегка косили, и у него не хватало нескольких зубов, но в том, как он держал плечи, ощущалось холодное достоинство. Когда Эйгенграу задал тот же вопрос, ход сказал, что его зовут Харлан.
Эйгенграу встал между мужчинами. Даже без плаща он выглядел вполне годно для сцены. Положив дуло пистолета на плечо, генерал заговорил.
– Мы обнаружили ваш туннель. – Генерал дернул подбородком в сторону человека в форме, стоявшего у входа в зал. – Рядовой, откройте нам его.
Солдат отдал честь, подошел к ближайшему окну и принялся расхаживать вдоль стены, считая на ходу шаги. Пройдя некоторое расстояние, он остановился и повернулся лицом к кирпичной кладке, где сплющенным штабелем лежали несколько неиспользуемых коек. Он сдвинул их в сторону, открывая проем в основании стены. Со сцены он показался Эдит не более чем мышиной норой, хотя и был достаточно велик, чтобы вместить мальчика.
Ни один ход не выглядел удивленным.
– А теперь я задам тебе вопрос, Харлан, – сказал Эйгенграу. – И я хочу, чтобы ты прошептал мне ответ. Если кто-нибудь подслушает, к сожалению, мне придется застрелить тебя и начать все сначала с кем-то другим. Никто этого не хочет, так что, пожалуйста, будь осторожен.
Старший ход вздрогнул, хотя это было больше похоже на попытку сглотнуть желчь, чем заглушить страх.
– Я хочу знать: почему там оказался этот туннель?
Все в зале смотрели, как высокий генерал наклонился к Харлану, бледному от гнева. После минутного колебания ход украдкой шепнул Эйгенграу на ухо несколько слов. Генерал выпрямился, его апатичное выражение лица не изменилось, глаза все еще были полуприкрыты.
– Спасибо тебе, Харлан. Итак. Конечно, проблема здесь в том, что я считаю случившееся актом сговора. Я не верю, что некоторые из вас знали об этом туннеле, а другие – нет. А это значит, что вы, вероятно, обсуждали возможность обнаружения туннеля. И если вы обсуждали эту возможность, то, вероятно, придумали ложь, которая могла бы стать оправданием его существования. Так что теперь, Пол, я хочу, чтобы ты подтвердил для меня согласованную ложь, которую только что сообщил Харлан. Если ваши ответы совпадут, то мы продолжим беседу. Но если ваши ответы не совпадут, боюсь, нам придется расправиться с вами обоими и начать все заново с двумя вашими друзьями. Поэтому, как можно тише, скажи мне эту ложь. – Эйгенграу указал на свое ухо и наклонился вперед.
Красивый молодой человек затрясся от страха. У него задрожал подбородок. Голубые глаза покраснели. Пол приложил ладонь ко рту и прошептал что-то на ухо генералу.
Эдит не думала, что Эйгенграу блефует. У него не было проблем с расстрелом невинных ходов, и если он поверит, что эти люди виновны, то убьет их всех.
Эйгенграу выпрямился:
– Прекрасно. У нас есть одна опора истины. Согласие. Общепринятая ложь, состоящая в том, что туннель вырыт для ввоза наркотика – крошки. Очень убедительная ложь. А теперь я снова задам тот же вопрос: откуда взялся туннель? На этот раз вы скажете правду. Как я узнаю, что вы говорите правду? Потому что правда – единственный ответ, известный вам обоим.
Эйгенграу дал знак своим людям поднять оружие.
– А теперь, Харлан, пусть правда долетит от твоих губ до моего уха. Ну же.
Эдит почувствовала, как волосы у нее на затылке встали дыбом. Она взглянула на Хейст, лицо подруги побагровело, как у повешенного; золотые кулаки сжались. И все же Эдит была уверена, что она не станет возражать. Генерал никогда бы не пригласил ее, если бы думал, что она подорвет его авторитет. Несмотря на все ее бахвальство, Хейст снова и снова доказывала, что знает свое место. Она ворчала и жаловалась, но не вмешивалась. Она не вмешалась, когда ходов расстреляли у Стены Воздаяния; она не вмешалась, чтобы помешать местным аристократам использовать Купальни и порты удела в качестве личных охотничьих угодий на уязвимых женщин или Черную тропу – в качестве окончательного средства для избавления от надоедливых людей. Хейст страшно разозлилась, когда юного хода послали подтолкнуть солнце, но даже тогда намекнула, что это не первый случай, когда ребенка использовали для такой цели. И что она сделала, чтобы это не повторилось снова?
Возможно, Хейст не могла вмешаться. В конце концов, она была гостьей удела, и только остатки влияния Сфинкса поддерживали ее. Возможно, в этом и заключалось проклятие блюстителя: он становился свидетелем без всякого влияния. Конечно, у Эдит было кое-что, чего Джорджина никогда не имела. Военный корабль.
Эдит опустила взгляд на пол сцены, пытаясь понять, что же делать дальше. Неужели она действительно будет стоять и смотреть, как генерал расстреливает безоружных людей, одного за другим, пока не получит ответы на вопросы? Конечно же нет. Главный вопрос заключался в том, что произойдет, когда она вмешается, – прислушается ли Эйгенграу к голосу разума, арестует ли ее или затеет драку. Она не была уверена, что более вероятно, учитывая искаженное чувство справедливости генерала. И окажется ли Хейст на ее стороне или на стороне генерала, если события выйдут из-под контроля?
Внутренний спор прервало осознание того, что она смотрела на пыльный отпечаток босой ноги на чистом в целом полу. Он казался неуместным. И это был не целый отпечаток подошвы; из-под циновки выглядывали только пальцы и подушечка стопы. Она огляделась в поисках других отпечатков, но ничего не заметила. Краем ботинка она приподняла циновку и увидела пятку бледного отпечатка, скрытого вместе со многими другими.
Эдит подняла взгляд и обнаружила, что Джорджина наблюдает за ней с выражением, которое, казалось, говорило: «Почему ты смотришь на свои ноги в такую минуту?»
Генерал, только что получивший едва слышный ответ Пола, сказал:
– О, это очень прискорбно. – Он поднял огромный пистолет. Ствол оплетала серебряная тесьма, тонкая, как подпись писца. – Мне очень жаль, Пол. Согласия мы не добились.
– Прошу прощения, генерал, – сказала Эдит. Эйгенграу приподнял бровь, недовольный тем, что его прервали. Он не опустил оружия. Она присела на корточки и приподняла край циновки, обнажив на полу цепочку бледных следов. – Кажется, я кое-что нашла.
Четверо охранников подняли тяжелую циновку, открывая множество следов – маленьких. С первого взгляда Эдит насчитала несколько различных наборов. Следы расходились от люка в сцене, который, похоже, был частью первоначальной конструкции.
Неизменно осторожный, Эйгенграу решил больше ничего не исследовать, пока они не уберут из общежития ходов. Он приказал отменить оставшиеся на сегодня бои и велел своим людям сопроводить бойцов в камеры предварительного заключения на заставе у Старой жилы. Он объявил, что позже решит, как с ними поступить.
Как только зал опустел, генерал попросил Эдит открыть люк, а сам вместе с Хейст приготовился действовать, если оттуда выскочит какой-нибудь притаившийся злодей. Однако никто не появился, и они осторожно всмотрелись в темноту.
В углублении под сценой они увидели следы пыльного, давно забытого реквизита: свернутые задники, церемониальные облачения, веревки и мешки с песком. Сквозь щели в сцене пробивался слабый свет, и его хватило, чтобы осветить внушительную дыру – центр вулканического извержения из плитки и каменных блоков.
Спускаясь, чтобы посмотреть, в чем дело, они вынуждены были нагибаться, чтобы не удариться головой о балки сцены. Когда глаза привыкли к темноте, они увидели незажженные шахтерские лампы, свисающие со стоек рядом с отверстием в полу. Привязанная веревка спускалась в бездонную темноту.
Эйгенграу поднес спичку к масляному фитилю лампы и наклонил зеркальный абажур, направив луч в отверстие. Но свет не достигал дна, отчего генерал занервничал. Он сказал, что сначала вызовет несколько человек, но Эдит заметила, что задержка может позволить тому, кто там скрывается, сбежать. Она вызвалась спуститься первой, но не потому, что ее увлекло исследование жуткой ямы, а потому, что была вероятность, хотя и слабая, что Сенлин окажется внизу. Она с трудом могла представить себе последовательность событий, которые привели бы к тому, что его тайком протащили в спальню ходов, а затем засунули в дыру в полу, но даже эта скудная, несчастная надежда казалась предпочтительнее альтернативы – Черной тропы. Если он здесь, она не хотела, чтобы люди генерала пристрелили его на месте.
Генерал согласился опустить ее. Она прицепила фонарь к поясу, взяла в руки веревку и проверила ее на прочность. Убедившись, что не упадет, перелезла через неровный край и с веревкой, обернутой вокруг бедра, и ботинками, служащими тормозом, спустилась в неизвестность.
Уже через несколько футов капитан Уинтерс снова посмотрела на дыру и обнаружила, что прошла сквозь расписной потолок. Дыра нарушила край широкого медальона, который показался знакомым. Скользнув чуть ниже, она увидела рельефный рисунок целиком: это была печать Зодчего, то же самое зеленое кольцо фигур, марширующих по кругу, которое украшало входную дверь Сфинкса и «Авангард».
Из неподвижной темноты под ней возник лабиринт изогнутых перегородок. Нет, не перегородок – верхушек полок. Сотни расположенных близко полок образовывали узор, подобный отпечатку пальца, и простирались дальше, чем достигал свет ее лампы.
Она спускалась в огромную библиотеку.
Когда ее каблуки коснулись пола, Эдит крикнула, что благополучно приземлилась. Ожидая, пока генерал и Джорджина спустятся, она внимательно осмотрелась. Слой пыли, похожей на муку, покрывал пол, длинные столы для чтения, крепкие стулья с высокими спинками и заброшенные библиотечные тележки с книгами. И все же, несмотря на свидетельства запустения, были здесь и признаки недавней активности. Пол вокруг длинного стола оказался начисто вытерт, а стулья сдвинуты. Эдит заглянула под него и обнаружила склад спальных мешков, кувшинов с водой и ящиков с провизией. Она вытащила тряпку из одного ящика: там было несколько черствых буханок хлеба, а под ними – белая бумажная коробка, полная заплесневелых эклеров.
Она все еще рылась в тайнике, когда сзади к ней подошел Эйгенграу, застав врасплох. Отдышавшись, капитан Уинтерс рассказала ему о находках.
– Мне кажется, здесь кто-то жил. Судя по всему, несколько человек.
– Так вот, значит, что замышляли Фалды: они приносили кому-то еду и воду. Интересно кому? – Генерал поднял фонарь. Свет отразился от батареи медных пластинок на длинном, как садовая изгородь, шкафу. Они увидели, что некоторые выдвижные ящички картотеки вытерты начисто ищущими руками. – Это помещение запечатали десятки лет назад, еще до закрытия университета.
Эдит спросила, почему университет закрыл библиотеку, и Эйгенграу пожал плечами:
– А почему что-то закрывают? Наверное, от недостатка пользы.
Генерал только начал изучать следы на полу, когда Хейст приземлилась с тяжелым стуком позади него. Джорджина взглянула на обнаруженные Эдит продукты и обратилась к Эйгенграу:
– Наверное, какие-нибудь скучающие бойцы разминают ноги. Я имею в виду, ну куда им отсюда идти?
– В этом и заключается вопрос. Давайте посмотрим, куда ведет тропа, хорошо? – сказал Эйгенграу, кивая на пол.
Следы, казалось, складывались в воронку и сходились в проходе между стеллажами, который уходил в подземную темноту.
Было странно, что библиотека вызывает в памяти глубины леса, но именно о них и думала Эдит. Темнота, запах влаги и гниения, извилистая тропа, сводчатые полки, создающие впечатление, будто она уменьшается с каждым шагом, уводящим все глубже, – все это напоминало дикий лес за пределами земель отца; место, которое казалось одновременно пустым и полным внимательных глаз.
После нескольких минут отслеживания отпечатков и блуждания между рядами они вышли на другую открытую площадку, более просторную, чем предыдущая. Казалось, это место создано для проведения симпозиумов. Длинные столы и скамьи стояли в восемь или девять рядов, лицом к доске, достаточно высокой – чтобы добраться до верха, требовалась лестница – и вдвое большей в ширину.
Они направили на нее лучи фонарей. От края до края, сверху донизу, доска была исчеркана цифрами, символами и буквами, все они были уложены так же плотно, как контракт Сфинкса, и выписаны белым, как кость, мелом. Эта работа несла на себе следы множества рук, множества стираний. На мгновение показалось, что в библиотеке нет ничего, кроме этого плотного монолитного кода.
Потом Хейст крикнула: «Берегись!» – и темная глыба, лежавшая на скамейке, вскочила с испуганным возгласом.
Закутанный в одеяло ход, похоже, пробудился ото сна, хотя его сонливость быстро прошла при виде пистолета Эйгенграу. Ход скатился со скамьи за мгновение до того, как генерал выстрелил из пушки. Дульная вспышка была яркой, как взорвавшийся в небе метеор. Выстрел разбил стол надвое, а скамейку за ним превратил в щепки.
Сквозь облако поднявшейся пыли и дыма ход снова возник в нескольких шагах от них. На бегу он что-то нащупывал, что-то маленькое и хрупкое, и оно как будто сломалось один раз, а потом – и второй. Генерал с треском раскрыл пистолет, чтобы вытащить раскаленную добела гильзу. Эдит вскарабкалась на ближайшую столешницу и прыгнула вслед за ходом, который сбросил одеяло и остался обнаженным по пояс. Добравшись до главного прохода между столиками, он остановился, присел на корточки и наконец чиркнул укороченной спичкой – после всех его стараний от нее осталась, считай, одна головка. Он оглянулся на Эдит, прыгнул на ближайший к нему стол и бросил пламя в борозду пороха на полу.
Искрящийся порошок побежал от него быстро, как мышь, прокладывая путь к доске.
Эдит не знала, куда ведет пороховая линия, знала только, что в конце запала ничего хорошего не ждет. Она перепрыгнула через голову хода, пошатнувшись при приземлении, но удержалась от падения и помчалась за шипящей искрой на полу, которая замерла лишь на мгновение, чтобы вспыхнуть вновь. Проход закончился, и пламя было уже достаточно близко, чтобы осветить место назначения: деревянный бочонок, засунутый под край доски.
Поскольку расстояние до него оставалось совсем небольшое, а времени на раздумья не оставалось вовсе, Эдит нырнула вперед и потянулась своим движителем за искрой. Та сверкнула у самого бочонка.
Эдит хлопнула ладонью по огню, погасив его с такой силой, что камень внизу треснул.
– Останови его! Останови! – крикнул Эйгенграу из-за спины.
Эдит перекатилась на спину и наблюдала, как Джорджина и генерал мчатся к ходу. Ход жадно пил из маленького стеклянного флакончика. Хейст схватила его за запястье и вытряхнула сосуд. Тот разлетелся вдребезги на каменном полу, уже пустой. Эйгенграу подхватил хода под мышки и швырнул его на ближайший стол.
Поднявшись на ноги, Эдит бросилась туда, где генерал прижимал корчащегося пленника.
Ход был миниатюрным человеком – безусловно, достаточно маленьким, чтобы пройти по туннелю через стену Колизея. Хотя его кости были едва ли больше детских, принадлежали они пожилому человеку. Толстые стекла очков разбились – очевидно, в драке. Оставшиеся осколки подчеркивали маленькие, глубоко посаженные глаза. Следы выпитого яда уже были видны на его лице. Губы посинели, а кровеносные сосуды на щеках вздулись и лопнули.
– Есть и другие? – требовательно спросил Эйгенграу, и его голос был полон энергии, хотя выражение лица оставалось бесстрастным.
– Все пропало, – сказал ход, улыбаясь, хотя тут же быстро поморщился и закашлялся. – Я не могу поверить, что заснул. Столько дней в дозоре – и все впустую.
– Что все это значит? – спросил генерал, встряхивая мужчину. – Почему ты здесь?
– Если надо срубить дерево топором, придется потратить немного древесины на топорище. – Голос хода с каждым словом звучал все более хрипло.
– О чем ты говоришь? Что вы задумали?
– Увидеть, как небесный воротник затягивается в петлю. Увидеть, как Король Ходов вытаскивает черного червя из норы. Увидеть, как короли обращаются в прах, а люди, помнящие их, забываются. Увидеть развалины Башни, разбросанные по земле. Проглотить наши языки и вырастить новые. – Испещренные сосудами глаза хода, казалось, смотрели сквозь тех, кто склонился над ним. Он произносил слова, которых они не понимали, его голос становился все тоньше и слабее, превращаясь в хриплый шепот. Затем он сказал с внезапной ясностью: – Приди, Король Ходов!
Из его груди с шипением вырвался последний вздох.
Пока ход остывал на столе, генерал сел на ближайшую к доске скамью и, положив руки на колени, уставился на непонятный код.
– Может быть, это ничего и не значит, – сказала Хейст. – Они сотворили абракадабру из букв – может, с цифрами то же самое.
– Возможно, – проговорил генерал. – Я знаю в городе несколько человек, которые в юности изучали математику. Может, они сумеют найти в этом смысл – по крайней мере, понять, существует ли он.
– А я-то думала, что фанатики – кучка безграмотных луддитов, – сказала Эдит, прищурившись на формулу. – Марат полон сюрпризов.
– Люк Марат? – переспросил Эйгенграу. Эдит спросила, откуда генерал знает это имя. – У него есть небольшая банда фанатиков, которые время от времени появляются, чтобы досадить нам. Несколько лет назад они даже атаковали заставу. Мы довольно легко отбились, но меня поразила их решимость, если не военный талант.
– Это больше, чем «небольшая банда», генерал, – сказала Эдит, склонив голову набок. – Я думаю, у Марата грандиозные планы – амбиции, которые затронут каждый дом и удел в Башне. Сфинкс полагал, что Марат что-то здесь прячет, хотя и не знал, что именно. Должно быть, это оно и есть. Что бы это  ни было.
– Фанатики любили портить книги, а не читать их, – заметила Хейст.
– Война нужна для защиты идеалов, а не для их воплощения. – Раскатав рукава, Эйгенграу встал. – Если бы Марат думал, что сможет извлечь выгоду из этих полок, я не сомневаюсь, что он бы на такое пошел.
Свет лампы Эдит упал на что-то под нижней кромкой доски.
– Подождите минутку, – сказала она и потянула ее за край.
Доска со стоном поднялась, взбираясь по рельсам с помощью утяжеленных шкивов. Металлическая меловая перекладина второй доски выглядывала из-под первой. Сильным толчком Эдит отправила внешнюю доску вверх.
Нижнюю доску заполняла огромная и подробная схема. Эдит пришлось отступить назад, чтобы охватить ее взглядом целиком. Схема, по-видимому, включала несколько ракурсов одной машины – вид сбоку, вид сверху и поперечное сечение. На первый взгляд устройство напоминало стеноход Сфинкса, но у этого движителя были десятки суставчатых ног. Некоторые его части выглядели похожими на многоножку. Изогнутые бронированные пластины покрывали спину во всю длину. Поразмыслив, Эдит вспомнила кое-что другое. Эта штука выглядела как окаменелость в книге, которую она забрала из комнаты Сенлина, – книге с наклейкой этой самой библиотеки. Движитель был похож на трилобита, но из-под панциря торчали пушки и пики. На виде сбоку, который показывал внутренность машины, изображались сидящие и стоящие фигуры, десятки фигур, нарисованных для масштаба. С первого взгляда она представила себе, что внутри «трилобита» может поместиться сотня человек.
– Что же это такое? – спросил Эйгенграу, и его голос дрогнул от благоговейного страха.
– Я думаю… я думаю, это осадная машина, – сказала Эдит, ее взгляд скользил по шипам на спине движителя, которые извергали пламя, тщательно размещенным щелям для стрелков и трехлапым якорям, свисающим с брюха. На носу машины торчал огромный выступ, похожий на зазубренный камертон, – возможно, что-то вроде тарана?
– Боже мой! Она должна быть огромной, – сказал генерал. – Они ведь не надеются построить такую штуку, правда?
– Боюсь, именно на это они и надеются. – Эдит указала на нижний угол доски. – Смотрите.
Там печатными буквами, более подходящими для надгробного камня, были начертано: КОРОЛЬ ХОДОВ.

Глава тринадцатая

Человек может протухнуть, как яйцо: по скорлупе и не заметишь, что содержимое испорчено.
Джумет. Чашу ветра я изопью

К концу дня некогда похожая на склеп библиотека была полна жизни и света. Десятки солдат прочесывали каждый проход, полку и закуток в поисках дальнейших откровений. Эксперты по боеприпасам искали мины-ловушки и извлекли примитивную бомбу, оставленную ходами, чтобы уничтожить доказательства своей работы. Пыльные газовые канделябры очистили и вновь зажгли, фотографа «Грезы» и его драгоценное оборудование опустили вниз под громкие нервные крики, а самые яркие умы кольцевого удела призвали для изучения двух досок.
Констебли осмотрели секретный лагерь в поисках улик и через несколько часов объявили, что шесть ходов жили и работали в библиотеке уже год, а может быть, и дольше. Судя по следам ног и оставшейся одежде, все они были не выше пяти футов ростом. Личности ходов все еще оставались неустановленными, но появились намеки относительно того, чем занимался каждый из них. У их спальных мест лежали стопки книг, посвященные определенным темам. Исходя из этого, констебли полагали, что двое были инженерами-механиками, двое – физиками, один – биологом, еще один – химиком. Нескольких бывших мальчишек из Фалд доставили к генералу, который их и допросил. Ребята быстро признались в контрабанде провизии в обмен на эротические книги и анатомические исследования, которые раньше стояли на полках библиотеки. Фалды узнали об этих непристойных экземплярах благодаря слухам, точный источник которых не могли вспомнить.
Эдит и Джорджина помогали, насколько позволял Эйгенграу. Сходство между схемой и блуждающими двигателями Сфинкса, ремонтировавшими Башню, не ускользнуло от внимания генерала, и он не был уверен, предполагает ли это открытие заговор между ходами и Сфинксом или восстание против загадочного изобретателя. Эдит напомнила генералу, что именно она обнаружила след, ведущий в библиотеку. Если она заговорщица, то она также должна быть идиоткой и саботажницей. В конце концов Эдит убедила Эйгенграу предоставить ей фотографию чертежей, чтобы поделиться ими со Сфинксом. Эйгенграу согласился доставить снимки утром.
К тому времени, как они с Хейст выбрались из ямы, наступил вечер. Понимая, что обе голодны, блюстительницы покинули пустой Колизей под хор птичьих криков, подобающих весеннему саду. Площадь была забита портшезами и детьми на ходулях, которые продавали газеты, букеты и маленькие фляжки с ежевичным бренди. Они вернулись в порт, где пушки «оловянных солдатиков» поникли, а флаги гавани были приспущены в честь покойного комиссара Паунда. Дань уважения показалась Эдит фальшивой, но, похоже, покойник уже наслаждался возрождением своей популярности. Заголовки вечерних газет, которые выкрикивали на улицах, называли судьбу Паунда «трагической и несчастливой» и намекали на сложное наследие. Хейст приписала колебание общественных настроений безвременной кончине его дочери.
– Единственное, что Пеллы любят больше, чем козла отпущения, – это хорошенький труп, – сказала она.
Теперь «Арарат» временно находился под командованием кронпринца Пипина Ле Мезурье, который в густеющих сумерках наблюдал за пополнением корабельных запасов. Принц, чей силуэт напоминал тыкву, отсалютовал им над заливом открытого воздуха. Помахав в ответ, Хейст сказала:
– Вижу, Пипин наводит порядок в гнезде. Он хочет передать комиссарский пост своему сыну Франциску. Я думаю, что король отдаст его герцогу Вильгельму Пеллу, но поглядим.
– А кого бы ты предпочла?
– Я скорее дам обезьяне заряженный пистолет, чем пугач кому-нибудь из них.
Они пересекли трап, и Эдит взялась за тяжелую ручку стальной двери. Прежде чем открыть люк корабля, она обратилась к Хейст через плечо:
– Байрон немного чувствителен к своей внешности. Я знаю, что ты давно его не видела, но была бы очень признательна, если бы ты не пялилась на него.
Хейст заверила, что не станет, и Эдит с радостью впустила ее на борт.
Байрон встретил их в коридоре. На нем был красный костюм, который казался чем-то средним между военной формой и сюртуком дворецкого. От недавних усилий олень слегка запыхался, но выглядел вполне счастливым. На вытянутой ладони он держал серебряный поднос с двумя бокалами бурлящего шампанского. Эдит обрадовалась, увидев, что он все еще носит пистолет под одеждой.
– Блюстительница Хейст, как я рад вас видеть, – сказал Байрон, склонив голову.
Джорджина с обаятельной улыбкой поклонилась в ответ и приняла предложенный бокал.
– Байрон, я тоже рада тебя видеть. Я не совсем помню нашу последнюю встречу, но виню в этом скорее потерю крови, чем слабое впечатление. – Она отпила шампанское и оглядела сияющий коридор – лампы, стекло, полировка. Интересно, пришло в голову Эдит, что же гостья обо всем этом думает, о странном переходе от стального корпуса снаружи к матовому стеклу кают внутри? – Вы содержите корабль в чистоте, – сказала Хейст.
– Он повсюду ходит за мной с совком для мусора, – сказала Эдит с улыбкой и, взяв свой бокал, осушила его одним глотком.
– Вот почему здесь так чисто, – сказал Байрон, а затем, заметив помятое состояние капитана, добавил, слегка нахмурившись: – Длинный день, сэр?
– И насыщенный событиями. Я так рада, что вернулась домой. – Она стянула с себя шинель.
– А где же остальные члены вашей команды? – спросила Хейст, вытягивая шею.
– Идем. Я тебя с ними познакомлю, – сказала Эдит.
Байрон извинился и ушел, чтобы закончить приготовления к ужину, и Эдит повела Джорджину по передней лестнице на орудийную палубу. Когда они миновали огромную дверь в вестибюле с надписью «Машинное отделение», Хейст остановилась:
– Я бы хотела посмотреть, что у вас там за котел.
– На самом деле это скорее кладовка, – сказала Эдит, пренебрежительно взмахнув рукой. – И я думаю, что ты предпочла бы увидеть сначала это.
Они подошли к краю длинной и широкой орудийной палубы, и Эдит крикнула:
– Блюститель на палубе!
Хейст ахнула, увидев блестящие ряды богато украшенных пушек. Лошади, козы, слоны и тигры, изображенные в виде пушечных стволов, казалось, сами явились для осмотра. Она протянула руку и погладила серебряную гриву льва, затем рога быка и морду кабана. Стряхнула пылинку с плеча механического канонира. Его круглое лицо хранило нарисованное выражение совершенного, хотя и несколько потертого спокойствия.
– И все это автоматическое?
– Верно, – сказала Эдит.
– Невероятно. Военный корабль без экипажа. – Джорджина благоговейно покачала головой.
Эдит подумала об Охрянике и решила не упоминать о пилоте.
– Понятное дело, я не стремлюсь это афишировать. И я бы не возражала против еще одного-двух помощников, если честно.
– О, так вот что это такое – собеседование? – Улыбка тронула уголки губ Джорджины, когда она провела золотой рукой по стволу пушки.
Раздался скрежет, как будто лезвием провели по оселку.
– Полагаю, просто вопрос, ожидающий ответа. – Эдит перебросила шинель через руку.
У нее не было возможности обдумать, каким может оказаться итог этого вечера. Байрон был прав, говоря, что им понадобится помощь, но она не задумывалась, какую форму может принять эта помощь. Мысль о том, что она встретится с очередным кольцевым уделом, очередным уклончивым королем или трудным генералом, имея под рукой Хейст, радовала и обнадеживала Эдит. Интересно, что подумает Сфинкс об этом дополнении? Хотя как он мог возражать? В конце концов, он выбрал Джорджину сам. И какой от нее толк в Пелфии? Ее терпели и игнорировали, никогда не ценили по достоинству. Эдит восхищалась ее светлым юмором, прямотой и доброжелательностью, ценила ее нетерпимость к дуракам. И если обстоятельства требовали, чтобы они прочесали Черную тропу в поисках следов Сенлина, по крайней мере, Эдит знала, что Джорджина вынесет смрад. Там, куда она направлялась, ей требовался друг.
– А теперь на мостик? – спросила Хейст.
– Сначала поужинаем, а потом закончим экскурсию.
Открыв дверь в свои покои, Эдит обнаружила, что Байрон не терял времени даром. Он застелил постель, развесил ее одежду, убрал со стола, накрыл его скатертью, расставил костяной фарфор и зажег ярко горящий канделябр. Его усилия, хотя и благонамеренные, разрушили попытки ввести немного человечности в святилище, которым была ее нынешняя спальня. Стараниями оленя все эти закутки для диковинок, коллажи и витрины каким-то образом сделались еще более помпезными, а их сокровища – еще более невыносимыми. От замешательства ее щеки слегка порозовели.
Привлеченная историческими безделушками, Хейст подошла к шкафу. Она заправила седеющие рыжие волосы за уши, наклонилась вперед и рассмеялась:
– Нефритовый ночной горшок? У тебя есть нефритовый горшок… в витрине? Или это запасной, ну знаешь, для тех случаев, когда бриллиантовый испачкается?
Не видя причин раздувать свое смущение оправданиями, Эдит решила смириться с нелепостью ситуации.
– Вообще-то, это один из моих любимых экспонатов. Он принадлежал первоначальному командиру «Авангарда», капитану Размышлярдусу Корточкинсу.
Хейст выпрямилась:
– Размышлярдусу Корточкинсу? Ты серьезно?
Эдит фыркнула:
– Нет, конечно же нет.
Хейст указала на кровать с балдахином из четырех столбиков, задрапированную белым тюлем, и ее лицо осветилось озорством.
– А это что? Ты действительно спишь на штуке с оборками?
– Да, но только в полной парадной форме.
Хейст со смехом повернулась к ряду портретов, запечатлевших стариков с красными глазами и седыми бакенбардами, с медалями на груди. Она пристально разглядывала их, и ее улыбка померкла.
– Что такое? – спросила Эдит, почувствовав перемену в ее настроении.
– Просто странно думать, как долго все это продолжается.
– Как долго продолжается что? – Эдит открыла стоявшую на столе красивую кастрюльку с крышкой, заглянула внутрь и обнаружила желе из черной смородины.
Хейст повернулась к Эдит. Она снова улыбнулась, но момент беззаботного веселья несомненно прошел.
– Ну, вся эта передача факела. Сфинкс существует уже очень, очень долго.
– И все благодаря жизни в чистоте и моей стряпне! – сказал Байрон с порога. Он толкал перед собой тележку с едой. Серебряные крышки от блюд звякнули, когда старые колесики утонули в ворсе ковра. Олень протащил повозку еще немного, прежде чем со вздохом изнеможения отказался от усилий. – А теперь, если вы усядетесь, я готов подать ужин.
Когда блюстительницы уселись и салфетки легли им на колени, Байрон подал первое блюдо – суфле из сморчков с каштановым соусом. Разговор женщин на мгновение прервал поток комплиментов по поводу блюда, но вскоре Хейст вернулась к теме Сфинкса.
– Одно и то же в течение многих лет, – сказала она, разрезая суфле вилкой для салата. – Я отправляю ежемесячные отчеты, и в порт прибывает ящик с тридцатью пузырьками, на котором стоит мое имя.
– И никаких писем? Никаких указаний или приказов? – спросила Эдит.
– Ну, письмо всегда есть. Каждый ящик поставляется с отпечатанным листом, на котором написано более или менее одно и то же: «Храни мир. Будь настороже в поисках структурных неисправностей. Оставайся нейтральной в политике. Обеспечивай верховенство закона».
– По-моему, неплохие инструкции, – сказал Байрон, ставя на стол сосуд с каштановым соусом.
– Едва ли! Хранить чей мир? Обеспечивать верховенство каких законов? Тех, которые пелфийцы написали для ходов, или тех, которые они иногда применяют к себе, обычно по скользящей шкале богатства и влияния? – Хейст ткнула вилкой в воздух. – Единственное, чем Сфинкс когда-либо интересовался, так это тем, обновляются ли вовремя свечи веселой петли. За последние пятнадцать лет он ни разу не ответил ни на один мой вопрос и не дал ни одного полезного наставления.
– Возможно, это потому, что Сфинкс доверяет вашему суждению, – сказал Байрон, соскребая крошки со скатерти на ладонь. – Капитан, вы, наверное, помните, что веселая петля – местное название ремонтной дороги, ведущей к главной батарее предохранителей Башни. Они являются частью системы, включающей в себя электрическую динамо-машину, размещенную в Новом Вавилоне.
Хейст кивнула, слушая его разъяснение, а затем сказала:
– Ты когда-нибудь замечал, как Сфинкс любит маскировать свои дела за развлечениями? Пивные карусели опьяняют массы, когда они с удовольствием качают воду из колодца. Огонь в Салоне разжигают актеры-любители, развлекаясь. Предохранители меняют во время увеселительной поездки в шахтной тележке.
– Да, как это нехорошо с его стороны, – сухо улыбнулся Байрон.
– Ну это ведь не бесплатно, не так ли? – сказала Хейст, размахивая бокалом из стороны в сторону, отчего Байрон немного занервничал. – Кто-то губит печень, кто-то остается без глаз. Техническое обслуживание берет свое.
– Но все не так уж страшно, – сказала Эдит, намазывая соус на булочку. – Взять хотя бы этих ходов в Колизее. Бойцов. Они ведь сражаются не по-настоящему, правда? – Впервые этот вопрос задал Сенлин в ежедневной депеше Сфинксу, но, когда Эдит увидела, как ходы отрабатывают захват на сцене общежития, она заподозрила, что все так и есть на самом деле. – Они просто имитируют драку, а лорды тратят на спектакль деньги.
Хейст улыбнулась:
– Забавно: это открытая тайна, в которую, похоже, никто не верит. Но бойцы давным-давно поняли, что на самом деле основная масса населения хочет шоу, которое они научились устраивать, не убивая друг друга.
– Я восхищаюсь этим, – сказала Эдит, вытирая салфеткой подливку с подбородка.
– Я обучила их кое-каким приемам, – продолжила Джорджина с некоторой гордостью. – Я должна как-то поддерживать форму, а все люди Эйгенграу слишком хрупкие. Бойцы были счастливы, что у них появился новый спарринг-партнер.
– Правда? – сказала Эдит, от веселого изумления растянув слово. – Ты показала им, как надо изображать драку?
– О, только одну-две стойки. – Хейст облила остатки суфле еще большим количеством подливки. Байрон поморщился. – Ты ведь понимаешь, что генерал Эйгенграу собирается их убить, не так ли? – Резкая перемена тона Хейст изменила настроение в комнате. – Он собирается убить этих ходов всех до единого.
Эдит вдруг пришло в голову, что Байрон передаст все сказанное Хейст Сфинксу, и, вероятно, в самом скором времени. Выплескивая раздражение на несправедливость кольцевого удела и далекого работодателя, Джорджина могла утратить благосклонность Сфинкса и всякую возможность покинуть утомительный пост. И, размышляла Эдит, если было справедливо и мудро дать команде время поговорить без присутствия капитана, разве не разумно также, чтобы пара блюстительниц имела возможность пооткровенничать о своих разочарованиях за пределами слышимости Сфинкса?
Эдит подняла палец, прерывая разговор, и повернулась к Байрону, который только что закончил подавать основное блюдо из утки, рисового салата и горохового пюре.
– Все выглядит восхитительно, Байрон. Огромное спасибо. Может быть, дашь нам немного времени поговорить? – Она думала, что просьба разочарует его, но олень, казалось, успокоился.
Может быть, он радовался тому, что она наслаждается нормальным ужином с гостьей, а может, был благодарен за то, что его избавили от бремени быть свидетелем трудного разговора. Так или иначе, Байрон снова наполнил их бокалы, коротко поклонился и закрыл за собой дверь, не сказав ни слова.
Хейст немедленно продолжила свою мысль:
– Как только у генерала появится возможность допросить их, вывернуть им пальцы или переломать кости, он поставит их к Стене Воздаяния и расстреляет.
– Я не позволю этому случиться, – сказала Эдит, распиливая толстый кусок утиной грудки на тарелке. – Может быть, они все заговорщики; я думаю, что некоторые оказались вовлечены в заговор против воли. Так или иначе, придется провести суд, возможно, даже несколько.
– Суд! Что за новая идея! – воскликнула Хейст. – Ну же, неужели ты действительно думаешь, что сможешь так или иначе повлиять на Эйгенграу? У этого человека много талантов, но он не открыт для критики.
– Что бы там ни думал Эйгенграу, Леониду небезразлично мое мнение. Я могу убедить короля, что есть лучшие способы применить его власть, чем разом убить сорок ходов.
Джорджина перестала качать головой и сделала глоток вина.
– Я не понимаю, как можно поддерживать обе стороны в таких вопросах. Нельзя наполовину казнить человека или спасти половину его жизни.
– Ты действительно думаешь, что моя поддержка ходов настолько неискренна? Ты же видела, что я сделала. Я вырвала себе руку и рисковала собственной шкурой, чтобы спасти мальчика! Я не дала Эйгенграу расстрелять их прямо в спальне! – Нож Эдит заскрежетал по тарелке, и она содрогнулась: звук был отвратительный.
– И все же ты тоже представляешь Башню. Давай будем честны: Башня – система, которая зависит от существования ходов. Ходы перевозят большую часть товаров, на них лежит большая часть долгов. И они меньше всего пользуются многочисленными щедротами Башни. Ходы – это кровь Башни, но с ними обращаются как со злокачественной опухолью. – Хейст ножом загнала на вилку кусочек, прежде чем облить его соусом.
– О, ты хочешь, чтобы я жаловалась на уделы, на Леонида и Пеллов? Нравятся ли они мне? Нет, не особенно. Я думаю, что рубашки у них перекрахмаленные, а мысли – недооформленные. Хотя с некоторыми, конечно, все в порядке.
– В виде исключения я благодарю тебя и все же настаиваю на своем: дворяне одинаково ужасны. Действительно. Они грабители, насильники, садисты и идиоты. Леонид и есть…
– Король не так уж плох, – перебила Эдит, поспешно отложив приборы в знак разочарованного протеста. – Да, он ущербен и близорук и, вероятно, представляет собой неминуемую опасность для меня и этого корабля, но он не злодей, истекающий слюной. – Хейст начала протестовать, но Эдит подняла руку, останавливая ее. – Я признаю, что он, кажется, нанял несколько таких злодеев. Но если я откажусь нанимать кого-то, кто покажется мне хоть немного отвратительным, продажным или глупым, я никогда ни с кем не буду работать. Не завершу ни одного дела. Неспособность идти на компромисс – не признак моральной чистоты. – Она произнесла эту фразу преувеличенно надменным тоном. – Это признак незрелости. Ты знаешь, с кем нельзя торговаться? С маленькими детьми и сумасшедшими.
– Как же идти на компромисс с человеком, который считает, что ценность души может быть исчислена с точностью до пенни? Он прячется за спиной генерала, но не ошибись: Эйгенграу исполняет волю короля.
– Я бы хотела изменить эту волю. А такое возможно только путем переговоров и обсуждений.
– Или изгнания. Или казни. Есть много способов изменить чье-то мнение. Я сейчас отстаиваю лишь одно: признай, что в этом соревновании имеются две стороны.
– Ты имеешь в виду Люка Марата и Сфинкса?
– Ходов и Башню, – поправила Хейст. – Одна сторона – раб другой. Для нас с тобой Башня – это дом, а для ходов – тюрьма. Для нас это жизнь, а для них – пожизненное заключение.
– Согласна, – сказала Эдит, откидываясь назад и складывая руки на груди. – И это прискорбно.
– Но как ты можешь так говорить и продолжать служить ему? Защищать его интересы? Разделять его ви́дение Башни как некоего возвышенного идеала, а не мясорубки, которой она на самом деле является? – сказала Джорджина, простирая руки и запыхавшись от невеселого смеха.
Эдит скомкала салфетку и бросила на тарелку.
– Потому что, в отличие от Марата, Сфинкс не пытается разрушить Башню и развязать войну. Он тушит пожары. Он выставляет сторожей. Да, Башня прогнила. Нет нужды мне это говорить. Она отняла у меня руку! – Эдит подняла свой громоздкий движитель и потрясла им в доказательство. – Но я предпочла бы видеть, как ходов отпускают и замуровывают Старую жилу, чем как десятки тысяч людей гибнут в результате насильственного переворота. Именно этого и хочет Марат. – Она постукивала по столу в такт словам. – Он хочет свергнуть власть, чтобы править. Ему все равно, будет ли он править Башней или ее обломками. Он просто хочет править. Я встречала этого человека. Я слышала его болтовню. Он красноречивый негодяй, который убьет тебя, меня и всех в этом уделе, чтобы получить желаемое.
– А что именно он желает? – спросила Хейст, положив руки на стол, доски которого заскрипели от тяжести.
– Все эти проклятые картины! – Эдит сопровождала каждый новый пункт страстным взмахом руки. – Тайны Башни! Голову Сфинкса на пике! Трон из золота! Кровать с беспризорницами! – Она ударила кулаком, отчего столовое серебро подпрыгнуло и зазвенело. – Какая разница, чего он хочет? Это не имеет значения для меня, потому что никто не имеет значения для него. Самое худшее, что я могу сказать о Сфинксе, – у него мало влияния и над ним довлеет проклятие непреднамеренных последствий. Он слишком долго сидел сложа руки, и теперь тебе надоело его ждать. Вполне справедливо! Мне тоже. Я вступила в истощенную армию! У меня нет иллюзий относительно того, на что я подписалась. Я вовсе не оптимистка! Я многое повидала, Джорджина. Я знаю, что такое безнадежность. Мы сидим под кипящим морем! Но ты же видела рисунок сегодня в библиотеке. Ты можешь догадаться, что Марат собирается с ним делать. Он наполнит движитель ходами и пошлет их убивать и умирать. Многие, очень многие люди погибнут.
– Многие люди уже умирают! – сказала Хейст, ее глаза сверкали от ярости. – Как ты можешь быть такой наивной? Сфинкс хочет спасти весь этот отдельно стоящий ад, потому что он поддерживает его жизнь. Если в Башне есть тиран, то он живет в облаках!
Плечи Эдит опустились. Внезапно она расслабилась:
– О боже мой! Ты ведь одна из них, верно? Ну конечно же, так и есть. Почему я этого не поняла? – проговорила она, хотя уже знала ответ. Она не увидела правды, потому что ей нравилась Джорджина и нужен был друг, наперсник, особенно тот, кто понимал сопряженное с ее положением одиночество, кто понимал, чем пришлось заплатить за дары Сфинкса. Фантазия Эдит о встрече с королями Башни в компании дружелюбной соратницы казалась теперь такой отчаянной и глупой. – Ты знала о туннеле и о том, что в библиотеке прячутся ходы?
– Да, знала, – сказала Хейст, помешивая вино в бокале. Казалось, она вздохнула с облегчением оттого, что наконец-то добралась до истины. – Марат называет их Вымышленниками. Это шесть блистательных мужчин и женщин, которых, несмотря на многочисленные таланты, Башня погубила. Марат нашел их, увидел потенциал и дал им цель: построить движитель, способный бросить вызов Сфинксу.
Тяжесть ошибки осела в душе, как камень в праще. Она дала Джорджине именно то, чего та хотела с самого начала: приглашение на борт «Авангарда». Эдит рискнула бросить взгляд через плечо Хейст, туда, где на стене висели ее пояс с мечом и пистолет в кобуре – слишком далеко.
Хейст слегка успокоилась. В ее голосе уже не было резкости и желания спорить. Она говорила беззаботно, как будто рассказывала о недавнем обеде.
– Когда Марат понял, что Вымышленникам нужен доступ в библиотеку, причем хорошую, он подумал о некогда знаменитом Университете Острака, который превратили в арену. Он послал нескольких своих самых крупных людей на торговую станцию Пелфии, и вскоре их приняли в качестве бойцов. Им не составило особого труда открыть вход в библиотеку. Сначала Вымышленники сообщали, какая книга им нужна, наш боец спускался в библиотеку и забирал ее. Я помогала тайком вывозить книги. Но Марату не потребовалось много времени, чтобы понять, насколько неэффективным был весь этот процесс: запросы Вымышленников были более или менее постоянными, а обитатели арены ничего не смыслили в библиотечном деле. Им требовались дни и недели, чтобы найти некоторые книги. – Хейст вытащила погнутую сигару из кармана, поцокала языком, увидев, как та деформировалась, и все равно закурила. – Некоторые ценные книги были утрачены в процессе доставки. Так как мы не могли эффективно перенести библиотеку, пришлось привести туда самих Вымышленников. Сначала разобрались с туннелем. Фалды, еще до того, как их стали так называть, вырыли его под моим руководством. Они установили газетный киоск у стены и продавали газеты, ведя раскопки под прикрытием. Я снабжала их бренди и мелочью и говорила, что они работают на Сфинкса и что однажды, если будут держать рот на замке, получат в награду собственные движители.
Эдит как можно осторожнее положила руку на нож для бифштекса, хотя Джорджина не могла не заметить этого движения. Вторая блюстительница взяла собственный нож и принялась крутить его острием по скатерти.
– А еще Фалды помогли решить проблему под названием «шпионы Сфинкса». Я никак не могла разобраться с бабочками в одиночку, поэтому научила мальчиков дрессировать сорок, чтобы они делали эту работу за меня. Затем, когда Сфинкс ослеп, я тайком протащила Вымышленников через заставу. Доставить их на арену было достаточно просто. Все всегда так стараются не обращать внимания на ходов.
– Тот ход, которого мы нашли сегодня в библиотеке… Когда ты крикнула: «Берегись!» – ты не нас предупредила. Ты предупредила его, чтобы уничтожил улики.
– О, Бану! Он был гением, но и самым невезучим человеком, которого я когда-либо встречала. Мое сердце разрывалось, когда я видела, как он страдает от яда. Он не должен был его принимать. Я была там. Я бы свернула ему шею. Но, по крайней мере, он не страдал напрасно. Он умер, защищая дело всей своей жизни.
– Это довольно иронично – называть машину смерти делом всей жизни, не так ли?
Хейст неопределенно улыбнулась, продолжая крутить сигару, изогнутую, как палец.
– Вымышленникам потребовалось пятнадцать месяцев, чтобы завершить планы для Короля Ходов. Основную работу они закончили всего несколько недель назад. Остальные уже на месте работ.
– Я полагаю, что не на Шелковом рифе. Вероятно, где-то на Черной тропе, – сказала Эдит наугад, поскольку Хейст, похоже, была в болтливом настроении.
– Теперь это уже не имеет значения. До коронации Короля Ходов осталось совсем немного времени.
– Ну что ж, – сказала Эдит, положив нож и отодвинувшись от стола. Надеясь, что вечер закончится мирно, она сказала: – Итак, спасибо, что пришла на ужин. Это был… поучительный вечер.
– Он вовсе не красноречивый негодяй, Эдит, – сказала Хейст, тоже опуская нож. – Сфинкс спас мне жизнь, но Марат придал ей смысл. Он хороший человек. Он отдал свои ноги, потому что готов идти на жертвы ради того, что считает правдой. Сфинкс не желает такого делать.
– И в чем же заключается правда? – спросила Эдит.
– В том, что мы все здесь пленники. – Хейст затушила сигару о грязную тарелку, и угольки жалобно заскрипели, когда она погасла. – Ходы, простолюдины, лорды, леди – все без исключения. Решетки тюрьмы стискивают каждый аспект нашей жизни. Они ловят нашу речь, загоняют в угол наши привычки и отделяют наши дни от наших снов. Это коварная тюрьма. У некоторых есть окна с лучшим видом, некоторые живут дольше, но все мы – заключенные. Я думаю, ты в курсе. Но ты всего лишь еще один заключенный, работающий на начальника тюрьмы, как и тот, другой шпион…
Эдит вздрогнула при упоминании о другом шпионе.
– Другой шпион? Ты имеешь в виду Пинфилда? Ты с ним встречалась?
– Так ты знала этого долговязого парня? Он казался достаточно милым, но не очень хорошим лазутчиком. Я нашла его коробку из-под сигар, полную мотыльков. Он не думал, что я знаю, но я, конечно, знала. Я знаю, как пахнет сигара, и она не пахнет часовым маслом.
– Что ты с ним сделала?
Теперь настала очередь Хейст удивляться.
– Погоди, так это за ним ты все это время охотилась? Тюрьма, застава, Колизей… это не было связано с библиотекой или Королем Ходов. Ты искала его. Должно быть, он очень важен для Сфинкса.
– Он очень важен для меня, – сказала Эдит, выпятив подбородок.
– Да, я это вижу. Мне очень жаль, Эдит. Это место не по-доброму относится к влюбленным. Да, я понимаю.
Но Эдит не поддалась на уловку сочувствия.
– Где он сейчас?
– Я видела, как он крутился возле герцога Вильгельма, прежде чем исчезнуть. Если позволишь строить предположения, я бы сказала, что он достал герцога, и его либо сбросили с края порта, либо швырнули на Черную тропу. Честно говоря, я думала, что именно мне придется убить его, но он продолжал сбивать меня с толку, вступаясь за ходов. Совсем как ты. Вот чего я никак не могу понять: почему вы оба так решительно настроены подорвать авторитет Сфинкса, но при этом настаиваете, что действуете по его указке?
– Потому что Сфинкс не противостоит ходам! – закричала Эдит. – Это яд, который Марат влил тебе в ухо, чтобы убедить тебя, что он – простое решение сложной проблемы. Я вовсе не двулична, я пытаюсь поступать по совести – а тебе промыли мозги, дура!
Хейст откинулась назад, но это не было похоже на отступление. Выражение ее лица оставалось абсолютно безмятежным.
– Я думала, что смогу спасти тебя. Я действительно так думала. Думала, что, если бы я показала тюрьму, в которой ты живешь, ты бы… Но ты же видишь ее, не так ли? Ты прекрасно все видишь. Ты видишь решетку. Ты знаешь тюремщиков. Понимаешь, что нужно сделать, чтобы спастись. Ты просто решила остаться в камере. Ну, я не могу… я не могу этого допустить. И я все же пыталась спасти тебя.
Хейст отшвырнула обеденный стол в сторону. Фарфор повис в каскаде подливки, свечного воска и вина, а она бросилась к горлу Эдит, растопырив золотые когти.

Глава четырнадцатая

Иногда колесо скрипит не потому, что неисправно, а потому, что несет наибольший вес.
Джумет. Чашу ветра я изопью

После долгих часов приятного времяпрепровождения Охряник наконец заставил себя вернуться к третьему тому руководства по эксплуатации корабля, отложив в сторону увлекательную книгу о трилобитах. Он пришел в восторг от изображений исчезнувших существ, как правило весьма точных, и похихикал над теориями автора об их поведении, диете и репродуктивных процессах, поскольку тот в основном ошибался. Если Охряник сосредотачивался, он все еще мог вспомнить, как выглядели трилобиты в их первоначальном обиталище, как они плавали, словно креветки, как сражались на древнем океанском дне всевозможными хитиновыми копьями и как спаривались – будто два корабля, обменивающихся пушечным огнем ночью.
Но капитан хотела избавиться от назойливого сигнала тревоги, а он все еще не нашел его причину. Поэтому пилот вернулся к инструкциям.
Корабль был невероятно сложным. В нем имелись системы для очистки и хранения свежего воздуха, герметизации палуб, отвода избыточного тепла и холода, а также для направления энергии, вырабатываемой огромными корабельными батареями. Основной резерв мощности располагался под полом жилой палубы. Для изображения связанных с ним проводов, покрывающих стены и потолки, как сеть сосудов, требовалась сотня страниц со схемами и пояснениями. Охряник теперь знал, как дистанционно открыть главный люк; и что на корабле есть противотуманный сигнал. Он обнаружил, что усиленный носовой отсек можно использовать как таран, чтобы расколоть деревянный корпус надвое, и прочитал, сколько галлонов септика они могут вместить, прежде чем кораблю придется либо вернуться в порт приписки, либо обрушить на долину ливень из удобрений. И все же он так и не понял, какой из тысячи выключателей воздействует на писклявую сигнализацию и почему она вообще запищала. Он уже начал сомневаться, что когда-нибудь справится с этой задачей.
Едва не окосев от чтения информации про подходящие растворители для чистки ковров, Охряник перешел к новой главе в руководстве по эксплуатации – и сразу понял, что его поиски подошли к концу.
Он хихикнул над своим открытием и ткнул в страницу неказистого тома мягко светящимся пальцем. Встал и двинулся прочь от поста, ступая вдоль панелей управления, скользя взглядом вверх и вниз по рядам мигающих зеленых и янтарных глаз, пока не нашел его: маленький дроссель с медной ручкой в форме шмеля. Люлька дросселя имела три отмеченных положения: «ВЫКЛ», «ЗАРЯДКА» и «ВКЛ». Над ним висел датчик со спектральной полосой, переходящей из красного в зеленый. Игла дрожала глубоко в красной зоне. Он переключил управление с «ЗАРЯДКИ» на «ВКЛ», затем прислушался. Он стоял там, склонив голову набок, больше минуты, достаточно долго, чтобы убедиться, что разгадал тайну сводящей с ума тревоги.
Затем Охряник издал торжествующий возглас и, чтобы вознаградить себя, расстегнул китель, который надел по настоянию оленя. Он был как в тисках. Он расстегнул рубашку под кителем и радостно почесался сквозь тонкий жилет, натянутый на брюшке. Он уже собирался вернуться к руководству, чтобы продолжить чтение нового и увлекательного раздела, когда что-то на раме магновизора привлекло его внимание.
Днем в порту становилось все тише и тише. Если не считать пары обычных барж, покачивающихся на внутренних стапелях, единственным пришвартованным судном был «Арарат». И на нем царила тьма, нарушаемая лишь несколькими ходовыми огнями на фальшборте. С наступлением ночи изображение порта на магновизоре утратило четкость. Охряник видел лишь угольные силуэты, кое-где пронзенные светом фонарных столбов, выстроившихся вдоль пирсов. На первый взгляд все казалось спокойным и неподвижным. Он сам не понимал, что именно привлекло его внимание.
Затем фонарный столб у подножия городской лестницы мигнул и погас.
Охряник прищурился, глядя на экран. Края теней затрепетали от движения. Он пристально следил за сгустившимся светом следующей лампы, но вскоре и он замерцал и исчез. Расползающаяся темнота, казалось, кипела от бурной деятельности. Когда погасла следующая лампа, он понял, что шлейф теней вовсе не лениво извивается вокруг порта. Нет, он надвигался прямой линией от городских ворот к трапу их корабля.
Кто-то пытался подкрасться незаметно.
Охряник пересек мостик, пытаясь вспомнить, на какой раме видно, что находится напротив главного люка. Даже после того, как погас последний фонарь в порту, рассеянного света сумеречного неба хватило, чтобы разглядеть силуэты людей, собравшихся снаружи. Он увидел виляющие хвосты вложенных в ножны мечей и рога ружейных стволов. Солдаты. По меньшей мере два десятка, а может, и больше. Они окружили край сходней. Высокий человек в коротком плаще, который, по-видимому, был лидером отряда, указал на стальной люк корабля. Двое его людей пронесли над пустотой небольшой бочонок и поставили у корпуса. Во мраке мелькнул огонек спички.
Поняв, что они собираются сделать, Охряник пробормотал:
– Нет, нам такого не надо.
Он протянул руку и щелкнул одним выключателем в ряду из пятидесяти.
Замок на главном люке лязгнул, и дверь распахнулась. Свет изнутри корабля озарил лица испуганной абордажной группы на экране магновизора. Никто, похоже, не знал, что делать с неожиданным приглашением, равно как и с бочонком пороха, который они принесли, чтобы взорвать люк.
Затем внушительный командир вывел их из оцепенения. Взрывчатку унесли, и солдаты начали осторожно пробираться по мостику над пропастью к кораблю.
Охряник рассмеялся и стащил с себя сначала расстегнутый китель, а потом парадную блузу, оставшись в тонком жилете. Он радостно почесал живот, стянул ботинки и, размахивая руками и шлепая босыми ногами, направился к оружейному шкафчику. Он не польстился на кремневые карабины и пистолеты с патронами. Лающие, властные инструменты! Он отверг изогнутые сабли и заостренные рапиры, которые были изящны, но бесполезны. Он пробрался к ящику с инструментами, стоявшему в нижней части шкафчика. Там нашел то, что искал: сапожное шило.
Он поднес кожевенный инструмент к глазам, любуясь тупым острием и покрытым ржавчиной древком.
– Ах, как скромен ключ, отпирающий безграничный разум!

Несмотря на нападки блюстительницы Хейст в адрес Сфинкса, Байрон в целом был доволен тем, как хорошо ладят Эдит и ее гостья. Хорошее настроение, казалось, обострило их аппетиты – хотя, возможно, и чересчур. Женщины расправились со сморчковым суфле, на которое у него ушло несколько часов, со всем наслаждением голодных собак.
Он должен был признать, что проявил неумеренные амбиции в выборе меню. Большая часть обеда удалась весьма неплохо, хотя утка, несомненно, пересолена, и флан, который он пообещал капитану, оказался провалом. Липкая лагуна категорически не желала застывать, и ему пришлось отказаться от этой затеи в пользу более простого заварного крема, сбрызнутого лавандово-медовым соусом. По его мнению, соусы, подливки и глазурь были пикантными извинениями за неудачные блюда. Он ненавидел себя за то, что приходится полагаться на такой кулинарный костыль, и надеялся, что дамы будут слишком сыты для десерта, избавив его от неловкой необходимости подавать непотребство.
Пока Эдит и Джорджина поглощали основные блюда, олень отправился доставать заварной крем из теплой духовки. Он обнаружил, что камбуз, который, возможно, был его любимой комнатой на корабле, весь в дыму. Сияющие стальные поверхности и висящие медные кастрюли тонули в густом сером облаке, исходившем из дверцы духовки. Разогнав дым полотенцем, Байрон включил вытяжку и открыл духовку, чтобы извлечь две тлеющие формочки. Он бросил чашки в раковину и облил их водой из-под крана. Керамическая посуда треснула от резкой смены температур.
Глядя на почерневшие угли своей второй неудачи за этот вечер, он ощутил короткое, но яростное желание заплакать. Но вновь обрел самообладание, слегка похлопав себя по щекам, и схватил бутылку сладкого портвейна с винной полки. Он вышел из кухни со всем достоинством, на которое был способен в данных обстоятельствах. Капитану и ее гостье придется просто выпить десерт.
Прежде чем вернуться в каюту капитана, он решил заглянуть в рубку связи на нижней палубе – посмотреть, не прилетели ли новые мотыльки-посыльные. Он принял это решение небрежно, как будто не посетил чулан сотню раз за день. Тот факт, что он ничего не слышал от Сфинкса в течение двадцати четырех часов, вполне можно было списать на какое-то непредвиденное вмешательство. Депеша хозяйки могла напороться на птицу, летучую мышь или случайный порыв ветра. Это были наиболее возможные сценарии, и уж точно более вероятные, чем мысль, что батареи Сфинкса сели и она застряла в каком-нибудь закутке.
Перед их отъездом Байрон спросил, как она собирается жить без него и кто именно будет менять ей флаконы. Сфинкс ответила: «Неужели ты действительно думаешь, что я такая хрупкая? У меня есть свои способы!»
Эти слова ободряли его вплоть до минуты, когда перестали поступать ее сообщения.
Сфинкс мертва. Он это знал. Она умерла на своем левитаторе, пытаясь уговорить библиотекаря поменять ей батарейки. Кот ушел, и теперь хозяйка Байрона мертва, мертва, мертва.
Он подавил нарастающую панику, тряхнув рогами. Нет. Долой излишний драматизм. Как сказала Эдит: «Он переживет нас на тысячу лет!» Конечно, она права.
Отперев толстую дверь рубки, Байрон с радостью увидел трепещущего посыльного во входящей клетке. Но облегчение было недолгим: крылья принадлежали бабочке-шпиону, а не мотыльку-посланцу. Он убрал эти крылья, установил экран и включил проектор. Вспыхнуло пятно призрачного света, и на шелковом квадрате ожило изображение.
Байрон без труда опознал четверых мужчин, оказавшихся в поле зрения. Он уже много раз видел их запечатленные профили. Король Леонид, его брат-кронпринц Пипин, городской управляющий – Гарден, или Гарсон, или что-то в этом роде – и генерал Эйгенграу, похожий на акулу в плаще. Они стояли во внутреннем дворике дворца, пили вино и спорили. Ветви пальмы обрамляли сцену, намекая, где спряталась бабочка.
– Только не эта чепуха с Королем Ходов снова! – сказал кронпринц Пипин, чей сердитый лай смягчал скромный голосовой аппарат проектора.
– Боюсь, что так, – сказал Эйгенграу.
– Значит, это не пустые угрозы? – сказал король. Он был одет в длинный утренний халат, и его седая шевелюра растрепалась и торчала во все стороны. – Буквы, граффити, попугайские приветствия… – Его голос звучал тонко и устало. – Король Ходов реален.
– А тем временем военный корабль Сфинкса упирается в наш порт, как кулак! – Выпяченная над поясом грудь Пипина поймала вино, которое не попало ему в рот. Он был в бешенстве. – Я думаю, теперь совершенно очевидно, что мы вот-вот окажемся в самом центре войны, брат. И не важно, кто победит – ходы или Сфинкс: на поле битвы всегда остается разруха!
– Я верю, что Сфинкс искренне предлагает нам новое партнерство и новую технологию. Если хотите, чтобы капитан Уинтерс убрала свой военный корабль, почему бы не дать ей то, за чем она пришла? – сказал король, завязывая пояс халата вокруг истощенной талии.
– Мы не можем вернуть то, чего у нас нет, ваше величество, – сказал городской управляющий.
– Вы уверены, что картину украли? Не потеряли, а украли? – спросил король.
– Да! В последний раз – да! – рявкнул принц. – Мы прочесали каждый дюйм хранилища. Картина исчезла! И поскольку я не думал о ней уже пару десятилетий, то не имею ни малейшего представления, когда ее могли забрать. Возможно, украли на прошлой неделе, а может быть, много лет назад. Я предполагаю, что это были ходы, но…
Эйгенграу перебил принца:
– Я могу справиться с ходами.
– Очевидно, нет! – сказал принц Пипин, и его румяные щеки задрожали от гнева. – Насколько тебе известно, они могут строить эту чертову осадную машину прямо у нас под ногами!
– А может, это всего лишь сон, нацарапанный на доске, – возразил Эйгенграу, который, казалось, становился все спокойнее по мере того, как принц приходил в ярость.
Уверенность генерала нисколько не успокоила принца.
– Мы должны захватить корабль. Мы должны взять его сейчас, пока он уязвим и торчит в пределах нашей досягаемости. Если боевая машина ходов реальна, как вы защитите от нее наши порты? Восемьдесят шесть пушек, трехдюймовая стальная броня и место для ста двадцати человек! Уж не хотите ли вы сказать, генерал, что было бы не лучше, возглавь нашу армаду «Авангард»? – Принц взял бутылку вина и наполнил бокал до краев.
– Ваше величество, я думаю, что было бы ошибкой пытаться захватить этот корабль, – сказал городской управляющий, готовясь к нападению принца, которое последовало достаточно быстро.
– А кто тебя спрашивал, Гардон? Я никогда не встречал человека, который с таким рвением рыл бы собственную могилу. Наберись смелости, парень! – Принц Пипин сплюнул.
Несмотря на словесную взбучку, управляющий не сдавался.
– Ваше величество, я не думаю, что Сфинкс – наш враг, по крайней мере пока. Но он определенно им станет, если мы так поступим.
Леонид протянул руку и – вразрез с напряжением момента – погладил листья пальмы. Он вдруг стал похож на старика, которого не пускают в сад.
– А вы что думаете, генерал? Разве мы нападаем на наших гостей? Неужели мы откажемся от репутации гостеприимных хозяев и гедонистов Башни? Неужели мы испортим союз, который существует уже более ста лет?
– Мы в невыгодном положении, ваше величество, – сказал Эйгенграу, сцепив руки за спиной. – Мы не можем вернуть картину Сфинкса, а это значит, что мы не выиграем от новой технологии, которую он обещал. Однако наши враги, скорее всего, заполучат подарок Сфинкса. Я уверен, что смогу сдержать ходов, что бы они ни замышляли против нас, но я не могу вести войну на два фронта, особенно в таком невыгодном положении. А что, если Сфинкс даст альгезцам более легкие воздушные корабли или более длинные пушки?
– Ладно, ладно, – устало сказал Леонид, хмурясь от принятого решения. – Возьмите корабль. Сегодня вечером. – От этих слов у Байрона заложило уши. Король быстро добавил: – Не убивайте команду, если сможете избежать этого.
– Простите, ваше величество, но это, вероятно, невозможно, – сказал Эйгенграу.
– Мало того что это невозможно, брат, – горячо вмешался принц, – но если мы провалим попытку, если они дадут отпор, нам придется сбить судно. Мы не можем позволить себе ранить хищника и дать ему сбежать. Если мы его не заполучим, то и никто другой…
Байрон не услышал конец записи. Он уже вышел в коридор, и сердце его билось где-то в горле. Он должен предупредить капитана. Он должен добраться до…
Сквозняк коснулся усов на его морде, и дрожь пронзила оленя до самого черепа. Сначала он почувствовал запах свежего воздуха, а потом – нервных людей. Когда солдат в черном завернул за угол корабельного коридора с поднятым пистолетом и вытаращенными глазами, Байрон ощутил знакомую хватку инстинктивного паралича. Даже когда его конечности замерли, даже когда горло сжалось и шея затвердела, он боролся, чтобы не поддаться рефлексу. Он не мог позволить себе столь ужасной паники – только не сейчас! Он должен вытащить оружие. Он должен выстрелить. Он должен предупредить Эдит!
Затем солдат увидел его, увидел оленьи рога, медные чешуйки на костяшках пальцев и черные шары глаз.
– Чудовище!
Крик вывел Байрона из транса. Он не чудовище. У монстров нет ни чувств, ни друзей, ни модных изъянов, ни остроумия. Монстры не могли держать щетку, или подавать чай, или даже сжечь пудинг. Нет, если в коридоре и было чудовище, то уж точно не он.
Байрон поднял пистолет одним плавным движением и выстрелил.
Хрустальное бра в дальнем конце коридора взорвалось от пули, не попавшей в цель.
Неудачный промах, казалось, придал солдату храбрости. Он выпрямил руку и выстрелил в голову оленя.
Ощущение было такое, словно он прикусил дрожащий камертон. Вибрация сотрясла челюсть и побежала вниз по хребту. На мгновение Байрону показалось, что пуля попала в цель, что он убит, но, протянув руку в попытке нащупать кровавую жижу, он обнаружил, что череп цел – а вот правый рог исчез.
Затем второй и третий солдаты неуклюже вошли вслед за первым. Вновь прибывшие уставились на однорогого оленя, а первый разведчик крикнул им, чтобы перестали таращиться и застрелили «этого дьявола».
Байрон хотел бы остаться, перезарядить оружие и объяснить солдату, что тот неправильно подбирает слова, но, даже учитывая его эго, он был в меньшинстве. Инстинкт самосохранения возобладал. Олень повернулся и побежал.
Он не мог вспомнить, когда в последний раз бегал. По правде говоря, он не был до конца уверен, что вообще когда-нибудь мчался на этих ногах. Они оказались гораздо быстрее, чем он предполагал, и вполовину менее шумны, чем могли бы. Это было волнующе – поднимать собственный ветер, видеть, как мимо проносятся двери кают! Если он переживет эту ночь, то, возможно, снова займется бегом. Где-нибудь в спокойном месте. Например, в лесу.

Разведчик крикнул, что вход охраняется, и Эйгенграу повел остальных членов абордажной группы – сорок восемь человек – по трапу на корабль.
Он с удивлением обнаружил, что нижний коридор пуст. Когда люк сам собой распахнулся, генерал решил, что они угодили в ловушку. Вот почему он послал вперед нескольких самых бестолковых людей, чтобы пожертвовать ими, если она захлопнется. Окинув взглядом ярко освещенный, устланный коврами коридор и многочисленные двери кают – его люди уже открыли их и проверили на предмет обитателей, – он начал думать, что открытый люк скорее предвещал капитуляцию, чем ловушку.
И все же ему было не по себе.
Возможно, он чувствовал бы себя более уверенно, если бы не настойчивое утверждение разведчика, что он видел чудовище. В доказательство этого разведчик предъявил сломанный рог лесного зверя – свидетельство того, настаивал солдат, что он ранил зверя.
– А где сейчас этот монстр, рядовой? – спросил Эйгенграу.
– Он побежал в ту сторону. – Рядовой указал на лестничную клетку в конце коридора.
– И ты не преследовал его? – В голосе Эйгенграу слышалось отцовское разочарование.
– Преследовал, сэр. Он побежал на второй этаж. Он заперся в машинном отделении. Я подумал, что мне следует обождать.
– Дурак! Он же может саботировать корабль! Сержант, – сказал Эйгенграу, обращаясь к человеку с большими бакенбардами и ртом, похожим на прорезь для монет. – Идите в машинное отделение. Стреляйте во всех, кто там есть, включая обнаруженного рядовым монстра. Затем спуститесь по орудийной палубе на корму. Убейте любого, с кем столкнетесь. Я отведу вторую половину наших людей к кормовой лестнице и поднимусь на верхнюю палубу. Сегодня мы не берем пленных, но постарайтесь не испортить корабль. Утром вы можете оказаться в составе его экипажа.
Сержант повернулся, чтобы собрать подчиненных, но Эйгенграу окликнул его ради последнего слова:
– А если я застигну хоть кого-то из вас во время отступления – повешу в порту, стервятникам на поживу!

Глава пятнадцатая

Человек, у которого не вызывает подозрений философия, апеллирующая к его природе, подобен быку, которого устраивает глубокая колея дороги, ведущей на бойню.
Джумет. Чашу ветра я изопью

Эдит откинулась на спинку кресла, опережая атаку Хейст. Падая, она увидела, как ярко-рыжие волосы Джорджины взметнулась над головой, словно корона. Выражение ее лица говорило об абсолютной решимости, но в нем не было ни ненависти, ни отвращения. Они были подругами, разделили несколько искренних и хрупких моментов… Но дружба в Башне могла быть только роскошью, праздником, который каждый хотел бы продлить, но он был обречен на неизбежный финал.
Когда спинка ее кресла ударилась об пол, Эдит вскинула пятки и ударила скульптурный живот Джорджины повыше пупка. Откатилась назад и вновь саданула пяткой, от чего золотая блюстительница отлетела в сторону. Рывок отнял у капитана Уинтерс все силы. Движитель Джорджины оказался тяжелым, словно якорь. Эдит почувствовала, как задрожала стальная переборка, когда Хейст приземлилась на спину в нескольких футах от нее.
Эдит резко выпрямилась. Ее ножны и кобура болтались на стене, словно приманка. Она вскочила на ноги и рванулась к ним, спотыкаясь о стол и рассыпая остатки ужина. Возможно, если бы она выстрелила гостье в ногу, этого бы хватило, чтобы усмирить Джорджину, вытащить ее с корабля, но не убить. Эдит потянулась к стальной рукоятке пистолета.
В следующий миг ее понесло в сторону. Ощущение и звук были такие, словно капитана Уинтерс ударили лопатой. Ее движитель принял на себя основной удар, и все же Эдит швырнуло в витрину. Боль пронзила руку, когда она врезалась в шкаф. Осколки стекла и безделушки просыпались на пол вслед за ней.
Капитан Уинтерс неуклюже приземлилась на четвереньки среди разбросанных экспонатов. Оглянувшись через плечо, она увидела, что Джорджина потирает предплечье золотистой руки, как будто от удара сильно ушиблась.
– Ты быстрее, чем кажешься, – сказала Эдит.
Джорджина вытащила пистолет Эдит из кобуры. На мгновение залюбовалась мастерством гравированной рукояти и линией ствола, затем разломила оружие пополам и швырнула обломки на пол перед капитаном. Джорджина отломила чашеобразную гарду сабли, когда та еще была в ножнах, и взяла обнаженную сталь в руку. Небрежно скользя ладонью, она разломила клинок по несколько дюймов зараз, как длинный стручок фасоли.
– Ну же, Эдит. Посмотри на нас! Нам ведь не нужны пистолеты и сабли, правда?
– Мне нравился этот меч. – Эдит приподнялась на колено, оставив на ковре среди осколков стекла кровавый отпечаток ладони.
– Он тебе больше не понадобится, – сказала Хейст, роняя последние куски погубленного клинка. Она сжала кулаки и шагнула к Эдит, сидевшей на полу.
Капитан Уинтерс выхватила из кучи хлама нефритовый горшок и швырнула его в Хейст. Та пригнулась, но недостаточно быстро. Дно горшка задело макушку Джорджины. Она схватилась за голову, зашипев от боли. Эдит воспользовалась случаем и поднялась на ноги.
Хейст опустила руки; один ее глаз все еще был крепко зажмурен.
– Это было не очень спортивно.
– Может быть, ты все-таки не так быстра, – сказала Эдит.
– Ах, Золотые Часы никогда не опаздывают! – Хейст нацелилась в челюсть Эдит.
Эдит отразила первый удар движителем, но пропустила второй. Замах был слишком коротким, чтобы его можно было поймать, и самое большее, что она могла сделать, – попытаться уклониться от него. И все же Хейст угодила ей точно в ребра. Эдит согнулась пополам, а затем, поскольку была уже низко, рванулась вперед. Ее инерции хватило, чтобы Джорджина потеряла равновесие, и обе тяжело упали на ковер среди разбросанных блюдец и столовых приборов. Хейст подняла руки, прикрывая голову, когда Эдит вознесла над ней железный кулак. Она ударила Хейст в ключицу, отчего ее грудь зазвенела, как коровий колокольчик, и на прекрасном панцире осталась вмятина. Кряхтя, Джорджина перекатилась на бок, стряхивая с себя Эдит, и снова вскочила на ноги.
Капитан Уинтерс поднялась, сжимая в окровавленной руке канделябр. Хейст откинула волосы с глаз и, видимо в порядке эксперимента, замахнулась на Эдит, которая парировала удар подсвечником.
– Не привыкла драться руками, а?
– Я бы не назвала это руками, Джорджи. Они больше похожи на дубинки с большими пальцами, не так ли?
– Сказала женщина с железной рукавицей!
Джорджина набросилась на нее со шквалом ударов – хуков, тычков и апперкотов. Тем самым она продемонстрировала Эдит доказательства многочасовых спаррингов с бойцами из Колизея. Она двигалась так умело и с такой силой, что Эдит оставалось только отступить и позволить своему движителю принять на себя главный натиск. Но каюта была недостаточно велика, чтобы весело гонять Джорджину туда-сюда. Канделябр уже погнулся, и у него не хватало двух рожков. Интересно, как долго она сможет защищаться одной рукой против двух? Даже мимолетного удара по голове достаточно, чтобы все закончилось, и теперь Эдит не сомневалась: Джорджина ее убьет. Скорее всего, ей станет из-за этого неловко. Она напьется и немного повспоминает то утро, которое они провели вместе, воспользовавшись гостеприимством короля. Может, прослезится. Но все равно ее прикончит.
Джорджина нанесла контрудар, на дюйм промахнувшись мимо подбородка Эдит. Капитан отпрянула и ударилась икрой о край матраса. И на этом все закончилось. У нее больше не осталось свободного пространства.
Намереваясь покончить с нею, Хейст сделала выпад, подняв одну руку, чтобы отбиться от движителя Эдит, а пальцами другой руки целясь ей в сердце.
Капитан Уинтерс нырнула в сторону, разбив столбик кровати ударом руки. Балдахин рухнул на Хейст, словно сеть, Эдит же успела выпрыгнуть из-под него.
На миг золотая блюстительница забилась под парусом кровати, запутавшись в ткани.
Задыхаясь от усталости, Эдит уронила покореженный канделябр. Как бы безнадежно это ни выглядело, она чувствовала, что должна попросить еще раз – если не ради Хейст, то ради собственной совести.
– Оставь это, Джорджина! Мы не должны так поступать, если не хотим. Нет никакой причины, по которой кто-то из нас должен…
Приглушенный звук выстрела оборвал Эдит. Она склонила голову набок, пытаясь понять, доносился ли звук изнутри корабля. Зловещий грохот второго выстрела убедил ее в этом окончательно.
– Ты привела с собой друзей?
Хейст разорвала балдахин легким движением рук. Поднявшись с матраса, она отломала еще один столбик кровати, ухватившись за его свободный конец.
– Я ни с кем не стану делить этот корабль, – сказала Джорджина и взмахнула дубинкой, словно забивая кувалдой железнодорожный костыль.

Байрон, сбежав от солдат, проскакал по лестнице и заперся в машинном отделении. И лишь тогда понял, что у него нет лампы и он не знает, где находится выключатель электрического освещения.
Темнота была тесной и незнакомой. Она пахла маслом и застоявшейся водой – ароматами, к которым олень был особенно чувствителен. Он изо всех сил старался во время ежедневного туалета уменьшить собственные механические запахи, нанося на скудный оставшийся мех порошок мирры и наливая розовую воду в резервуары. Сфинкс уже много лет упрекала его за то, что он загрязнял свой котел ароматизированной водой. «Она оставляет после себя пленку! – твердила хозяйка. – Она засоряет твои трубы!» Но Байрон продолжал свое маленькое восстание: лучше завести в трубах немного накипи, чем пахнуть старым болотом.
Его оставшийся рог стучал и царапал по механизмам, занимавшим большую часть открытого пространства. Фалды сюртука зацепились за угол чего-то острого, и ему пришлось разорвать ткань, чтобы освободиться.
Протискиваясь мимо движителя, он чуть не споткнулся о натянутые тросы, которыми механическая громада крепилась к корпусу корабля. Найдя их, он развязал веревки и хрипло прошептал:
– Ну ладно, просыпайся. Проснись и пой. Мне нужно, чтобы ты проснулся, но тихо, очень тихо. Только не переступай с ноги на ногу. Если ты это сделаешь, то раздавишь меня в желе. Тсс! Вот так. Теперь еще тише.
Широкий диск лица локомотива засветился бледным лунным светом. Тяжелые суставы швейцара Сфинкса дышали согревающим паром.
Что-то заскрежетало по люку машинного отделения, и этот звук был настолько резким, что уши Байрона прижались к голове. Захватчики пытались втиснуть монтировку между дверью и косяком. Он не был уверен, что они смогут ее открыть, но и выяснять это наверняка не хотел.
– Я не знаю, можешь ли ты действительно понять всю серьезность нашей ситуации, но, пожалуйста, попытайся. Я хочу, чтобы ты пошел туда и очень грубо поиграл с нашими гостями. Можешь швырять их, как мячи, если хочешь, но… Но! Будь очень нежен с кораблем. Здесь нет ковров. Если ты пробьешь дыру в переборке, я буду очень, очень сердит на тебя.
Полоса света еще больше расколола темноту. Солдатам сопутствовал успех с дверью. Теперь у него оставалось не так уж много времени.
– Помнишь эту веселую мелодию, которую любишь играть, когда думаешь, что меня нет рядом? Я хочу, чтобы ты сейчас же сыграл эту песню. Вот именно. Смени барабан. И пожалуйста, не наступай на меня. Я не хочу умирать под твоей подошвой.
Дверные петли поддались с визгом рвущегося металла, и люк с грохотом рухнул в сторону.
Солдаты стояли организованным строем, мечники – позади коленопреклоненных стрелков. И все-таки они оказались неподготовленными.
Музыкальная шкатулка заиграла – сначала медленно, но потом все быстрее – песню, которая идеально подходила для того, чтобы резвиться, топать и бегать по коридорам.
Байрон надеялся, что Фердинанд именно этим и займется.

Эйгенграу размеренным шагом повел отделение вверх по лестнице. Он выставил пистолет перед собой, твердо решив застрелить любого, кто появится над горизонтом ступеней. Не будет никаких вопросов, только громоподобный ответ. Изготовленное на заказ оружие могло пробить пластинчатую броню, и, поскольку для него требовались специально изготовленные снаряды, а не обычные пули и порох, перезаряжалось оно быстро. Генерал возлагал немало надежд на свой тотем.
Но чем дальше они забирались, не видя никаких признаков экипажа, тем больше он ощущал себя сбитым с толку. Чтобы управлять кораблем такого размера, понадобилось бы множество рук! Один только процесс перезарядки пушек потребовал бы пятидесяти боеспособных людей. Если они намеревались сдаться, то делали это самоубийственным образом. Нет, либо они заняли оборонительную позицию, вероятно, на мостике или в машинном отделении, либо прятались в чуланах и подполах, выжидая подходящей минуты для атаки.
На средней палубе он задержался и бегло осмотрел орудийный отсек – достаточно широкий, чтобы в нем разместился слон, хотя и пустой, если не считать пушек и рядов медных манекенов, безжизненно стоящих по стойке смирно. В дальнем конце помещения со стальным полом другая половина его людей собралась вокруг широкого люка, который он принял за вход в машинное отделение.
К тому времени, когда Эйгенграу добрался до верхней площадки лестницы, он не сомневался, что перед ним ловушка. Коридор был узким, обшитым панелями из темного дерева и озаренным хрустальными шарами, которые, казалось, поглощали собственный свет. Первый люк слева был открыт, и из него лилось желтое сияние.
Генерал приблизился, прижимаясь спиной к стене. Вытащил из-за пояса маленький складной перископ – инструмент, которым иногда пользовался, чтобы окинуть взглядом толпу на площади, когда портшезы собирались слишком густо. Уверенными руками ювелира вытянул ствол перископа и просунул призму с козырьком за край двери. Он посмотрел в окуляр на комнату за дверью.
Посреди комнаты, скрестив ноги, сидел уродливый мужчина в белье. За спиной у него повсюду простирались необъятные ряды переключателей, дросселей и ручек, подобных которым Эйгенграу никогда не видел. Пульт управления был набит плотно, как набор клавиш на пишущей машинке, и освещался множеством крошечных огоньков. Каким бы невероятным ни было это зрелище, золотые рамы, висевшие над панелями управления, были еще более фантастическими. Картины оказались бесцветными, но живыми, движущимися образами. В силу непонятной магии они были похожи на видневшийся снаружи порт. Луна поднялась в одном окне. В другом три оболочки «Арарата» заслонили звезды. В третьем Эйгенграу увидел облака, обвивающие шеи далеких гор, словно шарфы.
Фантастический мостик корабля казался совершенно пустым, если не считать кретина с редкими волосами, который сидел, улыбаясь, на полу. Когда Эйгенграу снова взглянул на него, он понял, что несчастный маленький человечек пристально смотрит в ответ. Не на козырек перископа, а сквозь линзу и из-за угла четко на генерала. Эйгенграу вздрогнул под этим немигающим взглядом. Казалось, из глаз незнакомца повалил пар. Его уши, нос и рот светились красным огнем, как сырое яйцо, которое держат перед свечой.
Затем генерал узнал его. Он вздрогнул и оторвался от окуляра.
Невероятно. Красная Рука ведь мертв.
Эйгенграу повернулся, чтобы найти рядового, которого он первоначально послал на разведку. Он схватил мужчину сзади за шею и притянул к своему лицу.
– Я хочу, чтобы ты зашел туда и поздоровался. Что бы ни случилось, не стреляй. Если выстрелишь в какую-нибудь часть этого механизма, я сниму с тебя шкуру и засыплю солью. Это ясно, рядовой?
Рядовой кивнул так, что фуражка на голове подпрыгнула. Он все еще кивал, когда Эйгенграу подтолкнул его к открытому люку. Испуганный солдат споткнулся, пытаясь вытащить саблю. Когда это удалось, он взглянул на генерала, и тот, выпятив подбородок, направил его вперед. Солдат шагнул одной ногой, затем другой; его колени дрожали, когда он продвигался вперед. Он исчез в комнате.
Эйгенграу повернулся к своим людям, которые запрудили коридор, и прошептал:
– В этой комнате никому не стрелять. Всем понятно?
– Эй? – раздался с мостика голос рядового. – Эй, вы там… на полу… встаньте! Руки вверх.
Генерал снова поднял перископ, но не успел поднести прибор к глазу, как его остановил резкий, короткий вскрик. Он услышал скрип каблуков, шорох ткани, а затем наступила тишина.
Он почувствовал, как его люди сжались позади. Они все были слишком молоды, чтобы проявлять такую трусость. Эйгенграу уже собирался оживить их храбрость хорошо продуманными телесными угрозами, когда с мостика снова появился рядовой. Он волочил кончик сабли по полу. Его рот был открыт, и из него текла тонкая струйка слюны. Он вышел прямо, наткнулся на противоположную переборку и вяло повернулся лицом к генералу и его людям.
Он казался невредимым, если не считать единственной густой кровавой слезы, которая текла из внутреннего уголка глаза. Взгляд его был пуст, плечи опущены. И он, похоже, не узнавал их, да и вообще ничего. Одним ударом Красная Рука превратил человека в безмозглую оболочку.
– Обнажите мечи, – приказал Эйгенграу. – Сто мин тому, кто убьет дьявола. Петля для любого, кто попытается уйти до того, как он умрет!

Столбик кровати треснул, врезавшись в движитель Эдит. Изломанный конец оторвался и ударился о ее макушку.
Воспользовавшись минутным замешательством капитана Уинтерс, Хейст бросилась на нее всем телом, схватила за рубашку и швырнула в стену, разбив вдребезги пару картинных рам.
Эдит чувствовала себя так, словно на нее обрушился дом. Дыхание толчками вырывалось из ее легких, а в ушах стоял звон. Если бы Хейст не прижимала ее к стене, она бы рухнула на пол.
Эдит попыталась посмотреть Хейст в глаза, но не смогла. Блюстительница повернула голову набок. Застывший профиль Золотых Часов был профилем человека, занятого неприятной, но неизбежной работой. Это казалось очень плохим знаком. Рука Хейст сжимала горло Эдит, от чего ее голова словно бы превратилась в переполненный воздушный шар.
Очень странная вещь пришла капитану на ум в ту минуту, когда она поняла, что умрет. Эдит вспомнила лошадиный запах. Она вспомнила день, когда выехала рано утром, еще до того, как все проснулись. За ночь опустился густой туман. От этого мир казался одновременно маленьким и бесконечным. Она не спрашивала разрешения, зная, что отец его не даст. Ехать верхом в таком ослепляющем тумане было опасно. Она могла врезаться в забор, канаву или живую изгородь. Лошадь была незнакомой, а она – неопытной наездницей. Эдит не могла вспомнить, зачем так поступила, но вновь пережила то же ощущение, что и много лет назад, когда с грохотом мчалась сквозь туман – с сердцем, застрявшим в горле, по тропинке, появлявшейся перед ней в самую последнюю секунду, – ее охватило всепоглощающее чувство радости.
В тот раз она не испугалась, даже когда ветвь дерева сбросила ее с лошади. При падении она сломала запястье. Туман рассеялся, превратившись в легкий дождь, и Эдит увидела тропинку, мимо которой промахнулась, дерево, сбросившее ее с седла, и дом отца вдалеке. От этого зрелища она пришла в ужас, потому что знала: ей придется вернуться домой, встретиться с отцом лицом к лицу, вытерпеть неизбежный выговор и всевозможные ограничения, пока будет заживать кость.
И тогда она поняла, что скорее побежит навстречу опасности и неуверенности, чем будет бестолково таращиться на неумолимую правду.
Волнующий туман, сквозь который она когда-то проскакала галопом, заполнял капитанскую каюту на борту «Авангарда». Он пожирал мебель, полз вверх по стенам и поглощал свет ламп, пока в мире не осталась только дрожащая бахрома рыжих волос и рука на ее горле.
И вдруг Эдит точно поняла, почему Сфинкс дал ей такой тяжелый, уродливый двигатель: потому что он был мощнее всех, которые хозяин Башни когда-либо создавал.
Эдит вцепилась в руку, давившую на грудь, и потянула изо всех сил.
Раздираемый металл взвыл. Позолоченный панцирь прогнулся. Заклепки выскакивали все быстрее и быстрее. Она выдернула золотую руку из плеча Хейст, вместе с шлейфом жизненно важных механизмов, обнажив кости и вены. Рука пролетела через каюту, разбив вдребезги витрину с компасами и боцманскими дудками. С грохотом упала на ковер, подергалась, как выброшенная на берег рыба, и затихла.
Хейст отпустила горло Эдит и отшатнулась назад, хватаясь за то место, где только что была ее конечность. Масло, кровь и светящаяся сыворотка Сфинкса хлынули из раны и потекли по ребрам.
Хейст с трудом перевела дыхание, когда движитель в ее груди дрогнул. Она уставилась на Эдит с выражением уязвимости и ужаса, а затем с детским пыхтением взмахнула оставшейся рукой. Удар был бесцельный, слабый. Эдит схватила блюстительницу за руку и попыталась удержать, но та упала на колени, мгновенно побледнев.
Машина в ее груди застонала. Эдит опустилась рядом на колени.
– Я думала, все будет по-другому, – сказала Джорджина, наклоняясь вперед.
Эдит поймала ее и подняла на ноги:
– Ну, почти получилось.
Хейст тяжело дышала, но, казалось, не могла набрать воздуха в грудь.
– Ах, ах, рано или поздно мы бы поссорились. Слишком уж похожи. Упертые. Упрямые. Мы никогда не смогли бы стать подругами. Может быть, сестрами. – Она выдавила из себя сонную улыбку. – Мне бы очень хотелось иметь сестру.
Эдит почувствовала нарастающую тяжесть Хейст и, увидев в глазах Джорджины гаснущий огонек, быстро ответила:
– Мне тоже.

Глава шестнадцатая

Вселенная дышит неровными вздохами. Тело умирает. Гриб растет. Суглинок расползается. Корни углубляются. Лес горит. Облако проливается дождем. Потоп захлебывается. Аллювий питает поля. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Нет ни застоя, ни неподвижности. Источник всех несчастий таков: мы настаиваем на том, чтобы завтрашний день был похож на сегодняшний. Но будь оно так, случись оно так хоть однажды, настал бы конец всему.
Джумет. Чашу ветра я изопью

Из безопасного коридора Эйгенграу наблюдал через перископ, как Красная Рука лоботомировал и убивал его людей, одного за другим. Маленький дьявол смеялся, расправляясь с ними с акробатической грацией, которая противоречила неуклюжему облику. Он перепрыгнул через первого рядового, который атаковал его, и приземлился на плечи следующего, запаниковавшего от неожиданности. Палач присел на корточки у его головы, как гончар у колеса, и ткнул в глаз шилом. Человек страшно взвизгнул, а Красная Рука принялся вертеть в глазнице своим оружием. Затем он спрыгнул со спины солдата, и тот без чувств рухнул на пол.
Хотя мостик был заполнен людьми с обнаженными мечами, лишь немногие оказались достаточно быстры, чтобы вступить в противоборство и уж тем более по-настоящему ранить Красную Руку. Безумный убийца уклонился от рапиры, прижался животом к животу противника и ударил новобранца в ухо стилетом. Этот короткий, едва заметный удар сразу же прикончил рядового.
Красивый унтер-офицер, который отличился перед дамами Пелфии как искусный фехтовальщик и агрессивный дуэлянт, с такой силой ударил Красную Руку в спину, что половина клинка вышла из груди сумасшедшего, где и застряла. Вместо того чтобы утихомирить Красную Руку, рана лишь подстегнула его. Красивый мечник потерял хватку на рукояти, когда палач повернулся к нему лицом, а затем лишился жизни, когда убийца обнял его, пронзив сердце острием его же оружия.
Увидев человека с лягушачьим брюхом, прыгающего с мечом в груди, остатки отряда генерала окончательно потеряли самообладание. Их слабеющему мужеству нисколько не помогали вопли Красной Руки:
– Не бойтесь темноты, друзья, ибо она полна звезд!
Вместо того чтобы согласованным образом давить на демона, люди Эйгенграу мешали друг другу, пытаясь уйти от него. Красная Рука воспользовался их замешательством с жестоким проворством: он пронзил горло одному и висок – еще двум. Забыв о приказе генерала, люди выхватили пистолеты. Но попытки выстрелить в подпрыгивающую, хохочущую мишень заканчивались либо беспорядочной пальбой и беспомощным звоном рикошета, либо непреднамеренной казнью собратьев по оружию.
Эйгенграу повидал достаточно сражений, чтобы распознать разгром. Единственным, что его медлительность могла привнести в эту битву, был еще один труп.
Он решил перегруппироваться. Он соберет остальных своих людей, вытащит Красную Руку в коридор и напичкает его всеми шариками и свинцовыми пулями, которые у них есть.
А если это не сработает, он призовет наследного принца, чтобы тот выстрелил из пушек «Арарата» по оболочке корабля. И пусть гравитация возьмет и судно, и дьявола в свои нечестивые объятия.

Байрон сидел на корточках в машинном отделении, заткнув уши пальцами. Орудийная палуба звенела от выстрелов, топота Фердинанда и ужасных криков. Более удачливых солдат убило рикошетами и беспорядочными выстрелами паникующих товарищей. Те, кому не повезло, попали под колоссальные ступни Фердинанда, когда он метался туда-сюда по палубе, или же их подбирали и сжимали в бескостное желе его мощные паровые руки.
Байрон не мог смотреть на это долго.
Оленю было стыдно – за тот абсолютный недостаток мужества, который пробудила в нем чрезвычайная ситуация. В прошлом он не раз задавался вопросом, окажется ли героем или трусом, если ему представится возможность себя проявить. Естественно, он льстил своему самолюбию, воображая, что если его когда-нибудь призовут к действию, то его охватит такой дух доблести и самообладания, что враги задрожат перед ним. По крайней мере, он думал, что не убежит и не спрячется в чулане при первых признаках опасности. Однако инстинкт бегства оказался непобедимым.
Но когда Байрон съежился, забившись спиной в угол, в нем начал расти новый страх. Он стал таким огромным, что затмил даже смертельный ужас. Потому что было кое-что хуже смерти: дожить до мрачного будущего. Неужели он действительно хочет выжить, если Эдит погибнет? Неужели он хочет быть последним человеком, оставшимся в живых? Неужели он хочет, чтобы его взяли в плен, допросили, пытали или, что еще хуже, выставили на всеобщее обозрение, публично выпороли и всю оставшуюся жизнь рассматривали как любопытное чудище? Разве быстрая смерть в битве за друзей не предпочтительнее долгой жизни, полной страданий и унижений?
Он вытащил пальцы из ушей. Грохот выстрелов и гул поршней Фердинанда сотрясали его до нутра. Он приоткрыл пистолет, ухватил край стреляной гильзы и заменил ее новым патроном, извлеченным из кармана жилета. Встал, держа пистолет в далеко отведенной руке, как будто пойманную за хвост гадюку, и сосчитал до трех.
Когда Байрон вышел в открытую дверь машинного отделения, готовый сражаться не на жизнь, а на смерть, его встретила внезапная тишина.
Швейцар Сфинкса с лицом-циферблатом стоял в центре палубы среди разбросанных трупов двух дюжин мужчин. Некоторые мертвецы лежали поверх богато украшенных пушек там, куда их бросил Фердинанд. Темная кровь залила потолок, забрызгала стены и струилась под ногами. Это была совершеннейшая бойня; вонь запекшейся крови, внутренностей и дыма вызывала тошноту.
Громадный Фердинанд пытался поставить на ноги солдата. Шея мужчины была сломана, но черный железный локомотив все равно попытался поставить его вертикально. Лодыжки трупа подвернулись, и солдат упал, как только Фердинанд отпустил его. Простодушный швейцар, казалось, сожалел о содеянном, а точнее, не вполне понимал, что произошло. Байрон задумался, как объяснить смерть существу с душой, как у музыкальной шкатулки.
Бледный свет похожего на часы лица Фердинанда потускнел, когда он открыл ящик в груди и вытащил музыкальный цилиндр из люльки. Он положил его в другой ящик и заменил новым барабаном. Жалобная песня, которая зазвучала из его груди, напомнила Байрону завывание рожка на похоронах.
Байрон и Фердинанд одновременно услышали топот сапог. Скорбящий движитель развернулся, его пустое лицо ярко вспыхнуло.
С другого конца средней палубы навстречу ему шагал генерал Эйгенграу, держа наготове пушку на бедре, его плащ развевался веером. Звук выстрела оказался таким громким, что у Байрона отчаянно забилось сердце.
Фердинанд снова повернулся, демонстрируя Байрону черную дыру посреди разбитого лица. Музыка прекратилась. Великан потянулся, чтобы дотронуться до раны, и оставшееся матовое стекло рассыпалось звонким дождем. Внутри темного машинного нутра Байрон увидел голову и плечи собаки, подвешенные в матрице из черных труб и резиновых кабелей. Из серой морды пса хлынула кровь. Веки его темных глаз задрожали от смертельной усталости. Фердинанд упал лицом вперед и рухнул на палубу с такой силой, что сотрясение едва не сбило Байрона с ног.
Но олень не упал. У него голова шла кругом от только что увиденного, но эмоции сосредоточились на цели быстрее, чем мысли.
Байрон бросился на генерала, блея от ярости. Он поднял пистолет и выстрелил. И на этот раз не промахнулся.

* * *

Эйгенграу отступил на орудийную палубу, чтобы собрать своих людей, но обнаружил их лежащими у ног некоего паровоза с руками и ногами. В тот же миг он почувствовал, что с него довольно этого ужасного корабля и чудовищной команды.
Поэтому генерал выстрелил монстру в середину лица, похожего на тарелку. Он ожидал, что рана не окажет воздействия, но, наблюдая за падением локомотива, воспрянул духом: чудовищ Сфинкса все-таки можно убить. И их немного, что обнадеживало. Однако когда он начал подсчитывать, насколько большое подкрепление понадобится, чтобы справиться с Красной Рукой, однорогий зверь, прятавшийся за заводным голиафом, бросился на него с револьвером в руке, крича, как козел.
Не успел Эйгенграу подумать о том, чтобы защищаться, как прогремел выстрел, пуля прошла сквозь его плечо и вырвалась из спины. От удара его развернуло. Пистолет вылетел из руки и заскользил по полу. Он привалился к груди безликого канонира, который даже не попытался его поймать. Никогда прежде в него не стреляли, и Эйгенграу с удивлением обнаружил, насколько это больно. Не было похоже на ожог от угля или порез на пальце; ощущение не сосредотачивалось в одном месте. Он чувствовал боль в каждой конечности; в пальцах ног и мочках ушей. Он хотел уползти от боли, но не мог, потому что она ползла следом. На самом деле чем больше он шевелился, тем туже стягивался внутри узел агонии. Но Эйгенграу должен был двигаться. Он должен был выбраться отсюда.
Генерал ощупью двинулся вдоль линии орудий, опираясь на них, чтобы не упасть, и попятился туда, откуда пришел. Рискнув оглянуться, он увидел рогатую мерзость, которая устремилась следом. Эйгенграу испугался, что она собирается забодать его рогом и довершить начатое.
Ужас ускорил его, несмотря на растущую потерю крови. Он спустился по лестнице и пробежал мимо кают на нижней палубе за несколько ударов сердца, которое билось отчаянно быстро. Он ожидал, что в любую минуту на него набросится новый людоед. Но этого не случилось. Затем генерал почувствовал запах свежего воздуха, более сладкий, чем любые духи, и понял, что вот-вот спасется.
Он ухватился за края открытого люка и наклонился в темноту. Холодный ветер хлестал его по щекам, и он наслаждался приливом эйфории.
И все же генерал не посмел пройти над пропастью на подгибающихся ногах. Он опустился на четвереньки и пополз по дрожащему трапу, с плащом, запутавшимся вокруг шеи. Благополучно вернувшись на крепкий пелфийский пирс, он встал и замахал руками высоко над головой. Не обращая внимания на резкую боль в груди, он подал сигнал Пипину на борту «Арарата» открыть огонь.
Он побежал к пальмам и «оловянным солдатикам», которые окружали городские ворота. Он не чувствовал пальцев ног, дыхание сбивалось, но мысль о надвигающемся шквале гнала его прочь. Не успев добраться до сторожки в конце пирса, он крикнул, подзывая двух сонных сторожей:
– Вы двое! Человека к «оловянным»! Включить сигнал тре…
Его слова заглушил грохот выстрелов. Он повернулся и увидел дугу из трех пылающих копий, которые сиганули с крепостных валов «Арарата», проплыли над половиной порта и пронзили оболочку «Авангарда».
От вспыхнувшего следом огненного шара тени трех мужчин вытянулись в длинные черные хвосты. Они вздрогнули от жара, когда горящий газ превратил шелка в пепел. Стальной корабль, острый и гладкий, как поручень саней, канул вниз мимо порта, утаскивая за собой дым и пламя.
Последовавшая тишина была сюрреалистичной, словно в затихшем выжженном лесу.
Эйгенграу потребовалось совсем немного времени, чтобы вновь обрести бесстрастное самообладание. Он нашел в себе силы выпрямить спину и прочистил горло, прижав ко рту кулак. Он отодвинул край плаща от раны и без особой спешки сказал ночным сторожам:
– Ну ладно, пусть один из вас добудет мне доктора, а другой – выпивку. Это была долгая ночь, и у меня ужасно пересохло в горле.

Эдит вышла из разгромленной каюты, где лежала с непокрытой головой полуразобранная Хейст, и столкнулась с Байроном. У оленя был дикий взгляд. От рога остался лишь раздробленный обрубок рога – Эдит изумилась столь жестокой травме. Байрон сказал, что Фердинанд мертв, как и большая часть абордажной команды, и что он подстрелил Эйгенграу, который убежал, хотя, возможно, она все еще сможет догнать генерала, если поторопится. Слова сами собой полились из него. Казалось, он был в большом потрясении. Эдит схватила его за плечи:
– Забудь об Эйгенграу, Байрон. Мы должны убедиться, что не потеряли мостик. Ну же!
Она быстро повела его вверх по кормовой лестнице. Поднявшись на последнюю ступеньку, они увидели первые признаки происшедшей битвы. Один солдат генерала опустился на колени, прижавшись щекой к деревянной обшивке. Из уголка его глаза сочилась кровь, но в остальном он казался невредимым. Он тихо стонал. Он казался не совсем живым и еще не мертвым. Капитан Уинтерс изумилась, как Охряник смог нанести такой очевидный ущерб, оставив так мало доказательств насилия. Хотя, возможно, она должна быть ему благодарна. Конечно, это лучше, чем обезглавливать людей вручную, что он когда-то и делал.
А потом она увидела мостик.
Повсюду валялись тела. Большинство солдат были несомненно мертвы, их униформа напоминала черные острова в озерах крови. Но некоторых, похоже, постигла та же участь, что и новобранца в коридоре. Они были бесчувственны, как жалкие пьяницы, и проливали алые слезы.
Красная Рука стоял среди них, в окровавленной нижней рубашке, с мечом в груди. Он все вертелся и крутился, пытаясь дотянуться до рукояти, торчащей из спины. Среди своего кружения он заметил их в дверях и улыбнулся.
– Здравствуйте, капитан! Я чувствую себя как собака, пытающаяся поймать собственный хвост! – Он засмеялся, как будто это была салонная игра.
– Стой спокойно, – резко сказала Эдит.
Охряник подчинился, и она, схватившись за рукоятку, вытащила клинок.
Он слегка споткнулся, хихикая от облегчения и почесываясь.
– Ах, так намного лучше. Я не мог сесть!
Он вернулся на свой пост и с довольным вздохом плюхнулся в кресло пилота. Казалось, он не замечал или, по крайней мере, был безразличен к окружавшей его смерти.
– У меня хорошие новости. Я нашел виновника назойливой тревоги. Корабельные левитаторы полностью зарядились.
– Корабельные – что? – спросила Эдит.
Но прежде чем он успел ответить, Байрон крикнул:
– Эдит!
Она оглянулась и увидела, что он указывает на позолоченную раму магновизора. Пылающие ракеты «Арарата» уже мчались на них.
Они все знали, что это значит, знали, что нет времени что-либо предпринять, чтобы остановить это или спастись самим.
Пылающие копья исчезли из поля зрения. Они услышали глухой удар, когда их шелковая оболочка взорвалась, и почувствовали тепло пламени даже сквозь стальную защиту корабля. Затем окружающие их тела воспарили. На одно тошнотворное мгновение Эдит показалось, что они все поднимаются, а она падает вниз. Рамы магновизора вспыхнули в беспорядке непонятных очертаний. Она почувствовала спуск кожей, но без четкого обзора горизонта или земли, по которой можно было бы ориентироваться, ощущение падения быстро превратилось в ощущение невесомости. Это было странное чувство, не похожее ни на плавание, ни на полет. Все равно что застрять в меду. Эдит могла бы назвать его безмятежным, если бы не все эти парящие трупы и уверенность, что она вот-вот присоединится к ним.
Она огляделась в поисках Байрона и увидела, что он крутится в воздухе в нескольких футах от пола. Он замахал ногами, пытаясь подтянуться к опущенной колонне перископа, но почти не продвинулся вперед. Хотя что изменила бы успешная попытка? Наличие опоры не повлияет на финал этой поездки. Охряник все еще сидел на своем месте. Он зацепился ногами за неподвижное основание. Его руки пробежали по клавишам управления, делая тонкую настройку множества параметров. На Эдит налетел мертвый солдат. Она с отвращением оттолкнула его и против воли скользнула к лестнице; она ухватилась за ступеньку, как только та оказалась достаточно близко. Тот факт, что она за что-то держалась, в итоге не будет иметь никакого значения, но капитан Уинтерс все же почувствовала себя лучше.
– Подождите, капитан. Я собираюсь кое-что попробовать, – сказал Охряник, взявшись за двухлопастный дроссель и мягко толкнув его вперед.
Эдит почувствовала, что ее вес возвращается, и крепче ухватилась за перекладину. Плавающие мертвецы снова шлепнулись на пол, как мокрые тряпки. Байрон взвизгнул, пытаясь ухватиться за колонну перископа, и тут быстро скользнул вниз по всей ее длине. Он с глухим стуком приземлился на спину.
Эдит не сразу поверила, что они не мертвы. Хотя падение, казалось, длилось целую вечность, оно заняло едва ли восемь секунд. Она была уверена, что еще мгновение-другое, и Байрону приземление стоило бы не только шишки. И им всем – тоже.
Спрыгнув с трапа, она спросила пилота, как он умудрился спасти их.
Охряник, ухватившись за рычаги управления кораблем, изучал внезапную активность всех датчиков перед собой.
– Ах! – сказал он. – Ну, я активировал левитатор.
– Ты все время повторяешь это, как будто я знаю, что это такое. Что такое левитатор? – Эдит перешагнула через тела, пробираясь к пульту пилота.
– Средство для противодействия гравитации! – весело сказал он. – Что-то вроде воздушного шара в бутылке или облака в кулаке.
– Хочешь сказать, что корабль может летать без оболочки? Без водорода?
– Конечно может, капитан. И я с удовольствием объясню вам эту технологию так подробно, как вы захотите. Или…
Эдит склонилась над его плечом, открыв рот, ее взгляд скользнул по рядам циферблатов, по дрожащим стрелкам и мигающим огонькам.
– Или что?
– Или я могу отвести нас обратно в порт и дать вам шанс открыть ответный огонь.
Байрон с трудом поднялся на ноги:
– Они все были в курсе этого решения, капитан. Эйгенграу, Пипин, Леонид. Я слышал, как они это планировали. Это был преднамеренный акт войны.
– Это же военное преступление, не так ли, капитан? Подобным образом запустить копья в корабельную оболочку? – поинтересовался Охряник.
В раме перед ней был виден фасад Башни. Даже в тусклом лунном свете она все еще узнавала безыскусные каменные блоки, крошащийся раствор и подвешенные снаружи курятники. Корабль опустился до Салона. Они были достаточно близко, и она разглядела, что не все клетки пусты. Она вспомнила Сенлина – как они сидели на ее юбках, словно деля одеяло на пикнике, и говорили о жизни, как будто понимали суть произошедшего.
Эдит не могла сказать, находятся ли в курятниках трупы или живые узники, все еще ожидающие, что им скажет какой-нибудь простофиля-актер, покалечат их или отпустят.
Что ж, она охотно сыграет для разнообразия роль судьи.
– Ладно, джентльмены, давайте покажем этим Пеллам, что могут сделать с портом шестьдесят четыре пушки и отсутствие снисхождения.

Увидев тучного принца, неуклюже спускающегося по трапу «Арарата», Эйгенграу сразу понял, что Пипин пришел позлорадствовать. Во время подготовки к абордажу флагманского корабля Сфинкса генерал раз или два настаивал, что им не придется сбивать судно. Нет никакой необходимости ставить такую черную метку в истории порта. До этого не дойдет. С отрядом умелых людей и преимуществом внезапности он без труда вытащит эту устрицу из раковины.
Конечно, говоря так, он ожидал, что столкнется с человеческими войсками или блюстителями в худшем случае, а не с бессмертными дьяволами и железной громадой. Он даже мельком не видел капитана Уинтерс. Возможно, она все это время сидела в своей каюте и потягивала бренди. Значит, она получила по заслугам.
Пипин запыхался, когда пробежал по пирсу, обогнул главный причал и направился к караулке, где его ждал Эйгенграу. Как только кронпринц увидел, что генерал пьет что-то крепкое, он потребовал собственную порцию. У стражников не нашлось другого стакана для члена королевской фамилии, и ему пришлось довольствоваться их помятой фляжкой. Пипин ухмыльнулся генералу, высасывая алкоголь, как голодный теленок. Когда он остановился, чтобы перевести дух, фляжка почти опустела, а его подбородок блестел от влаги.
– «Вы нам не понадобитесь», – говорил он. «У меня все под контролем», – говорил он. – И без того широкое лицо кронпринца расплылось в улыбке. – Хорошо, что я тебя не слушаю, Эйгенграу.
– Очевидно, ваше высочество, я отныне и навек буду благодарен вам за своевременное вмешательство, – с шутовской интонацией ответил генерал. Несмотря на рану, он сделал короткий поклон. Врач все еще не приехал, но бренди тем временем неплохо справлялся с ролью медсестры. – Жаль только, что я не смог спасти корабль.
– Да. С удовольствием буду тыкать тебя в это носом еще долгие годы. Ты же знаешь, что на борту была старушка Золотые Часы, – сказал Пипин, встряхивая фляжку и прислушиваясь к плеску последнего глотка.
– В самом деле? – Эйгенграу изогнул бровь.
– Мой дозорный видел, как она приехала с той женщиной, Уинтерс, пару часов назад. На самом деле это к лучшему. Нельзя объявлять войну хозяину и дружить с его собакой. – Принц допил остатки бренди. – Все равно она мне никогда не нравилась. Слишком высокого мнения о себе. Знаешь, однажды она чуть не сломала мне руку за то, что я погладил ее нагрудник. Как будто она могла что-то почувствовать. Но я слышал, что она не была золотой до кончиков пальцев ног, если понимаешь, о чем речь. – Принц подмигнул генералу, который, казалось, ничуть не удивился. – Мне бы очень хотелось поглядеть на…
Из-за горизонта порта поднялся «Авангард», и веселье кронпринца испарилось. Корабль, казалось, плыл на подушке из красного света. Воздух под корпусом пенился и вспыхивал, как закат на бурном море. Он гудел так, что люди порта почувствовали его всем нутром.
Не нуждаясь ни в оболочке, ни в помощи ветра, военный корабль Сфинкса, напоминающий топор, скользил по воздуху. Это была птица без крыльев, копье без веса. Корабль занял позицию над вторым пирсом между портовыми орудиями и черным тортом «Арарата» – и, прежде чем кто-либо успел поднять артиллеристов по тревоге, произвел первый залп.
Шестьдесят четыре пушки рявкнули как одна, вспышки стволов осветили ночь. Зубчатые крепостные валы «Арарата» разлетелись в щепки, сломанные зубцы корабельной защиты разорвали людей, укрывшихся за ними. Главный люк, прочный, как городские ворота, треснул пополам. Сила ударов раскачивала «Арарат» на причальных канатах. Хотя ни один выстрел не попал в оболочку, такелаж одного из трех огромных воздушных шаров начал терять якоря, когда пролет пушечного ядра сорвал железные скобы. Могучий военный корабль дал крен. Его корпус отошел от края пирса, затем вернулся, с треском ударившись о толстые балки дока, как ядро для разрушения зданий.
Затем «Авангард» дал второй залп. Каюты внутри «Арарата» были распахнуты настежь и открыты ветру. Корабль накренился, как кувшин, и излил содержимое: койки, бочонки, сапоги, винтовки, карты и людей. Расположенная в его недрах печь оторвалась от креплений, рассыпав угли, которые угодили на бочки с черным порохом в кубрике. Взрыв прогремел как грохот обвала; некогда грозные бимсы и стрингеры «Арарата» превратились в шлак. Наверху титанические оболочки обернулись пламенеющей троицей. Огненный шар лизнул стабилизаторы «Авангарда», которые сверкали от света, как лезвие в кузнице. Невезучие баржи, пришвартованные в порту, не избежали дождя пылающих обломков. Их оболочки вспыхивали, как пироксилин, а корпуса падали, словно камни.
Когда дым рассеялся, почти треть порта исчезла. И хотя в последующие дни об этом сообщали по-другому, «Арарат» ни разу не выстрелил.
В то время как орудия правого борта «Авангарда» превращали «Арарат» в облако, орудия левого борта атаковали «оловянных солдатиков». У турелей не было ни единого шанса, хотя одна или две успели выстрелить в ответ. Их двадцатифунтовые ядра звякнули о стальной корпус военного корабля, не повредив его. Орудиям «Авангарда» повезло больше. От их выстрелов бронированные турели падали на спины. Караульные будки рушились так же легко, как шалаши из салфеток. Пальмы рассыпались на щепки и листья, оставляя после себя голые вазоны с землей. Широкие царственные ступени, ведущие к уделу, испещряли воронки и падающие обломки. То, что не горело, было погребено в золе.
Эйгенграу бросился бежать, едва увидел «Авангард». Кронпринц был слишком медлителен, чтобы распознать дьявольскую природу корабля. Но он не побывал на борту проклятой штуковины, не видел ее проклятых чудес. Эйгенграу же видел. И потому, когда «Авангард» снова всплыл, как погруженная в воду пробка, он не стал стоять, разинув рот, и ждать объяснений. Он убежал.
Краем глаза Эйгенграу заметил, как наследный принц споткнулся и упал при первой же попытке отступить. Пирс, где шлепнулся Пипин, через секунду изрубил минометный огонь, что почти не оставляло сомнений в судьбе этого человека. «Скатертью дорога», – подумал Эйгенграу. Он достиг городских ступеней как раз в тот миг, когда они начали взрываться вокруг него. Осколки мрамора осыпали щеки и шею генерала, когда он поднимался. Он проскочил через кованые железные ворота, звенящие от разрушительных залпов, и оказался в железнодорожном туннеле.
Как бы не оглохнуть! Позади грохотали выстрелы, словно кто-то весело открывал бутылки шампанского. Воздух в туннеле был чище, и все же генерал осознал, что все еще не может отдышаться. Сказывалась потеря крови. У него закружилась голова, ноги подкашивались и заплетались. Бренди, по-видимому, был ошибкой.
В вестибюле рядом с пустыми путями никого не было, кроме бредущей гувернантки, которая, казалось, держала на руках ребенка. Зрение Эйгенграу тоже ослабевало, потому что женщина выглядела растянутой и слишком большой. Приблизившись, он крикнул, что здесь небезопасно, что город подвергся нападению. Даже в собственных ушах его голос звучал как последний залп эха. Только подойдя немного ближе, он понял, что она действительно огромна.
И тут он узнал ее. Она прибыла на борту «Авангарда».
Передумав с ней связываться, Эйгенграу свернул с дороги, намереваясь спуститься на уровень рельсов. Он не ожидал, что его лягнут сзади. Ботинок ударил в основание позвоночника. Сила удара удивила его самого. Он неуклюже упал на колени, рана в плече заболела еще сильнее. Не успев подняться, генерал увидел, что она спрыгнула следом, все еще прижимая ребенка к груди. Ее лицо напомнило горгулью – такое же яростное и безумное. Но рассмотреть ее он не успел – она пнула его под подбородок. Удар поднял генерала в воздух и швырнул на спину. Новая боль вспыхнула, когда он понял, что приземлился шеей на холодный железный рельс.
Образ каблука, несущегося на Эйгенграу, немного затуманило расплывчатое зрение и отрицание в душе. Несомненно, человек с его послужным списком и положением заслуживал менее позорного конца. Даже грязному ходу воздали должное посредством публичной казни! Быть забитым до смерти нянькой – оскорбление самой его человеческой сути!
По крайней мере, это оказалось последнее оскорбление, которое генералу пришлось стерпеть.

На забрызганном кровью мостике «Авангарда» Эдит и ее команда наблюдали, как несколько оставшихся в живых портовых охранников бросились вверх по ступеням удела. Их бегство освещали маленькие пожары, вспыхнувшие на некогда безупречной пристани. Эдит раздумывала, не разгромить ли остатки порта Добродетель – она предпочла бы соскрести его с фасада Башни так, чтобы не осталось и бугорка, – когда Байрон заметил, что кто-то пробивается сквозь удаляющийся поток беглецов. Он сразу же узнал ее и крикнул, чтобы прекратили огонь.
Ирен спешила вниз по ступенькам. Она держала в руках сверток. При виде ее спеленатого груза Эдит содрогнулась от ужаса. Приказав Охрянику подвести корабль достаточно низко, чтобы добраться до разрушенных остатков причала, она и Байрон бросились к главному люку. Едва они открыли его, как Ирен вскочила на борт. Эдит никогда раньше не видела, чтобы амазонка выглядела испуганной, а ведь они повидали кое-какие ужасные вещи. Выражение ее лица подтверждало худшие опасения.
Ирен отнесла Волету в ближайшую каюту и осторожно положила на кровать. Плащ, в котором она несла девушку, обзавелся кровавым ореолом. Байрон всхлипнул, увидев ее, увидев рану под подбородком, пурпурные губы, землистую кожу. Эдит была уверена, что Волета мертва.
И все же Ирен настаивала, что это не так, потому что она все еще дышала. Или дышала еще минуту назад. Она не умерла, но кто-то должен был что-то сделать, и сделать немедленно!
– Я позову врача. Под дулом пистолета, если понадобится, – ответила Эдит. Она уже собиралась выйти из каюты, когда увидела в дверном проеме Охряника.
В руке у него был кожаный саквояж, а на лице сияла улыбка.
– Можно мне взглянуть на нее?
– А что ты делаешь вне мостика? – спросила Эдит.
– Я принес аптечку. У меня была возможность узнать кое-что о человеческой физиологии, пока я приходил в себя в хрустальной камере Сфинкса. Я знаю, что мы оба умеем стрелять из пушек, капитан, но что вы знаете о жизненно важных показаниях?
Эдит сердито посмотрела на него. Он был похож на упыря в окровавленном жилете. Он не ошибался, но она также не верила, что в его теле есть хоть одна косточка, способная сопереживать. Его внезапный интерес к Волете действовал на нервы.
Но бывший палач не ошибся. Здесь капитан ничего не могла сделать, а мостик не мог обойтись без присмотра. Эдит посмотрела на Ирен, и вид амазонки немного успокоил ее. Не было более надежных рук, которым можно было поручить Волету. Если бы Охряник захотел причинить вред медвежонку, ему пришлось бы сначала пройти мимо матери-медведицы. Эдит не сомневалась, что Ирен будет защищать ее до конца.
И все же она ненавидела свое решение, даже принимая его. Стоя в дверях, Эдит сказала:
– Спаси ее, если сможешь, пилот. Это приказ.
– Да, сэр! – воскликнул Охряник и весело отдал честь.

Ирен чувствовала себя так, словно потратила лишь искру своего гнева на голову того высокого мужчины. В душе ее полыхало куда более сильное пламя. Вспышка жестокости на железнодорожных путях не столько успокоила ее гнев, сколько подтвердила факт: если Волета умрет, Ирен будет горевать и превратится в убийцу-мстителя, подобного которому Башня никогда не видела.
Но, конечно же, Волета не умрет. Она не может. Она должна жить.
Бросив саквояж на стул рядом с кроватью, Охряник открыл его и достал стетоскоп. Он сунул кончики в уши, подул на диафрагму, проверяя прибор, и положил ее на узкую грудь Волеты. Ирен не дышала, пока он прислушивался. Он поднял запястье Волеты, держа его очень аккуратно. Ощупал шею, затем приподнял веки, чтобы рассмотреть глаза.
Завернул стетоскоп.
– Я бы предположил, что она умерла примерно десять минут назад. Может быть, пятнадцать.
Ирен схватила Охряника за руки и оторвала от пола. Она прижала его к своему лицу и попыталась заглянуть в самую глубину тупых, веселых глаз, в тот идиотский, одурманенный разум, какой еще сохранился.
– Ты был мертв. Сфинкс спас тебя. Ты можешь кое-что сделать. Я знаю, что можешь. Делай это, делай сейчас же, или я разорву тебя на такие куски, что даже Сфинкс не соберет тебя заново. – Она сильно встряхнула его, подтверждая свои слова.
– Подожди, ладно, подожди! – Глаза Охряника закатились от тряски, но улыбка все равно сияла. Прижавшись носом к носу Ирен, он сказал: – Я могу спасти ее. Если только ты меня отпустишь.
Как только Ирен отпустила его, он вернулся к своей сумке и достал толстый шприц и алый флакон Сфинкса.
– А зачем он тебе понадобился? – спросил Байрон.
– Назовем это лечением на крайний случай, – сказал Охряник.
Воткнув иглу через колпачок в светящуюся жидкость, он втянул среду в шприц.
– Я позову капитана, – сказал Байрон.
– Нет! – крикнула Ирен.
Сделав шаг по коридору, Байрон остановился и посмотрел на нее круглыми глазами. Она хмуро уставилась в пол, ища в древнем лабиринте ковра ответ, которого там не было. Она подумала о проклятии, которое Эдит однажды упомянула в присутствии Сфинкса: «проклятие непреднамеренных последствий». Затем она подумала о голове высокого мужчины, сминающейся под ее сапогом, о том, как хорошо она захрустела, и о том, как много в Башне голов.
– Ирен, подумай о том, что делаешь, – сказал олень.
Держа полный шприц вертикально, Охряник выпустил воздух, щелкнув по трубке ногтем.
– Знаешь, если бы я хотел ее убить, то немного опоздал с этим.
Они наблюдали, как Охряник делает укол. Ирен вздрогнула, когда игла пронзила шею Волеты, а затем замерла в состоянии угасающей надежды, поскольку ничего не произошло.
Ирен спросила у Красной Руки, нет ли у него еще каких-нибудь адских пузырьков. Он сказал, что есть, конечно. Он приготовился и сделал второй укол Волете, которая лежала на темном покрывале, как призрак.
– И сколько же инъекций ты сделаешь? – спросил Байрон, ломая руки.
– Столько же, сколько получил сам. Столько, сколько потребуется, – ответила Ирен.
После пятого укола они заметили, как изменился цвет лица Волеты. Мочки ушей слегка порозовели, а пурпур вокруг рта посветлел. Впадины глаз, которые, казалось, превратились в глубокие ямы, снова слегка припухли.
Затем она перевела дыхание. Ее спина согнулась, а грудь приподнялась оттого, что в ней снова зародилась жизнь. Ирен оттолкнула Охряника. Она обхватила ладонями лицо Волеты и крикнула девушке, чтобы проснулась. Открыла глаза. Вернулась к ней.
Волета продолжала дышать и покрывалась румянцем жизни, но она не проснулась. Она больше не пошевелилась.
Так началось бдение Ирен.

Глава семнадцатая

Некоторые люди проводят свои дни, притворяясь особенными, уверенными или загадочными. Но в смерти все они простодушны, как младенцы. В смерти мы наконец становимся самими собой.
Джумет. Чашу ветра я изопью

В ту ночь никто не спал. Пока огни порта догорали сами по себе, экипаж «Авангарда» разложил тела павших солдат перед ступенями удела. Они обращались с ними так осторожно, как только могли, прикрывая бледные лица простынями.
Эдит не знала, что делать с Джорджиной. Она все время вспоминала ее слова о любви удела к красивым трупам. Она не собиралась выставлять Хейст фанатиком – теперь уже ничего не добьешься, запятнав ее имя, – но все же едва ли верила, что удел воздаст блюстительнице по заслугам. Хотя разве она могла похоронить или кремировать Джорджину, не превратив ее ненароком в сокровище? От мысли о том, как грабители могил выкапывают Хейст, чтобы вытряхнуть ее кости из нагрудника, или просеивают пепел, Эдит пришла в ярость. Проблема последнего пристанища Хейст не давала ей покоя всю ночь.
Троица, чьи мозги пронзил шилом Охряник, еще не умерла, хотя была способна только стонать и пускать слюни – и, в общем-то, все. Охряник хотел оставить их себе для того, что он называл «безобидными экспериментами», но Эдит и слышать об этом не желала. Так как безмозглые люди все еще могли ходить самостоятельно, хотя и бесцельной, блуждающей походкой, Эдит выпустила их в железнодорожный туннель. Она не стала задерживаться, чтобы посмотреть, как они оцепенело бредут в свой город. Она не хотела видеть выражения лиц их родных, когда те воссоединятся с блуждающими призраками сыновей, братьев, мужей.
Если Сфинкс надеялся исправить свою репутацию пугала, то Охряник, похоже, твердо решил присвоить этот ярлык себе.
Эдит ненавидела своего пилота так же сильно, как и нуждалась в нем.

Байрон атаковал запекшуюся кровь на полу, стенах и потолке мостика, вооружившись шваброй, ведром и вереницей ругательств, причем все они были направлены на Охряника, который наверняка мог бы устроить более аккуратную бойню. Любая благодарность, которую олень испытывал к пилоту за спасение корабля и всех на борту, исчерпалась к тому времени, когда ему пришлось сменить воду для швабры в десятый раз.
Первое, что сделал Байрон после того, как Охряник ввел среду Волете, – отправил сообщение Сфинксу. Он доложил о нападении, предательстве Хейст и ужасном испытании, которому подверглась девушка, – несмотря на то что почти тридцать шесть часов он ничего не слышал от хозяина. Что-то определенно пошло не так. Впрочем, многое пошло не так. Конечно, было ошибкой посылать с ними Красную Руку, ошибкой оставлять усадьбу такой пустой, ошибкой посещать столь ненавистный порт, пребывающий под властью столь анемичного короля.
Сейчас сдерживать панику помогали только бесконечный беспорядок и решимость Байрона вновь заставить все сверкать.
Когда олень увидел полнейший разгром в капитанской каюте – разбитое стекло, продырявленные картины, брызги масла и крови на ковре, – он в знак протеста бросил швабру и на мгновение задумался о том, чтобы запереться у себя. Но впереди было слишком много работы, и не было времени дуться.
В предрассветные часы Байрон позвал всех на орудийную палубу, чтобы сдвинуть павшего Фердинанда. Ирен прервала дежурство у постели Волеты ровно настолько, чтобы помочь усадить автоматон прямо. Известие о том, что швейцаром Сфинкса управлял старый пес, встревожило и опечалило всех, кроме Охряника. Расчувствовавшийся до слез пилот нашел способ, которым собака соединялась с движителем, очаровательным и сказал, что хотел бы исследовать зверя со всеми дополнениями. Байрон заявил пилоту, что с радостью променял бы десятерых Охряников на одного Фердинанда.
И все же олень не смог бы оказать Фердинанду должного уважения без помощи пилота. Охряник помог Байрону отцепить пса от движителя, отделив сухожилия от кабелей, кости от поршней. После часовой работы они наконец положили собаку с серой мордой на одеяло на полу орудийной палубы. Даже с кровью на щеках и выпирающими из меха механическими деталями Фердинанд выглядел безмятежно и вполне заурядно. Так или иначе, это делало потерю еще более невыносимой.
Зная, что он должен что-то сказать и что он, как никто другой, мог бы лучше всего описать жизнь Фердинанда, Байрон произнес краткую, но искреннюю хвалебную речь. Он описал любовь пса к резвости, его отвращение к коврам и абсолютную храбрость перед лицом гораздо более уродливых чудовищ.
Брайон и Эдит вынесли его в порт, соединив руки. Используя расщепленный настил в качестве топлива, они соорудили небольшой костер в ящике, где раньше росли пальмы. Когда птицы затянули яркую утреннюю песню – мелодию, которая, по мнению Байрона, понравилась бы Фердинанду, – они предали его тело огню.

Было бы справедливо сказать, что Эдит встревожил метод, которым Волету пытались привести в чувство. Не прошло и двух недель с тех пор, как Эдит помогла Адаму бежать, спасая его от подарков своего хозяина. Когда Волета оказалась далеко от Сфинкса, Эдит решила, что молодая женщина наконец-то избавилась от его влияния. Как же она ошибалась!
Если бы Эдит присутствовала при принятии решения, она вряд ли позволила бы Охрянику ввести Волете среду Сфинкса, и уж точно не так много ампул. Красную Руку делали сверхагрессивным даже небольшие внутривенные дозы препарата, пока он служил блюстителем в Купальнях. Охряник стал отчужденным и странным с тех пор, как его позвоночник нашпиговали этой дрянью. Учитывая все это, Эдит вовсе не была уверена, что, даже если лечение окажется успешным, к ним вернется именно Волета. Среда Сфинкса, она же кровь времени, искажала совесть и личность непредсказуемым образом.
Эдит смотрела на молодую женщину, лежавшую, как кукла, в постели, – ее губы и веки светились рубиновым светом, – и думала, что лучше бы Волета никогда больше не просыпалась.
Капитан Уинтерс была уверена в одном: Ирен бы ни за что не позволила помешать Охрянику делать инъекции. Нет, амазонка стащила бы луну с неба и прожевала бы ее для припарки, если бы решила, что это вернет Волету. Каким бы отвратительным в конечном счете ни оказался результат, мнение Эдит по этому поводу было чисто субъективным. И в глубине души она благодарила судьбу за то, что ее не оказалось рядом, чтобы сделать невозможное решение еще более трудным.
Капитан Уинтерс могла бы воспользоваться помощью амазонки, но знала, что лучше ее о таком не просить. Кома Волеты приковала Ирен к ее постели. У Эдит не оставалось иного выбора, кроме как поручить Байрону командование мостиком и взять Охряника на короткую, но необходимую экскурсию в город. План огорчил Байрона, но Эдит считала, что им больше не стоит бояться пелфийцев. «Авангард» уничтожил величайший военный корабль кольцевого удела и доказал свое превосходство над обороной города, а экипаж продемонстрировал предел своего терпения. Напасть на капитана сейчас было равносильно самоубийству.
Эдит надела строгий сюртук, любимую потертую треуголку, взяла новую саблю и пистолет. Охряник запротестовал, когда Байрон вручил ему свежую форму, жалуясь на то, что она плохо сидит на нем и не соответствует фигуре. Байрон сказал, что пилот не может ходить голым, как огрызок яблока, и Охряник спросил, не хватит ли банного халата. Тогда капитан Уинтерс, которая была не в лучшем настроении, сказала, что он наденет форму и кляп заодно, если скажет еще хоть одно слово жалобы.
Они сошли на берег и уже почти миновали туннель, ведущий к уделу, когда наткнулись на безмозглую жертву Охряника. Слабоумный солдат сидел, скрестив ноги, на рельсах. Он уставился в кафельный потолок с открытым ртом.
– Почему ты так поступил с ними? – спросила Эдит, не сбавляя шага.
– Я пытался быть полезным, капитан. Я подумал, что вам не помешает команда из четырех-пяти человек, таких же как я. Лучше бы вы их не выпускали. Я мог бы вернуть их обратно.
Охряник сделал это признание довольно легко, хотя Эдит и содрогнулась от ужаса.
– Так вот что ты сделал с Волетой? Попытаться ее вернуть? Превратить в свое подобие?
– Я не стрелял в девушку. Я всего лишь сделал то, что велел мне первый помощник. Если вам хочется это исправить, не сомневаюсь – вы знаете, как поступить, – сказал Охряник.
Эдит намеревалась сообщить бывшему палачу, насколько он ей отвратителен; она хотела сказать, что, если Волета поправится, ему никогда не позволят отравить ее дух или исказить мысли. Она бы заявила, что с нетерпением ждет того дня, когда сможет избавиться от него навсегда, предпочтительно бросив в действующий вулкан. Затем они вышли из туннеля в пустой город, и упрек замер на ее устах.
Улицы оказались совершенно пустынны. В мюзик-холлах и театрах царила тишина, их лампы были приглушены и едва тлели, как угольки. Бурлескные зазывалы спрятали свои табуреты и заперли двери на засов. Все крыши были голыми, как горные вершины. До этой минуты Эдит и не подозревала, что в городе так много штор, жалюзи и ставен. Над ними в тишине журчали газовые струи солнца, похожего на тихого библиотекаря в пустом архиве.
– Думаете, ловушка? – спросил Охряник.
– Нет, я думаю, что это капитуляция.
Когда они наткнулись на первый «Блуждающий огонек», неосвещенный и торчащий из булыжной мостовой переулка, Эдит подумала, что это всего лишь побочный продукт пустых улиц: никого не оказалось рядом, чтобы спуститься в винтообразной кабине под землю. Затем они свернули на широкую улицу, которая вела к площади, как спица к центру колеса, и она поняла, что «Блуждающий огонек» был не одинок. Похоже, то же самое случилось со всеми его собратьями. Насколько хватало глаз, бронзовые колонны торчали из мостовой, как луговые собачки.
Капитан Уинтерс сочла маловероятным, что все предохранители сработали за одну ночь. Она нырнула в открытую кабинку и села. Дверь за ней не закрылась. Она потянула за рычаг, чтобы восстановить цепь и запустить ввинчивающийся спуск, но ничего не произошло. Она повторила попытку дважды. Колонна оставалась неосвещенной и неподвижной. Даже зеркало внутри казалось мертвым и обычным.
– Чувствуете запах дыма? – спросил Охряник.
Эдит сказала, что дым от пожаров в порту, вероятно, просочился внутрь, но пилота это не убедило.
Площадь была не менее пустынна. Тут и там валялись на боку брошенные портшезы. Оброненные перчатки и потерянные туфельки лежали среди разбитого стекла и окурков сигар. Десятки «Блуждающих огоньков» поднялись и здесь, их капители превратились в насесты для птиц. И в самом деле, казалось, что пестрая стая высадилась на площади, воспользовавшись тишиной. Большой желтогрудый попугай доминировал на ближайшей к ним тумбе. Когда они прошли под ним, птица расправила бирюзовые крылья и закричала:
– Приди, Король Ходов! Приди, Король Ходов!
Фраза эхом прокатилась по площади, усиленная криками сотен других ара, разоравшихся посреди необитаемых улиц. Хотя это и казалось лишь мелким хулиганством, от их негодующих воплей у Эдит мурашки побежали по коже.
– Смотрите! – сказал Охряник, указывая на завиток дыма, поднимающийся над зеленой шелковой изгородью Придворного Круга.
Они обнаружили, что витые железные ворота распахнуты настежь. Внутри животные покинутой карусели застыли в прыжке, их парад вокруг белой пирамиды завершился. Из потемневшей двери монумента шел дым. Золотые буквы над перемычкой теперь покрывала копоть.
– Что значит «Незаконченное рождение»? – спросил Охряник.
Эдит не ответила, ее внимание было поглощено телами у входа в пирамиду. Их было четверо, седовласых и лысых от старости; их тела сплелись вместе в знак того, что они пытались спасти друг друга. Среди них она узнала тощую фигуру Луиса Осмора. Помощник блюстителя умер, зажимая рот синим кепи. Головной убор был в черных пятнах от дыма.
– Наверное, какая-то стычка, – сказал Охряник, но Эдит покачала головой и указала на пистолеты в кобурах убитых мужчин.
Ни один не вытащил оружия.
– Нет, это было что-то другое, – сказала она, оглядывая жуткий пустой двор – безжизненные фонтаны и фальшивую зелень. – Похоже на саботаж.

Они все еще поднимались по двухцветным ступеням пестрого дворца, когда массивные двери со скрипом отворились. Король Леонид протиснулся в щель, придерживая одной рукой открытую створку. Другой рукой он ухватился за ворот халата, словно защищаясь от холода. Он был похож на человека, которого вытряхнули из постели поздно ночью ради неожиданного гостя.
– У меня нет картины Сфинкса! – рявкнул король. – Вы уже должны знать, что у меня ее нет! Она потеряна, или украдена, или я не знаю что – но она исчезла. – Король посмотрел мимо Эдит на Красную Руку. Леонид сразу узнал бывшего блюстителя Купален. Охряник улыбнулся, облизывая передние зубы. Король содрогнулся. – Вам нужно золото? Так вот из-за чего все это было? Деньги? Нас держат в заложниках?
– Вы напали первыми, ваше величество, – холодно сказала Эдит.
– А ты убила моего брата и моего генерала. Погубила мой военный корабль и разбомбила мой двор. Город может никогда не восстановиться.
– Не делай вид, что ты здесь жертва несправедливости, Леонид. Ты затеял драку и проиграл. И это не мы подорвали двор.
Король вздернул подбородок, словно желая прогнать ее с негодованием:
– Думаешь, я поверю, что ты не заодно с фанатиками?
– Так вот что случилось? – спросила Эдит, не поддаваясь на провокацию короля.
Она пришла не для того, чтобы выслушивать оправдания или защищать свои действия. Теперь все это было в прошлом.
– Не притворяйся, что не знаешь! Есть свидетели, которые видели, как маленький ход забрался в «Блуждающий огонек» с брезентовым мешком – не прошло и десяти минут, как взорвалась бомба, и под землей начался пожар. До твоего прихода Король Ходов был просто слухом. Теперь птицы выкрикивают его имя на улицах!
– Очевидно, агенты Марата воспользовались тем, что вы бросили все силы на захват моего корабля. Но если бы я была на их стороне, если бы хотела положить конец вашему правлению, я бы довершила эту работу сейчас.
Все высокомерие, которое король сумел донести до двери, враз улетучилось. Он вжал голову в плечи халата:
– Чего же ты хочешь?
Эдит ожидала, что он пригласит ее войти, чтобы выслушать требования, но довольствовалась тем, что произнесла их у него на крыльце.
– У меня есть три условия. Во-первых, я хочу, чтобы вы дали слово, что бойцы из Колизея не пострадают. У вас есть тюрьма, используйте ее. Вы закроете арену и перестанете посылать ходов, чтобы сдвинуть с места солнце. И больше никаких казней, публичных или иных. Вы разжигаете огонь войны, в которой не готовы сражаться.
Король слабо кивнул:
– Ладно.
– Во-вторых, в течение часа вы пришлете курьера на мой корабль и доставите все снимки схемы Короля Ходов, сделанные вашим фотографом. Затем сотрете доски, опечатаете библиотеку и обеспечите ее охрану.
– Но ты должна пообещать защищать мой удел, если ходы привезут сюда этот движитель. Я видел его размеры. Он огромен. Некоторые мои ученые считают, что он способен прогрызать камень насквозь. – Умоляющие нотки в голосе не напоминали ни одно его предыдущее выступление.
Эдит задалась вопросом, не разговаривает ли она наконец с подлинным Леонидом.
– Мы защитим все уделы, которое заслуживают нашей защиты, – сказала Эдит, и это, похоже, не очень-то успокоило короля. – И в-третьих, я доверяю вам тело блюстительницы Джорджины Хейст. Я хочу, чтобы ее похоронили в мавзолее, который охраняется круглосуточно. Положите ее в собственный склеп, если придется. Я вернусь, чтобы засвидетельствовать свое почтение, и, если ее тело или движитель каким-либо образом пострадают, я позабочусь о том, чтобы вас похоронили в безымянной могиле в пустыне – желательно живьем.
– О ней позаботятся. – Леонид с огромным трудом посмотрел ей в глаза.
Когда он наконец встретился с ней взглядом, она ответила ему признательной, хотя и недружелюбной улыбкой.
– Хорошо. Да, и еще кое-что. Мне нужен адрес.

Дворецкий, принимавший Эдит и Охряника, заявил, что они не смогут встретиться с герцогом без предварительной договоренности и уж точно не раньше обеда. Эдит положила руку на дверь и без дальнейших споров протиснулась внутрь. Слуга поспешил доложить хозяину о вторжении, а Эдит и Охряник тем временем направились в гостиную дома герцога Вильгельма Пелла.
В отличие от многих аристократов, герцог не делил потолок или стену ни с кем другим. Его трехэтажная резиденция могла похвастаться собственным внутренним двориком и фонтаном, а штат сотрудников состоял из девяти человек. Кроме королевского дворца, этот дом считался самым роскошным в уделе.
Эдит всегда чувствовала, что есть определенный момент, когда чистота и порядок в комнате превращаются из опрятности в тиранию. Так было и здесь. Бархатный диван был вычищен, подушки взбиты; на книжных полках не увидишь ни щелей, ни безделушек; на журнальных столиках – ничего столь постыдного, как блюдце или газета. И все же огромные «дедушкины часы», висевшие на стене между эркерами, казалось, подчеркивали все недостатки комнаты: неужели это волосок на пуфике? Может быть, на каминной решетке тлеет зола? А тут что, царапина на лепнине?
Поначалу Эдит даже не заметила служанку, которая стояла на четвереньках и расчесывала бахрому ковра с кисточками. Форма женщины была безукоризненно выглажена и жизнерадостно бела, но у нее было мрачное выражение лица человека, привыкшего к военному времени. Едва они взглянули друг на друга, служанка встала, сделала реверанс и убежала.
– Что мы здесь делаем, капитан? – спросил Охряник.
– Помогаем другу, – сказала Эдит и, услышав приближающийся шум из соседней комнаты, добавила: – Будь наготове с оружием.
Герцог ворвался в гостиную в домашнем халате и тапочках. Даже в растрепанном утреннем состоянии он оставался красивым мужчиной. Волосы у него были темно-желтые, как пух гусенка, а глаза блестели, словно кусочки лазурита. Его высокие скулы над идеальным подбородком покраснели от гнева.
– Да как ты смеешь! Да как ты смеешь! Ты не можешь врываться в мой дом. Я лорд-герцог Пелфии!
Эдит не впечатлилась.
– Я здесь не ради вас. Я пришла поговорить с вашей женой.
Это требование, казалось, застало герцога Вильгельма врасплох, хотя он достаточно быстро замаскировал удивление презрением. Он затянул потуже пояс темного одеяния.
– И речи быть не может.
Из-за двери, в которую недавно вошел герцог, выглянула женщина с нечесаными темно-рыжими волосами и тонкими чертами лица. На ней было утреннее платье с оборками на воротнике и налобная повязка, и то и другое – бледно-лилового цвета.
Заметив ее, герцог сказал:
– Дорогая, вернись в свою комнату, пожалуйста. Я имею дело с некоторыми незваными гостями. Я уже послал человека за констеблем.
– Мария. – Эдит не смогла скрыть благоговейный трепет в голосе.
Капитан Уинтерс сразу же узнала жену Сенлина. Мария была похожа на отравленную картину, которую он носил с собой больше, чем ожидала Эдит. И все же она была потрясена тем, как сильно изменилась эта женщина. Во всех рассказах Сенлина она светилась заразительной живостью, озорной радостью и безграничной уверенностью. На картине она демонстрировала беззастенчивое самообладание, которое привлекало больше внимания, чем нагота.
Теперь же Мария казалась совсем не такой самоуверенной. Она выглядела робкой, испуганной и готовой убежать. Под глазами у нее залегли темные круги. Ее взгляд снова и снова возвращался к герцогу, хотя он и не смотрел на супругу. Не глядя, он указал на дверь, как человек, приказывающий старой собаке выйти из комнаты, и Мария начала удаляться.
Эдит окликнула ее:
– Мария. Подожди. Я здесь не для того, чтобы причинить тебе боль, и я уйду, если ты попросишь. Но сначала мне нужно с тобой поговорить.
Прямое обращение, казалось, немного ободрило ее. Собравшись с духом, Мария сделала два шага в комнату, и герцог быстро обернулся. Ее руки были обнажены по локоть, и, когда она заправляла прядь волос под вязаную ленту, Эдит увидела темные «браслеты» из синяков.
– Вы ведь подруга этой девушки, не так ли? Той, что с коротко остриженными волосами.
– Да. – Эдит стянула с головы треуголку.
– О чем ты, Мария? – Герцог заговорил в два раза громче, чем она, и его голос стал еще выше от раздражения. – Эта женщина ответственна за разрушение нашего порта и убийство двух десятков молодых людей в самом расцвете сил. Она фанатичка! Именно из-за нее мы застряли в доме. И она уходит! А теперь, пожалуйста, ступай в свою комнату!
Эдит проигнорировала вмешательство герцога.
– Я тоже подруга Тома.
– Правда? – Надежда и печаль, казалось, сражались на лице Марии.
– Да. Я встретила его всего через несколько дней после того, как он потерял тебя. С тех пор он постоянно тебя ищет.
– Он нашел меня. – Мария оглянулась через плечо, как будто ожидала там кого-то увидеть. На мгновение Эдит показалось, что она сейчас уйдет, но потом женщина снова повернулась к ней. – Я сказала, чтобы он уходил. Я была… – Она взглянула на герцога.
– Может быть, ты испугалась, – предположила Эдит. – Я не виню тебя, даже если так. Уверена, что Том тоже не винит тебя. У тебя есть все основания бояться. Твой муж – опасный человек, и твое положение здесь весьма шатко.
– А теперь послушай, ты, уродливая шлюха… – начал герцог.
– Если ты еще раз откроешь рот, мой пилот выпроводит тебя из комнаты, – сказала Эдит, указывая на герцога движителем.
Герцог взглянул на пузатого офицера, и Охряник помахал ему рукой, как школьник. Эдит продолжила говорить с Марией.
– Я знаю, что твой муж обманул многих людей, убедив их, что он симпатичный или хотя бы порядочный человек. Он также обманул Сенлина, по крайней мере на время. Том всегда был доверчивым человеком. Я извлекла пользу из его веры в людей, но не разделяю ее. – Ее мысли метнулись к Джорджине, истекающей кровью на полу каюты. – Теперь уж точно нет. Вот во что я верю: герцог воспользовался тобой, когда ты была в отчаянии. Он похитил тебя и назвал это спасением. Он изолировал тебя и исключил все возможные варианты, пока ты не перестала думать о побеге, даже когда представилась такая возможность. Я думаю, ты пыталась защитить Тома от герцога. Я не считаю, что это делает тебя слабой, а его – сильным. Это делает тебя жертвой беспечного города и бессильного труса.
Герцог бросился к журнальному столику, рывком выдвинул ящик и вытащил пистолет. Когда он резко повернулся, Охряник схватил его за бедро и плечо, поднял, как гантель, и швырнул в эркерное окно. Звон бьющегося стекла, треск ломающегося дерева и рвущихся занавесок заглушил недостойный визг герцога. Почти.
Отряхнув руки, Охряник обернулся и увидел испуганные лица двух женщин.
– Может, мне следовало воспользоваться дверью?
– Окна достаточно, – сказала Эдит. – Мария, я знаю, ты говорила Сенлину, что счастлива здесь. Я подозреваю, что ты сказала Волете то же самое. Но я хочу, чтобы ты ответила на мой вопрос. Ты здесь потому, что тебе так хочется? Это та жизнь, которой ты желаешь?
Марья еще мгновение смотрела на разбитое вдребезги окно, поглотившее ее мужа, но вскоре оправилась от потрясения и сказала более сильным голосом:
– Нет, мне совсем не нравится эта жизнь. Он настоящий маньяк. Это место – тюрьма. Но он убьет нас, если я перейду ему дорогу…
– Нет, он этого не сделает, – сказала Эдит. – Я ему не позволю. Если ты хочешь уйти, мы уйдем сию же минуту. У меня есть готовый корабль и много места.
– А Том? – Мария сжала кулаки так, что побелели костяшки пальцев.
– О Томе побеспокоимся потом. Давай сначала позаботимся о тебе, – сказала Эдит.
Мария решительно вздернула подбородок:
– Ладно. Хорошо. Да, пожалуйста, возьми меня с собой. Я хочу уйти. Только дай забрать…
Герцог ворвался в комнату и выстрелил из пистолета, прежде чем переступил порог. Пуля попала Охрянику в плечо и развернула вокруг своей оси. Эдит выхватила пистолет и также быстро открыла ответный огонь. Пуля попала герцогу в бедро и сбила его с ног. Он упал на пол с болезненным криком.
Эдит посмотрела на Марию, в ужасе прижавшую ладони ко рту, и сказала:
– Как только ты будешь готова.
– Я на минутку, – ответила Мария и поспешно вышла из гостиной.
Эдит спросила пилота, все ли с ним в порядке. Охряник рассмеялся и заявил, что самая новая дырка в его персоне совсем малюсенькая. Учитывая, сколь быстро он пришел в себя после того, как его пронзили мечом, Эдит не беспокоилась. Она так легко от него не избавится.
Она подошла к герцогу, шипящему с искаженным от боли лицом, и опустилась на колени рядом с ним. Он схватился за бедро, прижимая подол халата к темной кровоточащей ране. Эдит швырнула его пистолет в прихожую.
– Давай поговорим о Томасе Сенлине, – сказала она таким тоном, словно они собирались мило поболтать в уютной пивной. – Мне нужно, чтобы ты подтвердил кое-что для меня. Я подозреваю, что ты превратил Тома в хода, надел ему на голову клобук и отправил на Черную тропу. Это правда?
– Я увижу, как тебя припрут к Стене Воздаяния, ты, шлюха с жестяной рукой! – выплюнул герцог ей в ответ.
– В самом деле? – сказала она, убирая его руку от раны. Ее железные пальцы полностью обхватили кисть. – Возможно, мне следует сформулировать это как вопрос: ты сделал Тома ходом и надел на него…
– Да! – закричал герцог ей в лицо. – Да, я надел этому грязючнику банку на голову и бросил его на Тропу! Я сделал это несколько дней назад. Он уже мертв!
– Понятно, – сказала Эдит.
Хруст ломающихся костей заглушил крики герцога. Он пытался брыкаться и отбиваться от нее, но чем больше сопротивлялся, тем сильнее она сжимала, пока наконец он не лег на спину, умоляя ее остановиться. Она ослабила хватку.
– Дай мне другую руку.
Он захныкал и покачал головой, и она снова применила силу.
Когда Эдит увидела кровь герцога струящейся между черными полосками ее пальцев, она ничего не почувствовала. Она подумала о том, что Том лежит мертвый в каком-то неосвещенном туннеле, голова его погребена, а тело обнажено. Но ужасное видение только усилило оцепенение в душе.
Не так давно Том поделился своим страхом, что пиратская жизнь губит Волету, превращает некогда неопытную девушку в безжалостную женщину. Он винил в этой перемене сложности их жизни, шрамы от лишений, жестокости и потерь – некое подобие трения, которое превращало нежную кожу в бесчувственную мозоль.
Наблюдая словно со стороны за тем, как она хладнокровно пытает герцога, Эдит поняла, что для нее уже слишком поздно. Мозоль, которую она создала, чтобы защитить себя, разрослась слишком глубоко. Достигла сердца и сделала его твердым, как рог.
Визжащий герцог протянул неповрежденную руку.
Она взяла ее и сказала:
– Я научилась жить с одной рукой. Я могу сказать тебе, что это непросто. Иногда просыпаешься в гневе и ложишься спать, чуть не плача от разочарования. – Она посмотрела на дрожащие кончики его пальцев, торчащие из железной хватки. – Но я думаю, что даже в худшие дни с одной рукой лучше, чем без нее. Разве ты не согласен? – Она выдержала достаточно долгую паузу, чтобы он провыл нечто утвердительное. – Я всегда предпочитала пожимать людям руки, когда мы давали друг другу слово. Итак, вот мое обещание вам, сэр герцог: если когда-нибудь от вас донесется хоть словечко или ваша тень объявится вблизи от Марии, я вернусь и раздавлю все ваши косточки по одной зараз. По-вашему, это справедливо? Вы готовы пожать мне руку? – Эдит говорила с ним беззаботным тоном, словно со щенком. Герцог нетерпеливо кивнул. Она дважды тряхнула его руку и сказала: – Вот и славно.
– Я готова! – крикнула Мария с порога.
Эдит обернулась и увидела, что она прижимает к груди спеленатого младенца.
Капитан Уинтерс встала, и комната, казалось, поднялась вместе с ней. Эдит потребовалась вся концентрация, чтобы пересечь открытое пространство. Пол накренился, как палуба корабля.
– Кто это у тебя? – спросила она.
– Оливет, – сказала Мария, покачивая ребенка на руках. – Она моя дочь. Моя и Тома.
Мария откинула покрывало, показав младенца, щурящегося от сонливости и новизны жизни.
– Она очень красивая, – тихо сказала Эдит.
На ее глазах выступили слезы. Любуясь детским личиком, Эдит почувствовала прилив облегчения оттого, что не совсем утратила способность удивляться и страдать.
Затем она почувствовала, как в душе ее поселилась новая тяжесть – тяжесть блуждающей надежды и неуместной привязанности. Это ощущение было таким же нелегким, как и ее рука, и, как она знала, таким же постоянным.

На борту «Авангарда» Байрон легонько постучал в дверь большой каюты, где Ирен наблюдала за Волетой. Амазонка едва помещалась в кресле и все же выглядела такой маленькой, какой Байрон никогда ее не видел. Она сидела, упираясь локтями в колени и спрятав лицо в ладонях. Волета, все еще аккуратно укрытая одеялом, выглядела умиротворенной, но было ли это безмятежностью смерти или дремотой, никто не понимал.
Услышав стук, Ирен подняла голову. Ее глаза были красными и воспаленными.
– Там снаружи кто-то есть, и ему что-то нужно, – сказал Байрон. – Я думал, она уйдет, но она уже полчаса слоняется без дела. Я действительно не считаю нужным открывать дверь. Мне очень жаль тебя отвлекать, но не могла бы ты пойти посмотреть, что она хочет?
Ирен похлопала по покрывалу, рядом с рукой Волеты, и с ворчанием встала:
– Останься с ней. Я сейчас вернусь.
Она сняла пистолет в кобуре с вешалки у двери и пошла посмотреть, кто там расхаживает по порту.
Амазонка открыла люк. Утреннее солнце приукрасило царящее вокруг опустошение льстивым румянцем. Несколько сплетающихся струек дыма – вот и все, что осталось от костров. У подножия импровизированного трапа, между чемоданом и крытой птичьей клеткой, стояла спиной к кораблю миниатюрная женщина.
Энн обернулась на звук открывающегося люка и неуверенно улыбнулась Ирен:
– Доброе утро! Похоже, с тех пор как я в последний раз выходила из дома, тут кое-что переделали. Немного экстремально, но ты же знаешь, как непредсказуема мода. – Легкомысленный тон Энн скрыл нервную дрожь в ее голосе. – Но, боже мой, у вас же волшебный корабль! Только взгляни на него. Он как бы плавает, верно? Как… как иголка на воде. Очень красивый! Я уверена, что остальные суда сгорают от зависти.
Ирен ничего не ответила и зашагала вниз по наклонным доскам на обугленный пирс. Она встала перед Энн; ее руки свободно висели по бокам, а на лице застыла угроза.
Гувернантка наклонилась за клеткой, приподняла край чехла и показала Писклю, свернувшуюся калачиком на шали внутри. Черные глаза белки были круглыми от страха.
– Я осознала, что вы с леди Волетой уехали в такой спешке, что не было времени забрать ее любимицу. Вот и решила принести ее сюда.
Однако Ирен ничего не сказала. Энн сглотнула ком в горле и поставила клетку обратно. Махнула рукой в сторону маленького чемоданчика:
– Я недавно обнаружила, что ищу новую работу. Мы с леди Ксенией расстались, я бы сказала по-дружески, но такое слово было бы для нее и неточным, и сбивающим с толку. Так что вместо этого я скажу, что теперь сама по себе. Хотела спросить, не нужна ли вам опытная гувернантка или начинающий юнга. – Энн увидела, как слезы выступили в уголках глаз Ирен, и ее болтовня стихла. – О, Ирен, дорогая, что случилось? Что произошло?
Ирен опустилась на колено и заключила Энн в объятия, в которых хрупкая женщина едва не утонула. Она заплакала, и каждый всхлип заканчивался судорожным вздохом. Энн погладила ее по жестким волосам, утешительно прошептала что-то на ухо и стала ждать, когда потоп, который наконец прорвал плотину, утихнет.

Глава восемнадцатая

Память не похожа на коробку с канцелярскими принадлежностями, которые легко просматривать, перекладывать и читать. Нет, воспоминания накапливаются, как листья на лесной подстилке. Они неровные и хрупкие. Они крошатся и ломаются при осмотре. И чем глубже продвигаешься, тем сильнее они превращаются в почву.
Джумет. Чашу ветра я изопью

«Самые темные часы позади. Впереди нас ждут более светлые дни. Все наладится».
Байрон множество раз применял эту мантру в те дни, когда они покинули остатки пелфийского порта. Он заглянул в приемные клетки в рубке связи и, обнаружив, что они пусты, сказал: «Самые темные часы позади». Он застал Охряника раздетым до жилета и препарирующим певчую птицу на обеденном столе посреди ночи и сказал: «Впереди нас ждут более светлые дни». Когда же увидел, что амазонка упорно стучит кулаком по переборке, оставляя на ней кровавое пятно, он сказал: «Все наладится».
Эдит неосторожно произнесла эти слова вскоре после того, как они поспешно отступили в порт приписки. Всем казалось очевидным, что если кто и способен исцелить Волету, так это Сфинкс. Но когда «Авангард» предстал перед гладкими потайными воротами на вершине Башни и коротко сверкнул сигнальными лампами, ничего не произошло. И весь остаток дня до самого вечера ничего не происходило.
Капитан предположила, что, возможно, Генри, ходячий портовый кран Сфинкса, спит. В ответ Байрон усмехнулся, чтобы скрыть тревогу, и ответил: «Генри не спит! Движители, которые управляют воротами, не спят! Сфинкс тоже не спит!»
И все же ворота оставались закрытыми.
Байрон, возможно, впал бы в панику, не окажись рядом Эдит, способной его успокоить. Она сказала: «Ладно. Я признаю, что это повод для беспокойства. Но ты должен понять, Байрон, – мы, все остальные, уже давно живем в постоянном волнении. Ты к такому не привык. В отличие от меня. И я могу сказать, что иногда Сфинкс не открывает двери. Иногда сообщения медленно доставляются и медленно возвращаются. Иногда его молчание кажется ответом само по себе. Но давай будем благоразумны. Возможно, Сфинксу нездоровится. Возможно, его машины пострадали от взрыва бомбы в Придворном Круге, и, если это так, я уверена, что у него полно дел с ремонтом. Мы оба знаем, что он способен на чудеса, и я уверена, что заклинившая дверь не превосходит его способности. Но помимо того, чтобы попытаться взорвать ворота – сомневаюсь, что это увенчалось бы успехом, даже при очень больших стараниях, – нам ничего не остается, как быть терпеливыми. Ты продолжишь отсылать отчеты – полагаю, тебе есть что сказать, – а мы продолжим путь, потому что нам еще многое предстоит сделать. Возможно, у нас больше нет ежедневных приказов, но есть наша миссия. Мы пройдем от одного кольцевого удела к другому, по порядку до самого верха, пока нам не велят поступать иначе. Блюстители – миротворцы, поэтому будем поддерживать мир. А Охряник продолжит присматривать за Волетой, и ей станет лучше. Мы позаботимся друг о друге и подождем. Самые темные часы позади. Впереди нас ждут более светлые дни. Все наладится. Вот увидишь».
Байрон не был уверен, что верит ей, но ему хотелось верить, и сейчас этого было достаточно.
К счастью, недостатка в работе у него не было. Список пассажиров «Авангарда» вырос. С точки зрения Байрона, это было прекрасно. Он предпочел бы жаловаться на шум на борту, чем мариноваться в одинокой тишине. Последней он уже наелся на всю жизнь.
Первые дни после никем не отпразднованного отплытия из порта Пелфии они провели, выбирая каюты, осматривая удобства корабля, распаковывая то, что удалось взять на борт, и находя замену тому, чего не хватало. Байрон показал новоприбывшим, как управляться с плитой и духовкой, как разговаривать между палубами через рупоры связи и как пользоваться электрическими лампами – поразительной и непривычной для дам особенностью воздушного корабля. Байрон научился уклоняться от некоторых вопросов о судне и Сфинксе, на которые он либо не мог, либо не должен был отвечать, по крайней мере пока. И хотя каждое упоминание Сфинкса усиливало его беспокойство, он был слишком занят, чтобы долго волноваться. Нужно было приготовить еду, вымыть посуду и перестирать бесконечную вереницу подгузников.
Байрону сразу же понравилась Энн Гоше. Она была разговорчива, умна и стремилась внести свой вклад в работу по хозяйству. Гувернантка примирилась с необычной оленьей внешностью после недолгой паузы, объявив его слишком очаровательным и хорошо одетым, чтобы пугать. Она спокойно отнеслась к личности Охряника и его необычным слабостям и похвалила капитана Уинтерс как очевидного лидера и радушную хозяйку. Возможно, самым невероятным было то, что она подняла настроение Ирен, когда ничто и никто другой не могли этого сделать. Если бы не Энн, Ирен умерла бы от изнеможения или недоедания. Именно Энн приносила ей еду и следила за тем, чтобы амазонка ее съела. Именно Энн перевязала разбитые костяшки пальцев Ирен и убедила ее принять ванну. Именно Энн отправила ее спать на несколько часов, а сама осталась у постели Волеты.
Байрон увидел в маленькой гувернантке родственную душу. Она была человеком, который, казалось, довольствовался тем, что сублимировал собственные потребности в служении другим. Подобный выбор он вполне мог понять.
Мария была более осторожна в своих действиях и более хрупка в настроении. Хотя, принимая во внимание ее недавний брак, нежеланный и полный жестокости, внезапный развод с прежней жизнью и знакомство со странным миром Сфинкса, Байрон вряд ли мог винить женщину за это. К ее чести, она всегда была благодарна оленю за помощь в уходе за ребенком и честно старалась не таращиться на него, хотя Байрон чувствовал ее затянувшееся беспокойство. Заметив, что она смотрит на него за обеденным столом, Байрон предположил, что, возможно, все дело в сломанном роге. Пока Мария краснела и извинялась, Энн поспешила заметить, что выглядит олень сейчас достаточно впечатляюще. По ее словам, единственный рог Байрона напоминал ей о мужчинах, которые носят шляпы, заломив на одно ухо, и оленю сравнение очень понравилось.
И все же под следами свежих ран, полученных во время испытаний, Байрон обнаруживал все признаки того, что Мария была хорошим человеком. Когда он сообщил, что на корабле есть маленький клавесин, она так обрадовалась, что отбросила все свои предостережения и обняла его. Этот момент показался ему неловким, но вполне приятным.
Жизнь со Сфинксом давала ему не так уж много возможностей общаться с младенцами – если не считать пиратских капитанов. Байрон находил этот опыт попеременно захватывающим и приводящим в бешенство. В некоторых случаях ребенка можно было развлечь только чайной ложкой, которую Оливет сжимала и трясла со всем жаром дирижера во время финала симфонии. Но в другое время ее нельзя было утешить всеми развлечениями на свете. И все же, когда Мария наконец узнала его достаточно хорошо, чтобы позволить подержать малышку, Байрон нашел благоговейное личико и испытующий взгляд крошечной девочки весьма очаровательными.
Поначалу Мария была в полном недоумении, когда вскоре после поднятия на борт «Авангард» отчалил от Пелфии. Неужели они так быстро бросили Тома? Разве капитан Уинтерс не обещала его найти? Разве они не друзья? Но Эдит привела свои доводы: Старая жила пронизывала стены Башни от основания до шпиля и охватывала сотни, а может быть, и тысячи миль; она была домом для неопределенного числа фанатиков-убийц, которых трудно отличить от орд невинных ходов. И если она надеялась найти хоть одного конкретного человека в этом лабиринте туннелей, то ей понадобится гораздо больше, чем просто желание сделать это. В Башне воссоединение требовало тщательного планирования, бо́льшего количества ресурсов, чем они сейчас имели в своем распоряжении, немного удачи и безграничного терпения. Но Эдит заверила Марию и всех остальных, что поиски Томаса Сенлина начнутся достаточно скоро. Если его возможно отыскать, она его найдет.
Вдобавок к заботе об Ирен Энн, казалось, восприняла выздоровление Волеты как нечто вроде личного вызова. Она готовила суп, который Волета не могла есть, травяной чай, который она не могла пить, прикладывала горячие компрессы, которые она, казалось, не чувствовала, и ни в малейшей степени не была обескуражена происходящим. Она настаивала, чтобы девушке читали или разговаривали с ней как можно чаще, и проводила много часов у постели молодой леди с книгой в руках.
– Надо, чтобы Волета никогда не чувствовала себя одинокой, – объяснила Энн. – Даже если она и не слушает нас, все равно может услышать.
Вдохновленный этой идеей, Байрон принес из оранжереи корабельную музыкальную шкатулку и сыграл несколько песен, под которые он пытался научить Волету танцевать. В каюте девушки Байрон в одиночку продемонстрировал те шаги, которые Волета не смогла усвоить. Он очень обрадовался, когда Энн предложила свою помощь. Она оказалась усердным и способным партнером. Ирен наблюдала за их весельем – поначалу Байрону показалось, что – с отвращением, хотя это была амазонская версия зависти. Через некоторое время Ирен попросила Энн показать ей танцевальные па, и та с радостью согласилась. Ирен с трудом повторяла движения, а Энн подбадривала ее указаниями и комплиментами. Волета никак не демонстрировала, что замечает их, музыку или оживленный шум, но Энн настаивала, что все это к лучшему: они танцевали по той же причине, по которой Пискля носилась вокруг головы Волеты, – чтобы раздуть свет, который выведет ее из темноты.
Охряник продолжал делать Волете инъекции светящейся среды Сфинкса дважды в день под усиленным наблюдением. Он также измерял ее жизненные показатели и каждый раз заявлял, что, хотя она и не поправляется, но, по крайней мере, ей не становится хуже.

На четвертый вечер после отплытия из Пелфии «Авангард» пришвартовался в порту Кресталь в кольцевом уделе Альгез. Капитана и пилота встретила на берегу альгезская наместница, королева Вильгельмина Кассира. Внешне она казалась полной противоположностью Леониду во всех отношениях. Он вел себя демонстративно, она излучала спокойствие. Его мода была экстремальной, ее – сдержанной. Он был стар, а она молода. И все же Эдит довольно быстро поняла, что у этих двух правителей есть и более тонкие общие черты. Оба были осторожны, проницательны, и оба с радостью позволили своим советникам говорить те трудные вещи, которые гости хотели бы услышать, не обременяя себя их озвучиванием. Королева Кассира приняла их за длинным пепельным столом из костяного дерева, стоящим под цветущей беседкой, и угостила охлажденной медовухой, приготовленной из меда королевских ульев. Она похвалила и корабль Сфинкса, и отметину, которую он оставил на Доме Пеллов.
Но в дополнение к просьбе вернуть картину Сфинкса капитан Уинтерс ясно дала понять, что, несмотря на ослабленное состояние Пелфии, сейчас не время возобновлять старые распри. Как и в случае с королем Леонидом, Эдит намекнула на желание Сфинкса распространить новую технологию среди кольцевых уделов, которые отличались миролюбием и стремлением к сотрудничеству. Погубленный пелфийский военный корабль и левитирующий флагман Сфинкса делали перспективу новых подарков неотразимой для королевы Кассиры. Уже во время их трапезы в лучах полуденного солнца она послала гонца забрать картину Сфинкса из своего личного хранилища.
Пока капитан и пилот вели переговоры с членами королевской семьи Альгеза, а Байрон наблюдал за происходящим с мостика, Энн сидела в ногах кровати Волеты и читала книгу монотонных стихов, обращаясь к невосприимчивой аудитории.
– А ты когда-нибудь хотела детей? – перебила ее Ирен в середине строфы.
– Я-то? – Энн заложила страницу пальцем. – У меня были дети. У меня их было много. Ксения оказалась последней и, думаю, отбила мне охоту продолжать. – Ее щеки надулись от раздраженного вздоха. – Хотя Оливет – самый милый ребенок, которого я когда-либо видела! Должна признаться, этот возраст навсегда останется моим любимым.
– Но ведь это всего лишь дети, о которых ты заботилась. Они ведь на самом деле не были твоими собственными, не так ли?
– Но почему же? Только из-за того, что я их не родила? Только потому, что они не похожи на меня внешне и не носили моей фамилии? На самом деле я никогда не придавала этому большого значения. Эти дети в той же степени принадлежали мне, как и своим матерям, которые редко разговаривали с ними, редко кормили их и никогда не ухаживали за ними во время болезни. Я знала их мечты и страхи. Я могла различить перемену их настроения, сидя в другом конце комнаты. Я могла сказать, о чем они думали, только по ухмылке. – Энн сидела и болтала ногами, подбадриваемая воспоминаниями. – Конечно, это была работа, но в то же время – выбор, привилегия и страсть. Я приняла их всех в свое сердце. Даже Ксению. – Энн уже собиралась снова открыть книгу, но вдруг остановилась и спросила: – А как же ты, дорогая? Ты когда-нибудь хотела детей?
– Хотела. Мне потребовалось много времени, чтобы это понять… И я опоздала. – Она посмотрела вниз на свои мозолистые ладони, видя там полную историю, которая всегда будет непостижима для любого другого человека. – Иногда не осознаешь, чего желаешь, пока для желаний не становится поздно.
– О, не будь такой мрачной! Ну же! Еще осталось время для любви, моя дорогая, еще осталось время для заботы. Есть еще время для того, чтобы любить и обниматься – до самого конца.
– Я действительно сказала ей, что люблю ее, – проговорила Ирен, глядя на Волету сверху вниз. – Я очень рада, что сделала это.
– И у тебя будет возможность рассказать ей все еще раз. Не теряй веры. А теперь, я уверена, миледи хотела бы услышать, чем закончится сия эпическая поэма. – Энн пролистала страницы, чтобы выяснить, сколько их еще осталось в книге. Она закатила глаза, увидев ответ. – Видит бог, мне бы самой хотелось наконец-то добраться до конца.
Волета ахнула. Глаза девушки резко открылись, и она села прямо в постели, как подброшенная пружиной. На ее лице застыла тревога, словно у человека, очнувшегося от кошмара. Прежде чем Ирен или Энн успели пошевелиться или сказать хоть слово, она закричала:
– Адам!
А потом наклонилась вперед и выплюнула на одеяло пулю.

Черная тропа

Старый Отец Ходдер
сказал: «Сыновья и дочери,
У меня кончился раствор.
Дайте-ка побольше костей».
«Ход в вышине», народное творчество, автор неизвестен

В какой-то момент жалкого карабканья вверх по темным артериям Башни Сенлин лелеял надежду, что они смогут подкрасться к лагерю фанатиков и оценить, какое безумие ждет впереди. Но к тому времени, когда они приблизились к Мола-Амбиту – месту на карте, которое якобы обозначало нынешний адрес Люка Марата, – Финн Голл почти убедил спутников, что они сбились с курса много часов назад и теперь действительно заблудились.
И страх Голла был не беспричинным. Они прошли через вроде бы простую, но на деле весьма загадочную развилку воздуховодов. Судя по карте, между склонами этих двух проходов была разница всего в один градус, и самодельный уклономер Сенлина не мог измерить ее достаточно точно. Они только-только начали в третий раз оценивать склоны, когда Тарру понюхал воздух и с вполне разумной уверенностью объявил, что поблизости бродит кот-трубочист. Вместо того чтобы умереть в раздумьях, Сенлин выбрал желоб с самым свежим ветерком. Никто не возражал. По крайней мере, не сразу.
Скрытая мрачность Финна Голла была той гранью его личности, которую Сенлин не замечал в Новом Вавилоне. Теперь Голл напоминал Сенлину рыбаков из Исо, ни разу в жизни не поймавших нужного количества рыбы. Их улов был то слишком мал, то слишком велик; и то и другое предвещало катастрофу. Небольшой улов означал нехватку средств к существованию рыбака и голод его домашних. И наоборот, сберечь обильный улов от порчи было трудным, если не невозможным делом. Эти мрачные люди моря, казалось, предпочитали стабильную неудачу обманутым надеждам.
Голл был уверен, что источник, в котором они наполнили оставшийся бурдюк, был отравлен, просто последствия еще не проявились. Каждый раз, когда они останавливались, чтобы попить, он называл воду «чаем из болиголова» или «мышьяковым вином». Позже, когда Джон предложил ему перестать глотать яд, если он так сильно его ненавидит, Голл заговорил о скудности их запасов. Они все погибнут от жажды задолго до того, как яд сделает свое дело. Всякий раз, когда донышко их последней сумериновой лампы задевало камень, Голл выпаливал какую-нибудь драматическую фразу вроде: «Это конец, господа!», или «Сейчас наступит ночь!», или «Я люблю тебя, Эбби» – так звали его жену Эбигейл. Затем, когда светильник не лопался, спасая их от вечной тьмы, Голл настаивал, что это лишь временная передышка. Катастрофа ждала за углом. К несчастью для нервов Тома и Джона, вентиляционная система Башни была полна углов.
Как бы Тарру ни проклинал Голла всякий раз, когда тот пускался в мрачные рассуждения, ругательства не могли защитить его от отчаяния. Пессимизм карлика оказался заразителен. Даже Сенлин, который изо всех сил старался придать какой-то обнадеживающий оттенок жалким наблюдениям Голла, обнаружил, что его уверенность в своей навигации пошатнулась. Начали закрадываться сомнения.
Позже, во время привала, когда три путника жались друг к другу под последним одеялом, пытаясь хоть немного поспать, Сенлину приснилась Мария. Во сне она шла от него вверх по заросшему травой холму. Из-за ее плеча выглядывало круглое личико младенца. Он следовал за ними так быстро, как только мог, хотя с каждым шагом немного скатывался назад по росистому склону. Он спотыкался снова и снова, пока его штаны на коленях не промокли насквозь, а суставы не заболели. Но каждый раз, когда он падал, он быстро поднимался снова, ободренный тихим пением Марии и ярким взглядом Оливет.
Затем порыв холодного воздуха вернул Сенлина к тусклому сумериновому свету, подушке из песчаника и локтю Тарру под ребрами. Он снова закрыл глаза и несколько часов пытался найти дорогу назад к мучительному сну. Но он словно выпрыгнул из мчащегося поезда. Он не мог опять войти в это видение, оно унеслось прочь без него.
После трех дней неуверенного продвижения без пищи и почти без воды все они были в таком изнуренном состоянии, что, когда наткнулись на отряд из шести вооруженных ходов на перекрестке уровней, едва поверили в это. Джон обнял ближайшего охранника, в то время как остальные грозили ему пистолетами и лаяли на ходском. Это была разношерстная группа: мужчины и женщины, одна – старше шестидесяти. У самого молодого, по-видимому, совсем недавно начала расти борода. Цвет их кожи оказался столь же разнообразен, хотя у всех было одно и то же настороженное, мрачное выражение лица. Как бы сильно Сенлин ни ненавидел Марата и его методы, он все же ценил очевидную веру вождя фанатиков в равенство.
В те первые мгновения Сенлину было неясно, действительно ли это Мола-Амбит или его преддверие. Пост охраны был достаточно велик, чтобы вместить ряд коек, шесть табуретов, низкий стол и большой медный колокол, в который стражники позвонили через секунду после появления Сенлина и его друзей. Хотя они и подняли тревогу, стражники, похоже, не верили, что ошалевшая, изголодавшаяся группа путников представляет большую угрозу для лагеря. Хотя, возможно, их уверенность в себе была связана с наличием у них мечей и огнестрельного оружия.
Ходы говорили в основном на ходском, и поэтому с охранниками пришлось беседовать Тарру. Во время бессвязного обмена фразами Джон несколько раз жестикулировал в сторону Сенлина и наконец произнес фразу: «Капитан Томас Мадд Сенлин». Реакция вооруженных ходов была мгновенной и неблагоприятной. Они смотрели на Сенлина с плохо завуалированной ненавистью.
– Хорошие новости, директор, – сказал Джон после еще одной минутной дискуссии. – Мола-Амбит лежит прямо перед нами. Они согласились отвести нас к Марату. Хотя тебя придется связать.
– Великолепно, – сказал Сенлин, протягивая запястья молодому стражнику, который подошел к нему с веревкой и хмурым взглядом.
– Я боюсь, что речь про шею, Том, – сказал Тарру, морщась, когда охранник обернул веревку вокруг горла Сенлина.
– Посмотри на это с другой стороны, – сказал Голл с едва сдерживаемой улыбкой. – По крайней мере, это даст тебе шанс привыкнуть. Я слыхал, от виселичной петли поначалу щиплет кожу.

Мола-Амбит походил на главную улицу города, втиснутую в шахту – широкую, с ровными краями. Это была не какая-нибудь вырытая нора. Нет, Сенлин не сомневался, что видит перед собой часть оригинальной архитектуры. Возможно, когда-то здесь жили те самые ходы, которые помогали возводить Башню.
Туннель, в котором расположился город, изгибался то в одну сторону, то в другую, так что с самого начала было трудно определить, насколько он велик. Здесь были почта, банк и универсальный магазин, хотя ни одно строение не использовалось по первоначальному назначению. В почтовом отделении висело белье для стирки, банк, по-видимому, превратили в оружейный склад, а в универсальном магазине было полно коек, многие оказались заняты. Город кишел ходами – сотнями, а может быть, и тысячами – всех возрастов, включая множество детей, все выбриты наголо, одеты в простые лохмотья и саронги, и с голыми шеями, хотя на многих еще сохранились шрамы от сломанных кандалов. Сенлин почувствовал, как бросаются в глаза его пышная шевелюра и железный обруч, болтающийся под подбородком.
Они свернули за угол и обнаружили, что идут мимо череды древних подъемников. Оборудование, очевидно, когда-то использовалось для подъема огромных блоков, хотя теперь между стойками ржавых кранов тянулись веревки, увешанные вялящимся мясом. Ряды глиняных печей, когда-то использовавшихся для обжига черепицы, которой предстояло покрыть улицы и своды кольцевых уделов, превратились в курятники.
Но в Мола-Амбите обнаружилось еще кое-что странное. Тут и там Сенлин видел обломки современной техники. Он сразу узнал стиль и даже происхождение некоторых деталей. Передняя решетка стенохода стала сушилкой для фланелевых полотенец возле уборной, а паучьи ноги кирпичной нимфы, соединенные вместе, образовали загон для коз. Сенлин гадал, удивится ли Сфинкс, узнав, что именно сюда угодило так много ее исчезнувших машин. Или она уже подозревала, какую роль сыграл Марат в уменьшении численности ее флота?
Однако во всем этом ощущалась некая старомодная привлекательность. Трудно было смотреть на детей, цыплят и развешанное белье и не чувствовать себя немного очарованным нормальностью происходящего.
Затем они вошли в тронный зал – хотя лишь позже узнали, что он назывался именно так, – и Сенлин задумался, покажется ли ему что-нибудь когда-нибудь нормальным опять.
Они стояли на краю отвесного обрыва. По глубине и ширине яма перед ними напоминала каменоломню. Пол лощины загромождал самый большой механизм, который Сенлин когда-либо видел. На самом деле он задумался, не было ли это самое большое сооружение, когда-либо построенное человеком.
К своему удивлению, он узнал изгиб полос, которые пересекали хребет машины и спускались по широкой спине; узнал злобный трезубец, торчащий из лба, и похожую на ножи бахрому, окаймлявшую панцирь. Он уже видел очертания движителя на схемах в книге, которую Содик уронил в дождливом, кровавом переулке. Устройство напоминало существо из самых глубоких долин древнего океана – трилобита, только размером с городской квартал.
Но Марат не строил безобидную копию вымершего членистоногого. Нет, это определенно была осадная машина. Черные дула пушек торчали из амбразур между пластинами брони. Лезвия, окаймлявшие панцирь по периметру, были остры, как ятаганы, а рога, выраставшие из передней части чудовища и загибавшиеся назад, были отточены так же хорошо, как копья.
Боевой краб, судя по всему, был сделан из огромного разнообразия механических частей – некоторые новые, некоторые потускневшие, некоторые изъеденные временем. Сенлин узнал множество изысканных металлов Сфинкса среди ржавых двутавровых балок и чугунного лома. Машина была похожа не столько на движитель, сколько на скопище, флотилию, заводной коллаж.
Вооруженный эскорт рявкнул на них, указывая на лестницу, которая спускалась в яму. На миг от изумления трое спутников сделались глухими и безучастными. Но стражники быстро привлекли к себе внимание несколькими резкими тычками, и мужчины были вынуждены спуститься по лестнице на пол тронного зала.
Их провели под осадной машиной. Брюхо огромного движителя, не окованное железными полосами, располагалось футах в десяти-двенадцати от пола. Ходовую часть покрывало нечто вроде чешуйчатой брони, хотя отдельные фрагменты сильно разнились. Сенлину потребовалось мгновение, чтобы поднять взгляд и, прищурившись, разглядеть среди импровизированных пластин узнаваемые артефакты. Здесь были головки лопат и крышки для канализации, сковородки и лемехи для плуга, грелки для постели и крышки от кастрюль, а также сотни других домашних вещей, склепанных вместе, чтобы образовать защитный экран. Сейчас машина молчала, но Сенлин мог вообразить, как сильно она заревет, когда в топках вспыхнет пламя.
Каждая нога движителя сужалась к острию копья, достаточно крепкому, чтобы пробить камень. Ноги были так многочисленны, что Сенлину казалось, будто он идет по аллее деревьев – странное впечатление, которое, вероятно, создавал неожиданный солнечный свет.
Он этого не осознавал, пока они стояли в благоговейном страхе над ямой, но теперь увидел, как была освещена осадная машина. Перед ними сквозь сотню футов каменной кладки пробурили скважину размером с чудовищный движитель, и выходила она прямиком на открытый воздух. Черная тропа лишила Сенлина всякого чувства времени. Он немного удивился, обнаружив, что снаружи наступило утро.
Когда они вышли из-под кузова движителя, Сенлин взглянул на торчащий трезубец. Огромный маслянистый карданный вал соединял его отростки с широкой головой машины. На краях зубьев красовались ровные выступы. Только тогда он понял: это не просто осадная машина. Это еще и экскаватор, буровая установка, которая могла проникать сквозь камень так же легко, как крот – сквозь садовую почву. Он собственными глазами видел доказательство.
Люк Марат построил движитель, способный прогрызть саму Башню.
Последствия пугали. Сможет ли предводитель ходов загнать эту штуку в самое сердце кольцевого удела, обойдя флоты и портовые укрепления? Сможет ли он взобраться на Башню, взломать логово Сфинкса и украсть ее чудеса? Что сделает Марат с палочкой, стреляющей молниями, или с таким швейцаром, как Фердинанд? Сможет ли он достаточно изрыть фундамент Башни, чтобы создать угрозу самому ее существованию?
До сей минуты Сенлин не был уверен, правильно ли Сфинкс оценивает Люка Марата. Да, этот человек был оппортунистом. Да, он был хулиганом, который без всяких угрызений совести делал вид, что занимается благотворительностью, в то время как создавал и вооружал банду. И конечно же, он был задирой, который любил управлять мыслями людей и использовал подростковую тактику, вроде каракулей в книгах, чтобы проиллюстрировать идиотские идеалы. И хотя его поведение было предосудительным и глупым, Сенлин сомневался, что оно влечет за собой такую опасность, на которую намекала хозяйка Башни. Марат, как ему казалось, не представлял угрозы ни для кого, кроме ходов, которых угораздило попасть под его чары или встать у него на пути.
Теперь Сенлин понял, что Марат был гораздо хуже. Он был честолюбивым тираном, человеком, активно создающим новую реальность, в которой невежество обретало святость, а его консолидированные знания – божественность. Доказательством тому служили его поступки. Марат фетишизировал уничтожение книг и всего, что в них содержалось, а затем воровал учебники из библиотек, когда этого потребовали его замыслы. Марат рассказывал, как они все порабощены механизмами Башни, и в это же время строил собственный чудовищный движитель. Марат на самом деле не хотел возвращаться в романтизированное прошлое, когда маленькие племена жили, довольствуясь простыми щедротами земли, не беспокоясь о пороках цивилизации или неуверенности, приходящей одновременно с образованием, открытиями и прогрессом. Он творил новую разновидность варварства, намеревался лишить людей их интеллектуальных ресурсов – а затем представить себя единственным надежным, здравомыслящим и праведным источником мудрости. Он не собирался разрушить Башню, он хотел стать ею!
Но Сенлин знал, что, хотя у тиранов было много сильных сторон, их слабость, как правило, одинакова. Они были слишком доверчивы. Для тиранов не существовало ни господствующих фактов, ни универсальных систем исследования, ни очевидных истин. Поскольку они предпочитали собственные измышления здравому смыслу, собственные догмы – дискурсу, то главными средствами, которыми тиран мог воспользоваться для проверки честности и верности другого человека, были клятвы и интуиция. И поскольку у тиранов не оставалось иного выбора, кроме как обучать всех вокруг именно тому, что они хотели услышать, им было легко потворствовать и легко обманывать.
По крайней мере, на это надеялся Сенлин.
Люк Марат сидел, выпрямившись, в инвалидном кресле на солнечном краю дыры. Свита из ходов – каждый был ростом с Джона – окружала его, настороженно и подозрительно глядя на приближающихся незнакомцев. Марат повернулся лицом к утру и не обернулся даже после того, как стражница Сенлина объявила об их прибытии. Предводитель ходов, казалось, не хотел отрываться от созерцания неба. Когда Сенлин выглянул наружу, он увидел вдалеке дымящийся воздушный корабль. Нить дыма быстро превратилась в толстую черную ленту, когда загорелись оболочки. Судно начало вращаться и падать. С такого расстояния спуск казался неторопливым, даже безмятежным. Когда воздушный корабль разбился в пустыне, он поднял лишь слабое облачко пыли.
– А я все думал, можно ли сбить военный корабль с помощью всего лишь одного хода и простого саботажа, – сказал Марат, обращаясь к бесплодному голубому небу. – Я думал, хватит ли чего-то столь маленького, как воля одного мальчика, чтобы сломить оборону, дисциплину и огневую мощь старого военного корабля? Впрочем, что может быть древнее инстинктивной борьбы за свободу? Даже молодые это чувствуют. Даже нерожденные.
Только тогда Марат повернулся к ним лицом. Его позолоченные ноги были обнажены. Плетеное кресло с несмазанными колесиками казалось слишком скромным троном для такого великолепия. Его коленные чашечки сияли, как огни сцены. Легкая блаженная улыбка появилась на красивом лице и засияла еще ярче, когда он увидел Сенлина с веревкой на шее.
– Ах! Капитан Мадд! – сказал Марат, и его кресло заскрипело, когда он подкатился немного ближе. – Или лучше сказать, Томас Сенлин? Или, может быть, Сирил Пинфилд?
Зная, что у него будет только один шанс выступить безупречно, Сенлин изо всех сил постарался казаться скромным.
– Я предпочитаю ходдера Тома.
– Не может быть! Но все же эти прежние жизни до сих пор липнут к тебе, как смола, не так ли? – Марат отвернулся, продолжая коситься на собеседника, и сказал что-то на ходском охраннику, который держал поводок Сенлина.
Юноша приблизился к железному ушку, вбитому в камень. К кольцу уже была привязана туго натянутая веревка. Стражник рубил ее мечом до тех пор, пока джут не истерся и не лопнул; освобожденный канат умчался прочь с быстротой якорной цепи. Убрав остатки старой веревки, стражник закрепил конец привязи Сенлина на столбе.
Мрачная мысль промелькнула в голове Сенлина: «Значит, Голл был прав. Все-таки дело закончится виселицей».
– А вы те двое, что поймали беглеца, да? – сказал Марат, переводя взгляд с Финна Голла на Джона Тарру; оба они в солнечном свете казались такими испуганными, что кожа сделалась пепельно-серой. – Как прошел путь наверх?
Властная версия гостеприимства, которую Сенлин наблюдал в Золотом зоопарке, по-видимому, все еще была очень важной частью спектакля лидера фанатиков.
– Хорошо, хорошо, спасибо, – сказал Тарру и добавил, пренебрежительно махнув рукой: – Впрочем, мы наткнулись на кота-трубочиста.
– Да, я вижу, что так и было. – Марат указал на рубцы на груди Сенлина. – Обычно эти отметины встречаются только на мертвых. Как же вы выжили? – Тарру ответил на ходском, и Марат сморщил лоб от удовольствия. – Да, конечно. Так и должно быть, ходдер Джон. Ходы умирают в одиночестве, но процветают как единое целое. Тогда, я полагаю, вы готовы получить награду?
– О, я уже получил ее. – Джон склонил голову. – Моя награда была дана мне Содиком в виде второго шанса доказать свою верность делу.
– Воистину, – сказал Марат, выразительно изогнув брови в сторону Голла. – Но ты, ходдер Финн, конечно же, не откажешься от оплаты своего труда! После всего, что ты пережил, сотня мин избавила бы тебя от страданий, не говоря уже о том, чтобы на толику уменьшить твои долги.
Сенлин затаил дыхание, гадая, что скажет его озлобленный спутник.
Финн Голл откашлялся:
– Честно говоря, награда, которая мне и впрямь нужна, – это увидеть, как Томаса Сенлина повесят и как его глаза вылезут из орбит. – Тяжесть веревки на шее Сенлина удвоилась. Голл продолжил: – Несколько месяцев назад меня загнали в лагерь фанатиков разъяренные должники, которые обвинили в своей несостоятельности мое несчастье. Это было нечестно, учитывая, что я всегда платил по долгам до того, как встретил этого человека, и он решил разрушить мою жизнь. – Голл сплюнул на землю у ног Сенлина. – Когда я присоединился к вашему делу, я сделал все возможное, чтобы забыть свое прошлое – стереть его слово за словом, как учил меня ходдер Содик. Мне нравится думать, что я делал успехи на этом фронте. Но потом я услышал, что ты предлагаешь награду за старину Тома, и это распалило мой гнев. Мне никогда не нужны были деньги, я лишь хотел посмотреть, как его вздернут. – Финн Голл указал на Сенлина, который выглядел так, словно у него что-то застряло в горле. – Взгляните-ка на его физиономию! И ведь он все знает. Я ему все откровенно рассказал. Я сам пригрозил убить его и избавить тебя от лишних хлопот. Я держал пистолет в руках, а его – на прицеле. Я чувствовал, как мой палец жмет на спусковой крючок. – Финн Голл подчеркивал каждое слово ударом кулака.
Сенлин краем глаза заметил, как напрягся Джон. Оставалось только надеяться, что друг не наделает глупостей. Не было никакой причины, по которой они оба должны были умереть сегодня. Голл вновь привлек внимание Сенлина громким смехом.
– Но знаете ли вы, что сделал этот человек? Когда кот-трубочист загнал меня в угол и начал облизываться, Том мог бы схватить наш рюкзак и убежать. Но старина Том не побежал. Нет, он остался и сражался. – Выражение лица Голла смягчилось. Его кулаки разжались, и он вытянул вперед ладони, подавляя свое негодование. – И тогда я понял, что он совсем другой. Он не тот человек, который сжег мою жизнь, так же как и я не тот человек, который сгорел дотла. Теперь он ходдер Том. А я – ходдер Финн.
Сенлин задумался, не ошибся ли Джон насчет актерских способностей Голла, или же он говорил от души. Карлик выглядел очень искренним, когда прибавил:
– Моя награда заключается в том, чтобы быть здесь, освободиться от своего гнева и лично встретиться с Королем Ходов.
Марат удивил всех своим смехом.
– О, я вовсе не Король Ходов! Нет, нет, я ходдер Люк для друзей и Марат для врагов. Нет, Король Ходов там. – Он указал на бездействующую осадную машину в дыре. Почувствовав удивление гостей, Марат пояснил: – Точнее, это будет Королем Ходов, как только его полностью укомплектуют экипажем.
– Я ничего не понимаю. Наш король – машина? – спросил Голл.
– Не совсем. Вы когда-нибудь слышали о крысином короле? – Новоприбывшие покачали головами, и Марат продолжил: – Иногда, если крысы вынуждены жить в слишком тесном пространстве, их хвосты запутываются и стягиваются узлами. Крысы, обнаружившие, что они связаны с братьями и сестрами, оказываются перед выбором: они могут научиться думать, координировать свои действия и работать как единое целое или же умрут как единое целое. Это и есть крысиный король.
Сенлин подавил дрожь, увидев нарисованную Маратом картину. Он изо всех сил старался напустить на себя вид тупой, бездумной преданности, но хрупкая маска все время соскальзывала с лица. Он как будто пытался оседлать змею. К счастью, Люк Марат, казалось, не замечал его борьбы.
– Для работы нашей огромной машины требуется сто одиннадцать ходов. Каждая нога, каждая пушка, каждый шарнир должны управляться отдельным ходом, и всем им надлежит работать безупречно в унисон. Мы пойдем вперед как единое целое, победим как единое целое. Это и есть Король Ходов.
– А что ты собираешься с ним делать? – спросил Голл.
– Всему свое время, ходдер Финн, – сказал Марат и развел руками, словно на сцене. – Должен признаться, я могу понять, почему вы отчасти ненавидите этого человека. – Марат повернул кресло лицом к Сенлину. – После того как ты пренебрег моим гостеприимством и напал на моих последователей, я счел своим долгом получше изучить персону капитана Мадда. Когда я узнал, что ты побывал в Вертуне, я нанес туда визит. Как можешь себе представить, это был своего рода вызов для человека в моем положении – шагнуть к ней в ее сети, но у меня состоялся увлекательнейший разговор с мадам Бхатой. Когда-то ты был учителем.
– Да, был, – ответил Сенлин, уже не в первый раз жалея, что в прошлом не проявил большей сдержанности.
Марат широко улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. Почему-то Сенлин сомневался, что этот человек питается исключительно жуками.
– Скажи мне, ты скучаешь по нему? По преподаванию?
– Нет. Теперь я знаю, что мое образование было всего лишь накоплением пустяков и лжи – лжи, которую, стыдно сказать, я передал детям, лжи, которая открылась мне в самый неподходящий момент. – Сенлин до этой минуты выдерживал пронзительный взгляд Марата, но теперь уступил ему в знак смирения. – Признаюсь – я иногда скучаю по этому чувству безопасности, каким бы ложным оно ни было. Но я знаю, что именно мое ученое высокомерие привело меня сюда. Я чувствую себя муравьем, которого плотоядное растение приманило запахом нектара. Башня – это медовая ловушка.
– Плотоядные растения. Очаровательно. Ты не совсем забыл свое образование.
Сенлин поморщился:
– Это постоянная работа. Трудно забыть то, на обучение чему ушло полжизни.
– Верно для всех нас. А как же твои друзья, твоя команда? Что случилось с теми людьми, за которых ты был готов убить моих последователей?
– Не знаю, – признался Сенлин, слегка пожав плечами. – Я не видел их уже несколько недель.
Небо за спиной Марата как будто превратилось в фон на картине. Возможно, это был эффект круглого устья скважины, но Сенлин все больше чувствовал, как его поле зрения сужается, отсекая все, что окружало фанатика с золотыми ногами.
– Что ты делал в Пелфии?
– Кое-кого искал.
– А, точно! Мадам Бхата упомянула, что ты потерял… как же она сказала… молодую жену? Как ей живется в светском обществе?
– Светское общество! – усмехнулся Сенлин. – Я познал истинную природу вежливости. Быть вежливым означает критиковать, как другой человек произносит какое-нибудь слово или завязывает галстук, а затем молчать о том, как в уделе вешают бедняков. Быть вежливым – это иметь пылкое мнение о пьесах, актерах и выдуманных историях и никакого – о реальных трагедиях Черной тропы. Вежливое общество – это скопище очевидцев казни.
– Хорошо сказано, ходдер Том. Похоже, ты и впрямь преобразился. – Марат подпер кулаком подбородок и прищурился.
Сенлин чувствовал, что тиран раздумывает, верить или не верить врагу, который пришел к нему как друг. Марат все еще казался неубежденным, но Сенлин видел, что его сомнения постепенно рассеиваются.
– Я благодарен за то, что ты вмешался, когда ходдер Содик нуждался в помощи. Я слышал, что ты также пытался остановить расстрельную команду.
– Эти смерти на моей совести, – печально сказал Сенлин. – После того как ходдер Содик защищался от двух громил в переулке, ко мне пришли несколько констеблей. Конечно, я сделал все возможное, чтобы подорвать их расследование, но они все равно использовали меня как предлог для убийства невинных ходов.
Марат с глубоким вздохом откинулся на спинку кресла, положив руки на скромные подлокотники. Его лицо погрузилось в тень от сверкания протезов.
– Скажи мне, ходдер Том, какие у тебя долги?
– Вот, – сказал Сенлин и вытащил должок из-под веревки, висевшей на шее. – Открой его. Посмотри сам. У меня нет секретов.
По сигналу Марата охранник разъял кольцо, которым железная трубка крепилась к горлу Сенлина, и вручил маленький цилиндр хозяину.
– После этого пути назад нет, ходдер Том. Уверен в своем выборе? – Марат на мгновение задержался, чтобы посмотреть, не поколеблется ли Сенлин, но, когда тот остался непоколебим, сломал восковую печать ногтем большого пальца. Он отвинтил колпачок должка и извлек свернутый в трубочку клочок бумаги. Прочел ее и рассмеялся. – Ты хоть представляешь, что здесь написано?
– Нет, хотя я знаю, кто это написал.
– Ну, это пелфийский адрес какого-то герцога и обещание награды в двести пятьдесят мин тому, кто откроет должок и вернет его вместе с твоей отрубленной головой. У тебя пугающий талант наживать врагов.
– Он женился на моей жене, – сказал Сенлин, зная, что это будет откровением и для Тарру. Он отвернулся, чтобы друг не видел его лица, когда вслед за правдой прозвучит ложь. – Он сделал ее счастливее, чем я когда-либо мог. У нее есть богатство и слава, молодой и красивый муж. Она, конечно же, прогнала меня, а когда герцог узнал… ну ты знаешь, как он поступил – надел на меня клобук и прицепил к шее выкуп.
Марат поднял клочок бумаги, зажав его между пальцами. Записка затрепетала на поднявшемся ветру, и, немного подразнив его, ходдер Люк ее отпустил. Обрывок бумаги вылетел на свет дня и скрылся из вида.
– Мне кажется, наши с тобой хвосты спутались. Я ценю твою решимость, твои смирение и мужество. Я действительно их ценю, но… – Марат забарабанил длинными пальцами по своим бедрам, отчего раздался звон. – В последний раз, когда я вас видел, ты путешествовал с блюстительницей. Не могу поверить, что ты не диверсант и не шпион.
Сенлин даже не вздрогнул.
– Тогда я еще не встретился со Сфинксом. Это случилось позже.
– В самом деле? – Совершенное самообладание Марата, казалось, пошатнулось. Сенлин не был уверен, было ли это признаком тревоги или азарта. – Скажи мне, как он выглядит?
Очевидно, это была проверка, и все же что-то подсказывало Сенлину: он не должен открывать тайну лица Сфинкса, которое хозяйка Башни показывала столь немногим, а рассказать лишь о маске. Он описал ее лицо, похожее на серебряную ложку, змеящиеся черные одежды и удивительно переменчивый рост. А когда закончил, Марат нетерпеливо спросил, не заставил ли его Сфинкс подписать контракт.
– Да, я подписал контракт.
Марата, похоже, позабавила прямота признания и рассердил скрывавшийся в нем намек на лояльность Сенлина. Сенлин подумал, что Марат уже готов составить о нем мнение, так или иначе.
– Скажите мне, ходдер Том, в чем состояло ваше соглашение?
– Сфинкс обрел контроль над моим кораблем и моей командой – он был особенно заинтересован в том, чтобы взять под опеку годных для службы брата и сестру. В обмен я получил транспорт в Пелфию, несколько поддельных удостоверений личности, карманные деньги и возможность воссоединиться с женой. По крайней мере, я так считал.
– Похоже, довольно безжалостная сделка.
– Особенно учитывая тот факт, что Сфинкс наверняка знал, как обстоят дела. Он знал, что моя жена никогда больше не бросится в мои объятия и не назовет меня мужем. Сфинкс знал все о сказочной новой жизни, которую она вела, и, вместо того чтобы предупредить меня, вместо того чтобы честно рассказать о моих унылых перспективах, он воспользовался моей надеждой. – Сенлин сделал вид, что подавляет рыдание, а затем повысил голос, изображая гнев. – Теперь у меня нет ни корабля, ни команды, ни друзей, ни жены. Когда мы виделись в последний раз, ты сказал мне, что Сфинкс превращает каждого встречного либо во врага, либо в машину. Так вот, я – не машина!
Марат улыбнулся с отеческим терпением:
– А что бы ты сделал, если бы снова увидел Сфинкса?
– Я бы вытащил червяка из норы и понаблюдал, как он съежится на солнце.
– Ты бы убил Сфинкса?
– Без сомнений. А потом я бы вбил в землю этот жалкий гробовой гвоздь – Башню.
– Приди, Король Ходов, – сказал Марат.
– Приди, Король Ходов, – произнес Сенлин, как попугай.
Марат сделался похож на человека, принимающего теплую ванну. Он вздохнул и сказал:
– Я хочу научить тебя одному слову. Это будет твое первое слово на ходском языке. Слово «мхул-ки».
– Мхул-ки. – Сенлин сделал вид, что смакует каждый звук. – Что это значит?
– «Тот, кто открывает небеса». Мхул-ки: это то, что мы есть, и это то, что мы будем делать. Мы сорвем облако с вершины Башни и выставим Сфинкса на всеобщее обозрение.
Марат протянул руку и произнес непонятную команду. Обнаженный по пояс телохранитель вытащил длинный нож из ножен на бедре и вложил обмотанную проволокой рукоять в ладонь хозяина.
– Иди сюда. Позволь мне освободить тебя. Боюсь, тебе придется встать на колени, потому что я не могу стоять, – сказал Марат.
Сенлин опустился на колено у подлокотника кресла и подставил Марату горло.
Повелитель фанатиков приложил клинок к шее Сенлина и задержал его там.
Сенлин представил себе Марию, идущую впереди него по зеленой горе, и круглое лицо их дочери, глядящей большими глазами, как он спотыкается, пытаясь успеть за ними обеими.
Марат дернул ножом, и петля упала с шеи Сенлина.
– У тебя длинные волосы, ходдер Том. И ты седеешь. Позволь мне облегчить твою ношу.
Марат повернул голову Сенлина с мягкой властностью цирюльника и приставил нож к его виску. Он начал срезать волосы до самого корня, стирая следы многих сезонов жизни Сенлина. Ветер пустыни всколыхнулся и унес его пряди прочь.

Благодарности

Я переписал значительную часть «Короля отверженных», когда моя жена Шэрон была беременна нашим первым ребенком. Постоянную поддержку, которую она оказывала мне в течение этих месяцев, превзошло только терпение, которое она проявила после рождения нашей дочери Мэдди, когда мне приходилось на протяжении часов и недель изолироваться, чтобы поработать над черновиком. Книга не была бы закончена, если бы Шэрон не настаивала на том, чтобы я вернулся к работе, даже когда наше чудо ворковало, плакало и росло. Я также хотел бы поблагодарить моих родителей, Барбару и Джосайю, и родителей Шэрон, Кэрол и Боба. Я должен поблагодарить их за многое, но особенно – за поддержку Мэдди и Шэрон. Моя сестра Джесси была замечательным источником вдохновения и понимания на протяжении этой одиссеи. Она летала через всю страну, чтобы приготовить нам печенье. Оно было восхитительным.
Я должен поблагодарить моих редакторов в «Orbit Books», Брэдли Энглерта и Эмили Байрон, за помощь в завершении этой книги, которая оказалась бы намного хуже, если бы не их вмешательство и руководство. Я также хотел бы поблагодарить моего агента Иэна Друри и всех чрезвычайно полезных сотрудников «Sheil Land Associates» – особенно Люси Фосетт и Гею Бэнкс – за их работу по расширению моей аудитории.
Писательство – одинокий труд, но, к счастью, я нашел сочувствие и поддержку от сообщества видных и талантливых писателей, включая Джонатана Френча, Дирка Эштона, Бэйрда Уэллса, Бенедикта Патрика, Тимандры Уайткасл, Дэвида Бенема и Фила Такера, а также многих, многих других. Если вы не знакомы с их трудами, я бы посоветовал вам их отыскать. Они заслуживают вашего внимания. Конечно, без восторженного одобрения Марка Лоуренса ничего бы этого не произошло. Я в неоплатном долгу перед ним и его великолепной кампанией по продвижению фэнтези-самиздата «Self-Published Fantasy Blog-Off». Он изменил траекторию моей карьеры и жизни.
И огромное, огромное спасибо моим читателям и поклонникам. Ваши личные заметки, вдумчивые комментарии и щедрые отзывы согревали мое сердце, когда оно остывало, и поднимали мой дух, когда он был в упадке. Успех серии – это прямой результат вашего стремления поделиться своим удовольствием от этих книг с другими читателями. Я очень благодарен вам за поддержку.
Эта книга посвящена Уильяму Барберу Бэнкрофту, моему дяде, который скончался в 2004 году. Барбер познакомил меня со многим из того, что сформировало мое ви́дение, включая произведения Фрица Ланга, Т. С. Элиота, Гертруды Стайн и Жака Дерриды. Барбер учил меня, что хорошему писателю требуется нечто большее, чем стиль, знание теории и поэтичность. Хороший писатель, по своей сути, является продолжателем традиции рассказывания историй, что вполне уместно, потому что я никогда не встречал более занимательного и энергичного рассказчика. Выдающийся писатель и непревзойденный учитель, Барбер обращался со мной как с равным, когда я им не был, и вел себя так, словно я талантлив, когда это было не так. Он побудил меня начать и не сдаться. Я бы не стал таким писателем, как сейчас, если бы не он.